Яркие краски

Антон сидел в своей комнате, мягко выводя карандашом линии портрета. Пару секунд и любимые глаза показались на листе бумаги, а спустя еще пару минут и весь набросок оказался на шершавой поверхности. Антон отодвинул от себя альбом с плотными листами и вновь вгляделся в то, что только что написал. Человек сидел боком, но повернул голову, подпертую широкой ладонью, в сторону художника, а после и того, кто этот рисунок сможет узреть. А не сможет никто. Антон это прекрасно понимал и странная горечь вперемешку со спокойствием давно поселилась в его сердце. Только он увидит растрепанные отросшие волосы, только он заметит слабую полуулыбку, только он взглянет на эти полуприкрытые красивые глаза. Рома, а именно он и был написан молодым художником, стал для Антона музой, более того был ею уже очень-очень долгое время. Возможно, что даже с первой встречи, когда про себя Антон отметил портретичную внешность нового друга. Если тогда Антон только подметил, то стоило Роме начать взрослеть, как его внешность приобретала все новые и новые уникальные черты, хотя, возможно, это Антон стал его тщательнее рассматривать. Темно-каштановые волосы, но, если присмотреться, то можно заметить, что некоторые прядки, то ли выгорев, то ли от природы были чуть светлее остальных. Глаза тёмного оттенка зеленого разбавлялись древесно-карим у самого зрачка. А летом Антон заметил сотни мелких веснушек, появившихся на слегка смуглой коже из-за солнца. Но последней каплей перед погружением в море красок и рисунков стал нос с горбинкой. Эта особенность внешности приводила художника в восторг, ведь такая маленькая деталь делала внешность человека уникальной. Стоит ли говорить, что, если дело касалось внешности, то Антон не забывая, расхваливал эту изюминку, смущая одноклассницу Настю, которая своим носом была недовольна, что готова была даже на операционный стол лечь? Так что, только Антон заметил этот маленький бугорок на до этого казавшимся ровном носу, как в тот же день он наконец-то нарисовал свою музу. С тех пор прошло много рисунков, на которых Ромка был запечатлен в самых разных позах и в самых разных техниках. Стоит лишь открыть какой-нибудь из альбомов, спрятанных под кроватью, как можно увидеть его и простым карандашом, и цветными, акварелью и гуашью. Вот он во весь рост, а вот только по плечи, а тут и вовсе только отдельные части тела. Было пару рисунков в реализме с темными цветами, присущими их посёлку, но Антону они не нравились, и так он рисовал редко, отдавая предпочтение цветам. Как же он обожал яркие краски! Вместо реалистичных цветов он использовал яркие, делая ими и тени и оттенки. Да, бывало, что Ромка становился синим с розовыми волосами, но зато как передавались эмоции! Антон их улавливал, видя перед собой свою музу, а потом с точностью переносил на портрет, делая его ярким и неповторимым. Как Ромка… Спустя какое-то время Антон понял, что Ромка-то привлекал его не только как муза, но и как парень, ведь он стал улавливать не только внешность, но и характер, предпочтения и весь внутренний мир, что не мог не понравится Антону, влюбляя. Сначала это вызвало панику и отвращение к себе, и Антон перестал и рисовать его, и проводить с ним такое же количество времени. Но, не выдержав и неделю, смирился и с любовью, и со всеми вытекающими из нее последствиями. — Ты, — говорил он тихо только что нарисованному наброску в своих руках, — будешь нежным и тихим, как это утро. Антон улыбнулся в ответ той полуулыбке, что смотрела на него с бумаги, а потом, загрустив, отбросил его в сторону. «Завтра дорисую, а то без настроения нельзя – сухо выйдет», — как галочку, отметил у себя в голове, смотря на белый потолок.

***

Темное зимнее утро понедельника сразу испортило настроение Антону, необходимому вставать и смиренно топать в надоевшую школу. Только он вылез из-под одеяла, как его обдало холодом, заставляя покрыться мурашками. Растирая плечи, он пошел сначала согреваться в ванной, что делал каждое холодное утро, а потом скромно завтракать остервенелой манкой, приготовленной мамой. Прямо сейчас он жутко завидовал внезапно заболевшей сестре, что в данный момент мирно посапывала в своей комнате. Пробираясь через сугробы, Антону хотелось только спать. Мороз всегда действовал на парня усыпляюще, а настроение становилось апатичным из-за стоявшей в лесу, через который он шел в школу, душащей темноты. И только одна мысль заставляла его, несмотря на отвратительное, впрочем как всегда, утро, идти в объятья учителям. Рома. Он снова будет озарять грешного Антона своей красотой и уникальностью, подталкивая к написанию все новых и новых портретов. Может быть сегодня блондин даже решится попросить его о том, что вертелось на языке, но никак не хотело вырываться изо рта. Попросить Рому встать для него в какую-то позу или, хотя бы, разрешить сесть перед ним с альбомом, желая запечатлеть его в любом виде, но в живую — несбыточная, из-за стыда и смущения, мечта. Так что Антон надеялся лишь на то, чтобы набраться «референсов» любимого лица, а дома уже перерисовать запоминающиеся сцены, разукрашивая в тон кипящим внутри эмоциям. В таких раздумьях он и дошел до школы, освещенной теплым светом ламп, горящих внутри, и поспешил внутрь такого скучного, но, к счастью, теплого места. Проталкиваясь через шумяще-копошащуюся толпу школьников всех возрастов, он сдал верхнюю одежду и, поправив круглые очки, направился к классу биологии — первому сегодняшнему уроку. В кабинете было от силы семь человек, ну а что он хотел? Десятый класс, а значит, что большая часть класса опоздает, и повезёт, если вообще явится. К сожалению, и Ромка состоял в этой обширной части класса, так что Антон уселся за четвертую парту третьего ряда один. Вместе они начали сидеть только в этом году, когда Бяша —третий участник их разносторонней компании уехал учиться в город после девятого. Антон думал, что и Рома последует его примеру, но тот, движимый своими тараканами, остался до одиннадцатого, как и сам блондин. Так что парту теперь они делили вдвоем. Биология прошла непривычно спокойно, так как злую и вечно всем недовольную Ольгу Леонидовну заменил математик, так что настрой Антона приподнялся и он был во всеоружии, предвещая физику. К самому началу второго урока наконец подлетел опоздавший и явно недавно проснувшийся Ромка. — Хэй, Тоха, — он стремительно подлетел, ударив друга по спине, да так, что Антоновские очки чуть не оказались на холодном полу холла, — извиняюсь за опоздание, но, погодь, такая новость! Вчера, короче, с матерью ездили в музей с такими ахуенными картинами! Антон будто наяву видел, как глаза Ромки превращаются в две огромных мерцающих звезды. Несмотря на свой быдловатый характер, да и привычки, Рома обожал искусство. Нет, он не тот человек, который будет часами слушать рассказы старых экскурсоводов, с умным видом рассматривая экспонаты, а тот, кто быстро пройдёт все залы с картинами, при этом успевая разглядеть каждый мазок, каждый штрих художника, а потом выльет весь набравшийся вагон восхищения, на первое попавшееся знакомое лицо. — Про художников и названия не спрашивай, все равно не ебу, — после глубокого вдоха он продолжил свою пылкую тираду, — там это та-а-ак роскошно выглядит. А люди-то, люди, какие красивые! Смотришь на эти мазки и — хоп! — все эмоции разом ловишь. Блондин слушал его вполуха, больше наблюдая за ним самим, за тем, как эмоции отражались на его лице, как брови взлетали то вверх, то вниз. «Нарисую, — Антон уже начал примерно представлять новую работу, — будет ярко, чтоб прям эмоции рекой!» —… Эх-х, вот бы и меня кто-то вот так вот нарисовал. Антон, слабо улыбаясь своим мыслям, не сразу понял смысл последней сказанной реплики, а потом понял. И еще позже осознал — «Это мой единственный шанс!» Единственная возможность, чтоб Рома встал для него в какую-нибудь позу, позволяя себя написать. Но потом стушевался. Перебирая все варианты предложения в своей голове, он понял, что звучать будет очень жалко и навязчиво. И, к тому же ни красок, ни холста, у него сейчас просто-напросто нет. Но, блин, ведь это его первый, и возможно последний, шанс. Однако, стоило Антону набрать в легкие воздуха и открыть рот, как прозвенел звонок, и Ромка утянул его в класс.

***

Поникший Антон сидел на истории и, слушая рассказ престарелого учителя, выводил на полях тетради чьи-то кисти рук. Он определенно знал чьи эти руки, но другим об этом знать необязательно. Задремавший Рома внезапно вздрогнул и проснулся, посидел, вяло рассматривая окружающую обстановку в поисках изменений, и уткнулся глазами в тетрадь блондина. У того по спине прошел жар от волнения, но он продолжил вырисовывать линии, как ни в чем не бывало. Наконец одолевший дремоту брюнет вдруг резко распахнул глаза и ударил ладонью по лицу. Несколько одноклассников обернулись к ним, но увидев жесты Антона, мол «Нечего тут смотреть, занимайтесь своими делами», отвернулись обратно. Рома же посмотрел на Антона, и в его глазах было то же восхищение, что было на перемене перед физикой. — Ебать, я дебил, Тох, — он заговорил шёпотом, наклоняясь к соседу и за затылок притягивая и того поближе, дабы их разговор никем услышан не был, — забыл, что ты у нас златорукий художник. Слушай, нарисуешь меня по-братски, а? Если есть просьба какая-то взамен, то говори! Антон смотрел в его глубокие глаза и не находил в себе силы отказать. Да и не хотел. Но блондин все тянул, заглядывая в эти умоляющие глаза, будто светящиеся изнутри. — Ладно, без проблем. И мне заодно практика будет. Но, — да, Антон хотел сначала ничего взамен не просить, но потом передумал, мало ли как-нибудь пригодится, — с тебя желание. Одно. И сроки его загадывания неограниченны. Рома сначала задумался, а потом расплылся в хитрой улыбке, отвечая на ухмылку Антона. Блондин старался держаться гордо, хотя внутри был готов скакать по всему классу, ведь то, что он считал невыполнимым, невозможным, вдруг — раз! — и сбылось. — Умеешь ты цену набивать, Тошик, — Рома, едва дотянувшись, потрепал его по голове, взъерошивая волосы, — Но меня таким не запугаешь! Так что где и когда встречаемся? — Так, ну, блять, я с собой почти ничего не брал, — Антон начал теребить край рубашки, начиная вновь чувствовать смущение, — давай, тогда, я тебя примерно зарисую в альбоме, а потом дома перерисую на холст и красками. Не против? — Не-не, конечно, без проблем. Тогда предлагаю на большой перемене, в искусств. — По рукам! И Антон моментально протянул свою холодную руку под парту, тут же ощущая кожей тёплую и шершавую.

***

Антон шел по заполненным коридорам школы, спеша занять вечно пустующий класс искусства, где они очень часто тусовались с Ромкой. Этот класс раньше был занят художественным кружком, в котором состоял и сам блондин, но два года назад учительница ушла на пенсию. Класс, обставленный по всему периметру мольбертами, учителя стали использовать как склад, а ученики — как место, где можно потусить на перемене вдали от чужих глаз. Антон часто видел, как перед началом урока здесь укрывались парочки всех возрастов и молился, чтоб, идя туда на перемене, не напороться на «следы» их любви или на них самих. Залетая в класс и не видя каких-либо людей, он успокоился, отдышался и принялся готовится к торжественному мероприятию — написанию портрета. Только он достал из рюкзака альбом, как в класс влетел Ромка, задержанный учительницей, которая вновь причитала на невнимательность брюнета. — Ух, Галинка-то жжет, — Рома закинул полупустой портфель к стене, подходя к Антону, — ну, художник, что делать то? Блондин смотрел на друга и будто видел тот мандраж, что кипел внутри Ромы, заставляя неловко переминаться с ноги на ногу и судорожно поправлять волосы. — Вон там сядь, — Антон, не желая мучить и без того напряженного Рому, указал ему на стоящий в центре класса стул, — сядь, как тебе удобно. Сейчас подойду. Достав все, что было необходимо, а точнее, то что было из необходимого, Антон уверенно пошел к брюнету, делая вид, будто его ничего не смущает, а эта ситуация абсолютно привычна для обоих. Рома же, напряженно сидящий на стуле, даже не старался делать вид, словно не ожидал этого весь урок. Блондин передвинул один из стульев, ставя его напротив новоиспеченной модели и, сев на него, оценивающе посмотрел на Ромку. — Ром, ну чего ты так напрягся то? — Антон тыкнул в сторону брюнета карандашом, начиная входить в роль, — Одну руку закинь на спинку, вторую на ногу, таз чуть сдвинь к краю… Ох, минутку. Антон встал и направился в сторону Ромки. Подойдя к нему, начал двигать конечности Пятифана, попутно бормоча про лишнюю напряженность. Где-то на середине процесса, Антон понял что делает, и как несвойственно ему самому прикасается к хулигану, но, смутившись, все равно продолжил свою работу. А Рома постепенно все же расслабился, получив пару легких ударов по напряженным частям тела. — Бля, Тох, а что не так с этой «напряженностью»? — последнее слово он так интонационно исковеркал, словно показывая все свое недовольство тем, что Антон сейчас им чуть ли не помыкает. — Иначе кукольно получится, — Антон, погруженный в процесс, не желал долго объясняться, — мертво. В картине не будет ни эмоций, ни жизни. Блондин отошел на два шага, наблюдая за тем, как Рома должен будет получиться, потом снова подошёл, поправил слегка волосы хулигана и с чистой совестью уселся на свое место, наконец беря в руки альбом и карандаш. Ощущая непонятно от чего взявшийся жар, он принялся вырисовать первые линии, смотря из-под опущенных ресниц на Рому. А тот и правда был как модель — красивый и спокойный, и только Антон до сих пор видел проблески волнения в его глазах. — А разговаривать можно? — увидев слабый кивок занятого Антона, он продолжил, — А чего не за мольбертом? Их так-то тут дохуя. — Ну и я как бы тут не с холстом, — блондин усмехнулся, не отрывая взгляд от листа, — Ты пока можешь что-нибудь рассказать, а то мне неудобно говорить. Только, ради бога, не шевелись! Рому дважды просить не надо, он тут же начал вновь рассказывать про свою поездку в город, про картины. Потом начал что-то говорить про учителей и пересказывать подслушанные у девчонок сплетни. Антон слушал его, ловя эмоции его голоса и отображая их в штрихах. Некоторые были резче и быстрее, некоторые плавнее и медленнее. Когда эскиз будущей работы был готов, блондин выставил руки вперед, проверяя на возможные помарки. Но так ничего и не найдя, жестом руки подозвал незатыкающегося Рому. — Нихуя себе! — в двух словах брюнет описал все свои эмоции. Художник лишь смущенно отвел взгляд с любимого лица обратно на картину. На скетче были только основные линии, да и то простым карандашом, но, все равно, это выглядело достаточно красиво и проработано. «А какая красота должна получиться, — Антон мысленно уже представлял готовую работу, — когда в цветах будет. Ярко и сочно!» — Так, ну дома я перерисую, — Антон помолчал, думая стоит ли предупреждать, но все равно сделал это, — Но я, если что, спешку в искусстве не терплю. Так что прости, если вдруг долго это все будет, — услышав бормотание друга, что «да, конечно, как тебе удобно…», он потянул его за предплечье к выходу, — Пойдём уже! А то через пять минут урок начинается. И вскоре они, ощущая радость от исполнения мечт обоих, вышли из класса, вновь попадая в душный коридор.

