Джебисашвили, к доске!

Командировка мамы Лины подходила к концу. В воздухе витала неизбежность возвращения к украденным взглядам и тайным встречам в библиотеках. Но Ангелина решила, что их прощание с «раем» не будет грустным. Оно должно стать гимном их чувству. Она все продумала до мелочей, как сложную математическую теорему, где каждая переменная вела к единственно верному результату. В пятницу, после уроков, она передала Лине через дневник, вложенный между страниц, сложенный квадратиком чистый бланк ответа родителям. На нем была всего одна фраза, выведенная ее твердым почерком: *«Жди меня в 19:00. Тепло оденься.»* Ровно в семь, оставив машину в соседнем дворе, она подошла к подъезду Лины. Та уже ждала ее внизу, закутанная в мягкий свитер, с горящими от любопытства глазами. — Куда мы? — прошептала Лина, едва дверь машины захлопнулась. — В никуда, — улыбнулась Ангелина, и в ее глазах играли загадочные огоньки. — И одновременно — в самое сердце мира. Она повела ее не в ресторан и не в кино. Она привезла ее в обсерваторию, что находилась на окраине города. Ангелина заранее забронировала приватный сеанс на вечернее время, зная, что в пятницу там почти не бывает людей. Их встретил пожилой смотритель, кивнул Ангелине, словно старой знакомой, и проводил их под самый купол, к огромному, устремленному в небо телескопу. — Как ты...? — начала Лина, ошеломленно глядя на громаду механизмов. — У меня есть свои тайны, — улыбнулась Ангелина. — Студентом я подрабатывала здесь экскурсоводом. Она что-то настроила, шепча что-то о координатах и светимости, и пригласила Лину взглянуть в окуляр. Лина ахнула. В черной бездне сиял ослепительный шар из миллионов алмазных искр, окруженный кольцом из растерзанного света. -Самый красивый космический труп. Расстояние до него — около двух тысяч световых лет. Свет, который ты видишь сейчас, покинул его тогда, когда на Земле только зарождалась Римская империя. Лина оторвалась от окуляра и посмотрела на нее. В полумгле купола, освещенная лишь тусклым аварийным светом, Ангелина казалась неземным существом, хранителем древних тайн. — Почему ты показала мне это? — Потому что на фоне этого, — Ангелина сделала жест, охватывающий все небо над ними, — все наши страхи, правила и «нельзя» кажутся такими смешными и мелкими. Наше существование — это статистическая случайность. А наша любовь — и вовсе чудо. Разве можно бояться чего-то, имея в запасе две тысячи световых лет красоты? Она подошла ближе, и теперь они стояли, почти соприкасаясь, в центре вращающейся вселенной, под куполом, усыпанным искусственными звездами. — Я хочу быть с тобой, Лин. Не в тайне. Не украдкой. Я устала от конспирации. — Но как? — в глазах Лины стояли слезы, отраженные от далеких туманностей. — Я не знаю. Но я готова искать решение. Как самую сложную теорему. Я готова бросить школу. Уехать. