Джебисашвили, к доске!

Проверка, словно ураган, пронеслась над школой и утихла. Ничего компрометирующего не нашли. Репутация Ангелины Юрьевны лишь укрепилась, сияя теперь с удвоенной, холодной безупречностью. Но эта безупречность была выкована в аду самоограничения. На уроках она была с Линой нарочито холодна, поправляла ее строже, чем других, и ни один луч тепла не пробивался сквозь броню учительского долга. Именно в этот момент судьба, впервые за долгое время, подбросила им уголь. «*Мама уезжает в длительную командировку. Месяц. Я буду одна,*» — сообщение Лины было безэмоциональным, но Ангелина прочитала между строк и страх, и смутную надежду. Они не обсуждали это словами. Все решилось одним единственным вопросом Ангелины вечером того дня, когда мама Лины уехала: «*Ты поела?*» И вот она, Лина, стояла на пороге ее квартиры с небольшим рюкзаком, смотря на нее так, словно переступала не просто порог, а границу двух вселенных. — Заходи, — сказала Ангелина, и ее голос прозвучал хрипло. — Сними обувь. С этого началось их новое, странное сосуществование. Сначала это были просто вечера. Ангелина проверяла тетради на одном конце дивана, Лина делала уроки на другом. Между ними лежала подушка — символическая, но непреодолимая стена. Они говорили о книгах, о фильмах, о чем угодно, только не о том, что витало в воздухе густым, сладким и опасным запахом. Но стены не могли оставаться вечными в четырех стенах. Спустя неделю Лина пришла расстроенная, получив четверку за контрольную по алгебре. — Я же все знала! — с горечью произнесла она, бросая портфель на пол в прихожей. — Она просто придирается! «Она» — это была она, Ангелина Юрьевна. Та, что в школе. Ангелина, стоя у плиты, помешивала суп. Она даже не обернулась. — Ты перепутала знаки в уравнении. Я десять раз на уроке акцентировала на этом внимание. — Да кому нужны эти дурацкие уравнения! — взорвалась Лина. — Ты же знаешь, что я поняла тему! Глубже всех в классе, просто перепутала знак! Ангелина резко повернулась. В ее руке все еще была поварешка. — В школе я — Ангелина Юрьевна. И правила игры диктует она. Поняла? Лина сжала губы, ее глаза блестели от слез злости и обиды. Она резко шагнула к ней, через всю кухню, и остановилась в двух шагах, бросая вызов. — А здесь? Кто ты здесь? Здесь тоже диктуешь правила? Ангелина опустила поварешку. Воздух на кухне стал густым, как мед. — Здесь... — она сглотнула, — здесь правила мы устанавливаем вместе. — Я не хочу правил! — выдохнула Лина, и ее голос сорвался. — Ни здесь, ни там! Я устала! И тогда Ангелина переступила через последний барьер. Она закрыла расстояние между ними и взяла ее за лицо, как в ту ночь за чаем. — Тихо, — прошептала она. — Вся твоя злость, вся эта ярость — это просто страх. Боязнь потерять то, что едва успели получить. Лина не стала отрицать. Она просто прижалась лбом к ее плечу, и ее тело содрогнулось от беззвучных рыданий. Ангелина обняла ее, гладя по волосам, шепча утешения, которые не решалась произносить вслух все эти недели. С той ночи подушка с дивана исчезла. Их жизнь обрела новый, сюрреалистичный ритм. Утро начиналось с совместного завтрака, когда они были просто Ангелиной и Линой. Потом они вместе ехали в метро, но выходили из дома с разницей в пять минут, а за две остановки до школы Лина выходила, чтобы не идти на вход вместе. День они проводили как чужие. А вечером Ангелина возвращалась первой, готовила ужин, и дверь открывалась, впуская Лину, которая, переступая порог, словно сбрасывала с себя кожуру несчастной ученицы и снова становилась собой — живой, язвительной, невероятно талантливой и ранимой. Они смотрели фильмы, споря о режиссерских приемах. Лина читала вслух свои новые стихи, а Ангелина слушала, закрыв глаза, и чувствовала, как каждый слог отзывается в ней эхом. Они говорили обо всем. О детстве. О несбывшихся мечтах. О страхе старения и страхе не успеть. Однажды ночью Ангелина проснулась от кошмара. Ей приснилось, что их обнаружили. Что Лину выгоняют из школы, а на нее, Ангелину, показывают пальцем. Она лежала, глядя в потолок, и слушала ровное дыхание Лины из соседней комнаты. И тогда ее охватила не ярость судьбы, а странное, всепоглощающее спокойствие. Она тихо встала и подошла к дивану, на котором спала Лина. Лунный свет падал на ее лицо, разгладив все морщинки беспокойства. Она спала, прижав к щеке угол ее, Ангелиной, подушки. Ангелина поняла, что этот месяц не был просто передышкой. Это была репетиция. Репетиция жизни, которой у них, возможно, никогда не будет. И эта репетиция стала для нее дороже всей предыдущей, «правильной» жизни. Она знала, что командировка мамы скоро закончится. Что им снова придется вернуться к тайным встречам в библиотеках и украденным взглядам. Но что-то в ней безвозвратно изменилось. Раньше она боялась последствий. Теперь же она боялась только одного — вернуться в тот холодный ад, где они были чужими. Она наклонилась и, почти не дыша, поцеловала спящую Лину в висок. — Мы найдем способ, — прошептала она в тишину комнаты. — Я найду способ остаться с тобой. И впервые эти слова прозвучали не как надежда, а как обещание. Обещание, которое она намеревалась сдержать, чего бы это ни стоило. Их осажденный рай должен был стать крепостью.