***

Всю оставшуюся неделю Рома бесил Антона извечными вопросами о прогрессе работы, да так, что художник не на шутку задумался, что брюнет с ним до сих пор дружит только из-за этого. Но потом понимая всю тупость такого предположения, отбрасывал его в сторону. А с тем, что работа затянулась, Антон категорически не соглашался: четыре неполных дня — еще быстро. Хотя, на самом деле, только три, так как в среду у него случилось незапланированные выгорание, что на портрет было тошно смотреть. Придя домой в понедельник, Антон сразу же быстро сделал всю заданную домашнюю работу, а после уселся за написание портрета. Взяв холст средних размеров и сев за подаренный на прошлое день рождение мольберт, он принялся за работу. На набросок он много времени не тратил, закончив его за час. Все оставшиеся время ушло цветопередаче. Портрет должен был получиться чувственным, чтоб Рома посмотрел и сразу ощутил то же, что и в то утро. Кисть двигалась плавно, но чётко, нанося слои все новых и новых цветов. Иногда Антон отходил от картины и стоял по часу, продумывая следующий мазок. Красный, синий, зеленый — все цвета ложились, следуемые руке художника, и приносили картине живость. Некоторые мазки получались неравномерными, выделяющимися на фоне остальных. Какие-то были квадратными, круглыми или треугольными. Одними кистями Антон делал тонкие линии, другими — широкие и толстые. Картина получалась разносторонней. Она показывала весь спектр возможного, не зацикливаясь на плавных переходах или четких линиях. И этим-то она и нравилась художнику. Разная, яркая и непохожая на другие она вызывала у Антона гордость за свое незаконченное детище. В четверг он совершал последние штрихи, рисуя мелкие детали. В этом уголке напишет много маленьких точечек, а в том выведет небольшую сеточку. Когда Антон наконец увидел законченный шедевр, то самолично ощутил то, что тогда ощущала его «муза». Оставив картину сохнуть, он быстро помылся и, выжатый, будто лимон, отправился высыпаться перед торжественным вручением.

***

На следующий день Антон поднялся подозрительно легко, и настолько этому удивился, что в страхе пошел проверять время, боясь, что проспал. Однако он проснулся даже раньше положенного, так что утро провел без обычной спешки. С трудом уместив картину в портфель, он наконец вышел из дома. Уже подходя к зданию, Антон заметил переминающегося Ромку, стоящего под уличным фонарём. — Ну? А сегодня-то готово? — Рома вновь начал канючить на злополучную тему их недельного разговора. — Угадай, — Антон хитро улыбнулся уголками рта, поглядывая за хулиганом, у которого со скоростью света менялись эмоции: от надежды до разочарования, — на твое счастье — да! Видя как Рома чуть ли не подпрыгнул от радости, Антон и сам не смог подавить счастливую улыбку. В последний раз так его рисунку радовалась только сестра, когда просила нарисовать очередного динозаврика. — Ну доставай тогда, и я, наверное, прогуляю первый урок. Отнесу тогда домой, чтоб в шарашке с ним не таскаться, — Рома в нетерпении поглядывал на суетящегося Антона, — Ты, кстати, желание придумал? — Нет еще, жди, — Антон наконец выпрямился, держа перед собой картину, но так, чтобы к Роме она была тыльной стороной, — Держи, надеюсь понравится… Антон, чувствуя, как вновь к щекам приливает кровь, следил за Ромой, оборачивающим холст. Блондин видел, как сильно у него горят глаза в предвкушении, но потом Рома увидел работу… Глаза сразу померкли, а губы опустились, удерживаемые теперь не эмоциями, а только мышцами лица. Антон почувствовал ком в горле, видя такую реакцию друга. Что это было? Ужас? Разочарование? Отвращение? Чем бы эта эмоция не оказалась, но Рома очень быстро подобрался, стараясь скрыть все, что чувствовал. — Ва-а-ау, — он старался, как мог использовать все свое актерское мастерство, чтобы замять ситуацию. Но Антон видел, нет, он чувствовал, — Это… не совсем то, что я ожидал. Ярко так! Не, круто, конечно, ахуенно даже… Так, я домой, отнесу и ко второму буду. Антон смотрел вслед стремительно удаляющемуся другу и не знал, что делать. Что чувствовать. Как жить-то дальше? А рисовать он теперь вряд ли вообще сможет. Все, чем он горел, было оплёвано тем, кому посвящалось. Художник чувствовал горький вкус разочарования, который чувствовал каждый из них. Рома, потому что получилось не то, что он себе напридумывал, а Антон из-за слепоты Ромы. Антон разочаровался в своей музе. Он думал, что Рома, как и он увидит чувства, поймет их. А он только за реализмом и гонится. «Дурак. Не строй ожиданий — не разочаруешься» И Антон, наполненный горечью и болью, направился в школу, сдерживая позорные слезы.

***

Первый урок прошёл в забытье. Антон, не выходя из своих мыслей, бездумно писал конспект. Было до тошноты больно. Хотелось прийти домой, лечь под тяжелое одеяло и заснуть, забывая и Ромку, и этот позор. Ко второму пришел Пятифан. Почему-то в мыслях расхотелось называть его Ромкой, музой или чем-то еще более слащавым. Рома сел рядом с Антоном, кинув короткое «Даров» и… все. Между ними выросла банальная стена. Оба чувствовали себя неуютно, не так как раньше, когда даже тишина была комфортной, и они просто наслаждались друг другом. Сейчас хотелось сбежать, не находиться рядом. Дискомфорт проникал под кожу, сковывая дыхание. А в голове, тем временем, прокручивались события утра, из-за которых Антон начинал мелко дрожать от пробегающих мурашек. Спасибо начавшемуся уроку — художник все-таки смог отвлечься. Так день и начался: от урока до урока, а на переменах Антон старался находиться где угодно, но не рядом с ним. Однако, всему было обязано стать еще хуже, когда подошла она. Полина Морозова — отличница и любимица учителей; первая скрипка школы. К большому Антоновскому сожалению, ее «таланты» на этом не ограничивались. С седьмого класса она рьяно начала увлекаться искусством. Антон еще полгода гадал, зачем оно ей, почему решила, а потом забил. Ну пусть уж девочка побалуется, коли на жопе ровно не сидится. Ее картины всегда вызывали в Антоне лишь скепсис, несмотря на хвалу преподавателей. И даже если блондин смирился с этим минусом, то другой не шел ни в какое сравнение с предыдущим. Ромкина заинтересованность в ней… Как же Антон бесился, стоило Пятифану только начать восторгаться ее утонченностью и талантливостью. Хотелось подорвать все здание к чертям, чтобы все горело, как и жгучая ревность в нем. Потом эта ревность стала больше отчаянной. Не хотелось ничего сжигать, портить, а только плакать. Они, будто желая Антону боли, стали чаще видеться, гулять до темноты, обниматься, прижимаясь друг к другу. А Антон смотрел на них, и ему было больно. Он ревновал, но сил бороться не осталось. Да и стал бы он? Что бы Ромка с ним сделал, если бы узнал про чувства блондина? Избил бы. Не меньше… А потом вдруг все прекратилось. Они практически не разговаривали, чему Антон был до безумия рад. Нечего его музе стоять рядом с этой пустышкой. И все было также — они, походу, даже не вспоминали друг о друге — но и этому было суждено распасться, стоило Полине подойти к ним на очередной перемене, вырывая Антона из мыслей. — Ром, чего такой грустный? — Полина встала за ним, мягко массируя ему затекшие мышцы, проходясь от плеч до шеи. Антон в тот же момент почувствовал новую волну забытой ревности. — Да так. Не с той ноги, короче, встал, — Рома слегка поморщился, поддаваясь действиям девушки, которая, почувствовав, что можно, принялась еще сильнее давить руками. — Я тут услышала случайно, что ты хотел бы, чтоб тебя нарисовали… А я, сам знаешь, тоже картины пишу, так что, если хочешь… Полина мялась, делая вид, что такое предложение ей делать стыдно, но Антон слишком хорошо считывал эмоции, чтоб на это клюнуть. «Хотя, — он себя осадил, вспоминая, что каждое его действие основано на беспричинной ревности, — пусть делают, что хотят. Я в его жизни уже лишний». Рома же с прищуром посмотрел на девушку, а потом скомкано угукнул, давая разрешение продолжать. Наверняка чувствует какой-то подвох. И Антон понял. Это его вина. Не испорти он все своим «стилем», то Рома бы уже скакал вокруг девушки, одаривая ее вниманием. Но Антон поверил в себя. Полез, куда не надо. И себе не помог, и Роме хуже. Резко бросило в жар, капли пота пробежали по спине, а в горле образовался ком. И Антон, не слушая больше их разговора, выбежал из класса, сопровождаемый косыми взглядами одноклассников.

***

Антон вбежал в школьный туалет, тут же подставляя руки под холодную воду, а после и брызгая на лицо. Где-то в другой части школы прозвенел звонок, а значит шанс, что сюда кто-то зайдёт, крайне мал. Так что Антон, не стесняясь, сел прямо на пол, поджимая колени к лицу. Он, наверное, хотел бы сейчас просто расплакаться. Стало бы легче. Но не смог. Физически не смог выдавить из себя хоть одну слезинку, так что, отняв колени от глаз, просто уставился в одну точку, размышляя. А что в результате ответил Рома? Согласился ли? А заметил ли, что Антона нет на уроке? Почему то все Антоновские мысли неумолимо приходили к его красивому лицу. Не желая больше терять время, находясь в прострации, Антон поднялся и, шаркая, зашагал в медпункт. Антон собирался лишь соврать про боли в голове или животе, но градусник, который дала ему медсестра, показал тридцать восемь и три, шокируя и Антона и женщину. Та, не долго думая, написала Антону справку на освобождение, позвонила маме, сидящей с Олей на больничном, и отправила Антона за вещами и одеваться. Парень, немного помявшись у двери класса, все-таки решился зайти и сразу попался под недоуменные лица одноклассников. — О, Антон, а тебя то мы и ждали, — учительница химии нахмурила темные брови, — Ты где пропадал, Петров? Ее тон заставил Петрова поежиться. Хотелось ей как-то остро ответить, осадить вечно недовольную учительницу, но, сил что-либо делать не было. Так что он просто решил объясниться, как и было велено. — В медпункте. Вот записка, — Антон протянул ей необходимую бумажку, и, пока она читала, направился к своей парте, чтоб забрать рюкзак. Сначала он шел, смотря в пол, но потом не сдержался и направил свой взор на Рому. Он сидел напряжённый и будто бы не видел Антона, о чем-то размышляя. Только когда блондин наклонился за рюкзаком, он посмотрел на него и тихо спросил. — А как Полинка вообще рисует? Не видел никогда ее художеств, — видя озадаченного друга, он добавил, — Я, сука, все-таки согласился, но, честно, хуй знает, как она рисует. А то мало ли… Антон скривился. Последние слова явно про него. Стало снова до чертиков обидно. И больно. Рома даже не спросил о его самочувствие, не поинтересовался как дела, только Полина. Хотелось кричать и крушить. Хотелось плакать и биться в истерике. Много чего хотелось, но пришлось поступить по разуму… — Да я тоже, не то, чтоб видел каждую ее картину, — сипло проговорил Антон, — но вроде не плохо. Выглядит как фотография, но… — Правда?! Шикарно. — Он вновь потерял интерес к Антону, даже не дослушав про «но», обязанное изменить его мнение. Но Антон, почувствовав себя хуже, не стал о чем-то спорить, что-то доказывать, так что, пожав плечами, поднял рюкзак и закинул его на плечо.

***

По пути домой, Антон слушал маму, причитающую на него заболевшего, и чувствовал, что голова начинает все сильнее и сильнее болеть. Стоя в прихожей, она начала раскалываться, а в глазах резко темнело. Быстро дойдя до спальни и переодевшись, он плюхнулся на кровать и тут же погрузился в беспокойный сон. Ему снился яркий круговорот, состоящий и из любимых рисунков, не менее любимого Ромы и Полины. Отвратительной и надоедливой Полины. Во время коротких бодрствованих, предназначенных для приема горьких лекарств и пищи, он понимал, что думать о Полине в таком негативном ключе нельзя. Но он не мог. Полина была настолько идеальной, что бесила. Красивая, утонченная, умница-отличница, талантливая, добрая, скромная и в сотню раз лучше его самого. Да и в партнеры подходила Роме в разы лучше. Тоска медленно пожирала Антона изнутри. Хотелось взять в руки кисть и вновь нарисовать его, но блондин не мог даже встать с кровати. Рисование ему бы помогло, но пришлось довольствоваться шизофреническими снами, вызванными температурой и лекарствами. На четвертый день больничного Антон все же сел рисовать. И снова его. Но портрет вышел черно-белым, бесчувственным. Как бы Антон не пытался добавить картине живости и яркости, ничего не получалось. Будто назло. Так что потом он рисование забросил и оставшиеся дни пролежал пластом под одеялом.

***

Очередное утро понедельника далось не самым привычным подъемом. Антон, привыкший вставать из-за больничного в полдень, с трудом разлепил глаза. К его удивлению, в окна пробивались лучи солнца. Неужели уже так рано светлеет? В любом случае, настроение сразу же улучшилось, даже несмотря на противный мороз, не ушедший вместе с темнотой. Быстро собравшись, Антон вскоре уже стоял на крыльце дома, смотря на залитые рассветным солнцем сугробы, что переливались под лучами, будто обсыпанные драгоценной крошкой. «Улыбайся, нас муравью фоткают», — вспомнил Антон шутку от Варвары — веселой одноклассницы. Блондин и правда улыбнулся, начиная путь в школу. Только подойдя к школе Антон вспомнил, все то, что случилось до болезни. Захотелось схорониться заживо в этом блестящем снегу, лишь бы не пересекаться взглядом с темно-зелеными глазами. От волнения скрутило живот, а в голову упрямо лезли варианты их встречи, каждый заканчивающийся позором, ссорой или еще чем похуже. Идти куда-либо расхотелось, но, понимая, что пути назад нет, Антон все же зашёл в школу.

***

Рома зашел в класс перед третьим уроком, тут же выискивая кого-то взглядом. Но его попытки не увенчались успехом, и наткнувшись глазами на Антона, пошел к нему. — Привет болеющим! — Рома звонко приземлился задницей на стул, что тот заскрипел под напором далеко не маленького тела, — Сейчас тебя будем в курс дела посвящать. А то братан, а нихуя не знаешь! Антон улыбнулся, готовый слушать о, вероятно, каких-то очередных мутках хулигана. Однако, видя, как сильно засветились глаза Ромы, пока тот набирал воздух для рассказа, Антон сдал позиции, и вновь накатила волнительная тошнота. — Короче, помнишь я согласился чтоб Поля меня нарисовала, — Антон сразу захотел заткнуть уши, дабы не слышать о ней. И ее же сейчас восхвалять будут, а ему остается только молчать, понимая, где она, а где он, — И мы тогда потопали, значит-с, к ней домой. Ну и, тыры-пыры, нарисовала в общем. А та-а-ам! Шик да блеск! Вроде пару часов только просидел, а у нее реально — фотография, прикинь! Просто идентично, — последнее слово он сказал чуть ли не по слогам, показывая важность данного аспекта, — Быстро и реалистично! И мы, блять, теперь почти каждый день к ней ходим, а по выходным и вовсе от нее не вылезали. Я сижу, она рисует… И оба довольны. Чем больше Рома говорил, тем больше грустнел Антон. Все, что Ромка говорил, невольно ставилось в противовес Антону. Она нарисовала за пару часов — он за неделю. Она нарисовала реалистично — он будто палитрой в бумагу кинул. Вновь легкие сдавило от обиды, а к горлу подступил ком. Но Антон продолжал все так же спокойно улыбаться, слушая непрекращающийся рассказ друга. — У меня вся, — Рома сделал круг двумя руками, — комната обвешана ее рисунками. Надо обязательно, чтоб ты ко мне заглянул, покажу. Так, о чем это я? А, вспомнил! Просыпаешься, будто в музее —вокруг искусство. И, сука, вдохновлённым и веселым весь день ходишь. Эх-х-х, благодать! Рома закинул руки за голову, откидываясь на стуле, и только сейчас Антон заметил, что Рома до сих пор не разложил свои вещи, хотя урок должен начаться с минуты на минуту. И, не сдержавшись, все же сказал об этом другу. — А, — Рома виновато потер затылок, опустив глаза, — забыл сказать. Тох, не против если пересяду? Мы прост, пока тебя не было, с Полинкой ахуенно вместе уроки сидели. Так что сорри, не в обиду. Выбора Антону не оставили, но он, видя, что Ромка уходить не собирается, махнул рукой, мол принято, и уткнулся носом в учебник. Рома, не заметив очевидного намека, быстро встал и подбежал к Полине, которую он, видимо, и выискивал взглядом. Только она заметила Ромку, как улыбнулась и принялась что-то оживленно ему щебетать, периодически касаясь то его плеча, то руки. А Рома и не сопротивлялся, подставляясь под тактильности, отвечая и всячески показывая свою благосклонность. Идиоты.

***

День прошел в уже забытом с переезда одиночестве. Рома постоянно крутился с ней, подходя к другу только чтоб обсудить с ним Полиночку. Ах, какая она талантливая, замечательная и красивая! Какая художница! А игру на скрипке ее слышал? Обязательно, обязательно попроси ее сыграть! Делать ему больше нечего. Даже напоминание сходить к нему, про которое Антон уже и забыл, не прошло без напоминания Великой-и-Прекрасной. — Помнишь хотел тебе ее рисунки показать? – Антон вспомнил, тут же молясь, чтоб эту «встречу» Рома предложил перенести. Не повезло, — Типа прям щас. Так что собирайся. Жду тебя у ворот. Антон затравленно посмотрел на уже удаляющегося от раздевалки парня и представлял тот час-два, что он проведёт, слушая рассказы о Полине и видя ее картины. Идти за Ромой не хотелось, но шанса избежать наказания судьбы не было. Либо сейчас, либо завтра или в любой другой день. Что себя мучить? И Антон быстро застегнул куртку, выбегая из школы. И только он подошёл к воротам, как в него полетел клуб выпущенного дыма. С трудом сдержав кашель, он пошел за курящим дешёвую сигарету Ромой. Как и ожидалось, стоило Ромке докурить, и вновь полились рассказы о ней. Антон старался даже не вслушиваться, лишь периодически кивая и угукая на особо воодушевленные выкрики друга. Все его внимание теперь лежало не на Роме, а на окружающей обстановке. И как он раньше не замечал эти воздушные облака, темную зовущую глубину леса, присыпленную блестками снежинок? Антон улыбнулся зимней красоте, понимая что она сможет на какое-то время заменить ему музу. Да, это не то. Да, навсегда ничего не заменит его. И тут не только про место на холсте, но и про место в сердце. Рома оставил выжженную дыру пониманием того, что все то, что делал Антон ни ему, ни кому-нибудь ещё не нужно. Рисунки, как и чувства, не такие. Ненормальные. Они не подходят под рамки общества, а значит вредны и никому не нужны. Антон повернулся к Роме, который не прекращая рассказывал о ней. В том то и дело, что о ней. Не о нем. С ней ему будет лучше. Да уже сейчас он говорит о Полине так, будто в ней весь его мир. А он даже ему полноценным другом походу и не был. Всегда его братаном был Бяша, а Антон так, за компанию. И сейчас это и подтвердилось. Рома видел в нем лишь временное утешение, быстро заменив более перспективным вариантом. Закипевшая злость, уже не на Полину, а на Рому, быстро поселилась в груди, заставляя ту болезненно сжаться. Главное не сорваться, не показать эмоций. Просто улыбаться, слушать и идти. К Полининым картинам. Антон уже знал, что ощутит, смотря на них. Уже знал, что скрывается за загадочным «но».

***

В таких раздумьях Антон и не заметил, как они подошли к дому. Рома быстро открыл дверь, пропуская вперед Антона, а после зашел и сам тут же начиная снимать куртку. — У меня мама, если что, опять в командировке, так что не ссы, делай что хочешь, — Рома чуть ли не поволок Антона, приобняв того за плечи, — Давай-давай, погнали быстрее. Открывшаяся Антону комната ничем не отличалась от той, которую он видел до этого. Та же односпальная кровать напротив двери у окна, тот же деревянный стол у стены напротив, и ничем не отличающийся шкаф у двери. Все что изменилось — это изобилие картин, висящих между ярких плакатов. Картины. Несмотря на то, что Антон знал Полину и ее стиль, увиденное повергло его в шок. Все даже хуже. Везде Рома на одном и том же фоне, в одной и той же позе, и все, что менялось — это одежда. Даже видя улыбку на лице модели, картины вызывали лишь пустоту. Эмоций нет. Это бездушная фотография, сделанная искусно, но бездумно. Полина взяла и нарисовала так, как видит. А видит она лишь оболочку. Она не умеет считывать эмоции, не умеет их передавать. Антон повернулся к гордому Роме и пошел вдоль стены, разглядывая картину за картиной. Фотографию за фотографией. Но последняя заставила его поперхнуться и покрыться противными мурашками. Рома, на остальных фотографиях одетый практически полностью, тут изображался практически голым. Единственная составляющая этого «почти» — какая-то темная ткань, закрывающая пах. Антон, с распахнутыми глазами, уставился на Рому, а тот, видя озадаченность друга, принялся гордо рассказывать. — О, а это был наш эксперимент, — Рома закрыл глаза, вспоминая, — и, поверь братан, то что было после того, как она дорисовала, того стоило. Антон хотел выключить и мозг и сердце. Первый за то, как он вырисовывал все картины, а второе, за то, что болезненно сжалось. Теперь хотя бы понятно, чем был так занят Рома, пока он болел, пластом валяясь под одеялом… — То есть вы, — Антон, сдавленно бормоча, пытался найти подходящие слова, — вместе?.. — Ну тип того. Комок подошел ближе, и Антон принял решение отвлечься. Он вновь прошёлся взглядом по комнате, в этот раз замечая, что тут кое-чего не хватает. — Слушай, Ром, — Антон решил, что молчать не будет и спросит прямо. Даже если это неправильно или навязчиво, — а мою картину ты не вешал? Рома резко замер, забегав глазами. Волнение читалось у него на лице. Антона даже как-то забавляла эта картина, доставляя странное садистское удовольствие. Не одному же ему мучиться. — А-а-а, понятно, — Антон протянул максимально плавно и елейно, понимая, что яда в голосе он уже не сдержит. Да и не надо. К чему ему продолжать терпеть к себе такое унижение? Любить Полину можешь, но забывать его не смей. Не смей недооценивать. Не смей ставить кого-то в пример. — Я был о тебе другого мнения, Ром, — решил закончить все сразу, — Думал, что ты догонишь. Думал – со мной полетишь ввысь. Думал — поймешь, увидишь. Но ты слеп! Антон всплеснул руками, все больше и больше распаляясь. Он смотрел на нахмурившегося Рому, вздрогнувшего от последней строчки. Ему больно. Его принижают. Но жалости не осталось. Антон тоже человек. У него тоже есть эмоции, тоже есть чувства и гордость. Он не коврик, об который ноги вытер, а тот и радуется, что нужен. — Ты слепой, Рома, раз вдохновляешься этим, — Антон не сдержался и, сорвав картину со стены, швырнул ее на пол, — Она же даже не творец! Она копирщица. Она увидит, услышит и, да, повторит. Но она ноль в творчестве! — Заткнись! Я не хочу с тобой ссориться, — Рома наконец пришел в себя и теперь ожесточенно пошел в атаку защищаясь, — Иди угомонись и тогда продолжим с тобой говорить. — А ты меня не затыкай. Удобно, наверно, вот так забить на меня и мои чувства. Зачем же о таком париться? А ты послушай: мне обидно. Ты променял меня на это. На абсолютную посредственность. Да, она нарисует руки, ноги и оттенок глаз. Но сомненья и тревоги она ж не передаст! Это бездушные мазки на отъебись. И если ты видишь в этом какое-то ебанное чудо, то нам не о чем говорить! Антон развернулся и пошел обратно в прихожую, чувствуя, как гнев спадает, а на глазах выступают капельки слез. И только перед тем как выйти из двери на морозный воздух, он вспомнил про обещанное желание, которое так и не загадал. — И, Рома, помнишь про желание? – к счастью, идея пришла очень быстро, так что Антон, не задумываясь, озвучил ее, — Возьми тетрадь и пиши то, что чувствуешь, смотря на каждую Полинину картину. Может хоть так что-то да поймешь. Выдохнув, он ступил на мягкий снег, волоча ноги прочь от крыльца и места, куда ему больше не вернуться. От человека, к которому ему больше не вернуться. — Тох! Рома выбежал за ним, обеспокоенно смотря из-под тёмных бровей. Антон обернулся, посмотрел на него и улыбнулся. Искренне и ярко. Пока по щеке бежала остывающая на морозе слеза. — Ты ушел к «реалисту» — дурак, с ней и загнивай!

***

Рома лежал на кровати, вспоминая то, что сейчас произошло. Боги, какой же Антон истеричка! Сто процентов завтра, как миленький, вновь к нему подбежит. «Как ты?» и все вновь вернётся обратно. Думать о нем не хотелось, да и сил не было. Нет, а из-за чего он вообще сбесился? Художник из тебя никакой, значит – смирись, не твое. А Полиночка то как рисует… Рома вновь с обожанием посмотрел на один из своих портретов. Он, наверное, никогда не сможет ими налюбоваться. С трудом оторвав взгляд, пошел в коридор, где, недолго думая, набрал девушку. — Да? — из трубки донесся мягкий девичий голос. — Привет, Полиночка, — Рома говорил, как можно мягче, будто общается с ребенком, а не с любимой, — Ты не против, если я сейчас забегу? Порисуешь там меня… — Ой, Ромочка, — голос девушки будто светился, и Рома не сдержал улыбки, — конечно приходи! У меня, между прочим, снова дедушка не дома… И по-лисьи хихикнув, Полина сбросила звонок, оставляя Рому в томительном ожидании встречи. Какая же она все-таки ахуенная!

***

Рома приближался к дому, который за это время успел полюбить. Постучав пару раз и услышав заветное «Иду, иду!», он улыбнулся. Полина вскоре открыла дверь, представая перед парнем в коротком и тонком халатике. Рома почувствовал, как прилил жар, а внизу живота приятно скрутило, и приблизился, крепко обнимая девушку и целуя в мягкие губы. — Сначала позирование, — девушка плавно вывернулась из объятий и, щелкнув Рому по носу, прошла в комнату. Рома, будто собачка, проследовал за ней. Полина кивком головы указала на все тот же стул, используемый и в другие разы, и встала у мольберта с кисточкой. Поза тоже ничем не отличалась от предыдущих. Рома садился, как ему удобно, а Полине все равно. Как только Рома закрепился в одной позе, она начала сосредоточенную работу, периодически смотря на модель сквозь накрашенные реснички. Говорить она Роме строго-настрого запрещала, так что тот мог лишь любоваться девушкой, смотря исключительно прямо, ведь шевелиться ему тоже не разрешалось. Каторга какая-то… Но несмотря на такой, вроде очевидный минус, девушка смогла перекрыть его неоспоримым плюсом — скоростью. Уже спустя два с половиной часа портрет был готов, и она, вальяжно положив кисточку, подошла к Роме, усаживаясь к нему на колени. — Ты чего такой хмурый? — Полина прикоснулась аккуратным пальчиком к складке между темными бровями. — Да так, — Рома решил, что ей доверить можно, так что без зазрения совести принялся рассказывать, — с Антоном поругался. Ну и, на самом деле, похуй. Завтра помиримся. А если нет, то нахуя такая дружба? Девушка сначала посмотрела на парня озабоченно, но, услышав последнюю фразу, расслабилась и притянула Рому ближе, прижимая того к своей груди. — Хочешь помогу его забыть? Вместо ответа Рома страстно впился ей в губы.

***

Наконец Рома открыл дверь собственного дома. На часах уже около десяти, но волновало его не это. Картина. Он до сих пор ее не увидел. Как и всегда впрочем… Всегда Полина его сначала рисует, потом они переходят в спальню, и только у себя дома Рома видит то, что нарисовала девушка. Рома, развернул картину, завернутую в бумагу, и у него вновь перехватило дыхание. И от красоты и реалистичности полотна, и от воспоминаний. Вот таким его видела Полина все то время. Однако настроение омрачилось от воспоминания о желании. Антон мог что-нибудь поинтереснее придумать? Но все-таки Роман честный, и ответственный, так что он, недолго думая, пошел искать хоть какой-нибудь блокнот. Вскоре в ящике стола обнаружилась новая тетрадь по русскому. И почему он ее не использует? Уже неделю на листках пишет, беся учительницу. А, вот почему. Она просто в клеточку… Усмехнувшись, Рома уселся на кровать, думая что же написать. А точнее как. Нельзя же эмоции на бумагу перенести, только буквы. И, подумав пару минут, он начал: «08.02. Сегодня Поля снова меня нарисовала. Картина мне нравиться. А что еще писать? Рома сунул в рот ручку, покусывая ее, и пытаясь придумать. Когда смотрю на нее то испытываю воодушевление и восхищение. Особенно если вспомнить о том чо было после того как она дорисовала. Картина заставляет меня вспомнить об этом.» Рома облегченно выдохнул, когда дописал. Будто снова сочинение пишет, ей богу! Но тут зато все честно, а не вода для набора слов, как там. Куда-то отбросив тетрадь и поставив картину на стол, он быстро закончил со всеми делами и улегся спать. Ему завтра еще мириться.

***

К удивлению Ромы, Антон никак не собирался с ним разговаривать или мириться. Он спокойно сидел за партой, иногда переговаривался с Настей или еще кем, а на него даже не смотрел. Рома чувствовал горечь от понимания того, что его ожидания были разрушены. Благо Полина, сидящая рядом, разбавляла обстановку, развлекая Рому. Пару раз они на перемене уходили в класс искусств, дабы побыть с друг другом, и чтоб никакой Антон не задерживался в голове. Но Рома не мог отделаться от чувства, что он виноват. Но это же бред! К тому же идти и мириться первым у него нет никакого желания. Значит ли это, что все? Их пути разошлись? Неужели только из-за дурацкой картины? Поток мыслей вновь оборвала Полина, облокотившаяся на его плечо. — Ром, ты только не переживай, хорошо? — она не прекращала гладить ему живот сквозь ткань футболки. — Полиночка, ну ты чего? — Рома приобнял девушку, прижимая ближе, — Да пошёл он! Не знаю из-за чего это, но ты для меня важнее. — А как же «пацанов на сиськи не меняют»? — она вспомнила старые установки, которых придерживался Рома, будучи мелким пиздюком. Он низко рассмеялся на такой вопрос и поцеловал девушку в висок, игнорируя взгляды одноклассников. Полина тоже вскоре потеряла былую серьёзность и ярко рассмеялась в ответ.

***

—… Я тебе запрещаю! Рому окатила волна ярости и негодования. Да как она смеет?! Дура неощипанная! Уже прошло два месяца с начала их отношений. Апрель умело разгоняет мороз на улице, но только у них холода хоть отбавляй. Роме, в принципе, изначально все в их отношениях устраивало: и романтика, и секс, картины — все, что ему надо было на тот момент, у него было. Только тогда он не подумал про Полину, а точнее про то, какая она. И зря. С ней невозможно уживаться. Стоит им заговорить о чем-то кроме школы и картин, как у них неизменно начинается ссора. Все ей в Роме не нравится. И Роме было бы все равно, если бы не желание Полины его изменить. Она хочет переделать его под себя, сделать из него ручную собачонку. Но и он то не лыком шит, так что поводок всегда рвется с его гневными выкриками. Сейчас они поссорились из-за жанра фильма, как бы тупо это не звучало. Видите ли Полине не нравится, что он боевики любит. Как будто он критикует ее мелодрамы и исторические фильмы. — Это же сплошной мордобой! — она все не унималась, пытаясь доказать свою правоту, — Давай я тебе включу лучше свое. Тебе понравится, гарантирую. — Не надо мне твоего говна! — Он ожесточенно бился за свои права, — стану таким же занудой, как ты. Так себе перспектива. Девушка подавилась, дорисовывая портрет. Они традицию с ними не забросили, а картины уже висят по всему дому Романа, не помещаясь в его комнате. Полина молча дорисовывала картину, а Рома напряженно ждал следующего ее выпада, но она отложила кисточку, закончив, и подбежала к нему. — Ромочка, любимый, ну прости, — она вновь уселась к нему на колени. Рома хотел бы ее сейчас поцеловать, обнять и, как всегда, закрыть глаза на ссору. Но он понимал — так нельзя, им нужно поговорить и решить эту проблему. Избегание не поможет. — Полин, не думаешь, что нам надо бы все обсудить? — Рома посмотрел ей в глаза, пытаясь хоть так разгадать ее. — Чего тут обсуждать, Ром? — она прошлась рукой по его прессу, аккуратно опускаясь до бляшки ремня, — Предлагаю нам закончить этот бессмысленный спор. Он опешил смотря в ее глаза, закрытые пеленой возбуждения. Накатила не приятная истома, а отвращение. У нее вечный недотрах? Или почему она не хочет ничего обсуждать, желая переместиться в спальню? Рома молча поднялся вместе с ней, но не понес ее на кровать, а поставил на холодный пол, разворачиваясь в сторону двери. Пока он одевался, Полина молча наблюдала за ним, облокотившись на стену. Рома кивком попрощался с ней, открывая дверь, и только тогда она отмерла. Сбегала быстро в комнату и вручила ему полотно, завернутое в коричневую бумагу. Как обычно… С ней все, как обычно. Ничего не меняется. А если он и хочет что-то изменить то она против. Все их свидания это: рисование-секс-прощание. Осточертело. Рома ушел, даже не обняв ее.

***

Он вернулся домой. Как обычно развернул картину, но… не почувствовал ничего. Вмиг накатило отчаяние. Это же буквально единственное, из-за чего он еще был с Полиной. Этому нельзя пропадать! Хотя, смотря на прошлые работы, он что-то же испытывает. Почему же в этот раз все глухо? Рома судорожно принялся бегать по всему дому. Что случилось? Почему все не так, как всегда? Где воодушевление и восхищение? Он чувствовал их на каждой картине. Кроме новой. Там пустота. Это чувствовал Антон, придя к нему? Если да, то, блять, он был прав! Это не картина, даже не рисунок. Бесчувственная бездна, которая только высасывает из тебя все, оставляя пустоту. А что если..? Рома, будто в гипнозе, подошёл к кровати и достал из-под нее другую картину. Яркую. Будто частичка прошлого. Рома смотрел на нее и не мог оторвать взгляда. И это он считал всплеском красок, никчёмной кляксой? Да это же… Искусство. Лучшее. Рома ощутил то, что никогда не испытывал. Полинины картины после этой стояли где-то в стороне. Тут эмоции. Тут чувства. Тут живость. Там пустота. Там бездна. Там ни-че-го. Но все позитивные эмоции, закладываемые автором, померкли на фоне душащего одиночества. Зачем он его отпустил? Почему обидел? Почему ни разу не показал насколько тот ему важен? Антон. Тоха. Тоша. Хотелось прийти к нему, такому мягкому, красивому и доброму, и обнять. Может даже расцеловать. И все равно на всех! Пофиг на приличия! А что еще делать, если его чем-то тянет к нему? Полина не смогла повесить поводок, как бы не старалась. А он смог, даже не пытаясь. И именно сейчас этот поводок дернулся. Именно сейчас Рома отошел на предел. Именно сейчас нужно идти обратно. Но есть ли куда идти? Его, наверное, там не ждут и пнут, как дворовую шавку. Стоило Тоше уйти из его жизни, как она потеряла краски. Стала такой же, как Полинины рисунки. Рома и не заметил, что по щекам начали катиться слезы отчаяния, а глаза закрылись, перенося в мир снов.

***

Проснулся он в рекордные пол седьмого, но забил на школу. Она его сейчас ни капли не волнует. Там он наткнется на ненавистную ее и любимого его. Встал, позавтракал, оделся. И все это время на его лицезрел он сам, с картин смотря плоскими лицами. После настоящей картины эти все пустые. Безжизненные. Так что Рома их снял, пряча в чулан. Если получится, то отдаст Полине, а если ей не надо, то на топку. А из-за чего он вообще их так любил? Ответ пришел стоило только открыть тетрадь. «… с ней я воспоминаю… воспоминания о том чо было после…» Хорошо потрахались — вот и картина хорошей стала. Бред. И он велся на такие легкие манипуляции? Браво, Роман, браво. Тетрадь отправилась туда же, куда и картины. А на самое видное место он повесил его картину. Желание прийти к нему все увеличивалось и Рома понимал что, да, пойдёт. Хоть на колени встанет, хоть горы свернёт, хоть что сделает, лишь бы помириться. За раздумьями извинения он и не заметил, как школьное время подошло к концу, и вот уже Полина стучится к нему. — Ромочка, ты как? — она крепко обняла его, как только дверь была открыта, — чего тебя в школе не было? Заболел? Рома отстранился, не давая ей проверить температуру. Смотря на девушку сверху-вниз, он не понимал, как был с ней все это время. Она ж скучная, как история, и точно ему не подходит. — Я просто прогулял, — Рома покачал головой, даже не улыбаясь ей, — И мы расстаемся. Я тебя разлюбил. Картины можешь забрать. — Но я же так старалась! — Она еле сдерживала слезы, резко выступившие, стоило ей осознать смысл сказанного. — Над картинами, отношениями или над тем, чтобы сделать из меня песика на побегушках? — Вся скрываемая ненависть и обида вылилась на девушку потоком яда. — Над всем! Ты должен меня любить! Я же все делала! — Рома, улыбаясь ее слушал, — Да чтоб ты знал я тебе все это время изменяла с Денисом. Все, пошел нахуй, мудак! — А что поинтереснее придумать не могла? — Рома с издевкой ей крикнул вслед, — Ну и для того, чтоб ты, как человек, смотрящий мелодрамы, не разочаровалась: шлюха! Она показала ему средний палец и скрылась за деревом, а Рома взялся за дверной косяк, дабы не свалится от смеха. Как же стало легко! Осталось только одно: помириться. Он все исправит. Все будет, как раньше. А может даже лучше…

***

Рома вышел из школы и сразу заприметил блондинистую макушку. Антон подставил лицо апрельскому солнцу, спокойно улыбаясь. У Ромы сердце остановилось, глядя на него. Сейчас он подойдет и извинится. Он и так уже убегает от разговора около недели. Так что только Антон двинулся в сторону дома, как Рома последовал за ним. Скрываясь за деревьями и идя за три метра от Антона, он и не думал, что его заметят. Но стоило им войти в лес, как тот развернулся быстро подходя к Роме. А он обреченно застыл, чувствуя, что сейчас его отчитают и на этом все закончится. — Ты чего за мной следуешь? — Голос звучал тихо, но у Ромы сперло дыхание. Этот голос… сколько он его не слышал, — Ты серьёзно думал, что я тебя не замечу? — Тош, — Рома поднял голову смотря на Антона, — Прости меня, прости. Я такой мудак… Антон удивленно распахнул свои красивые глаза. Такие же зеленые, как лето. — Ты был прав: я слеп. К тому же туп и, вообще, обречён, Тош. Пожалуйста, прости меня. — Ром, ты серьезно? Ничего не болит? — Конечно серьёзно! Ты лучшее, что было в моей жизни, а я даже не говорил этого! Ты самый добрый, хороший, красивый, талантливый, — Рома самозабвенно перечислял и перечислял, замечая, как у Антона алеют щеки, — И картина твоя самая хорошая… Она теперь у меня на стене висит. Антон улыбнулся, тут же закрывая лицо руками. А у Ромы все внутри оборвалось от нежности к этому парню. — Ладно-ладно, прощен, — Антон сквозь улыбку выдавил эти слова, которые значили для Ромы слишком многое, — Ай, полегче, слон! Он тут же был заключён в крепкие объятья, пока Рома не переставал говорить «Спасибо», иногда добавляя различные комплименты. — Все, прекрати… Антон тихо пробубнил что-то еще, прижимаясь ближе и обнимая Рому в ответ. А он и последовал просьбе, лишь крепко держа своего Тошу в руках. — Ром, а ты не против, если я тебя еще раз нарисую? — шепотом выдохнул Антон куда-то ему в шею. — Для меня это было бы подарком... И Рома, не сдержавшись, поцеловал своего Тошу в затылок.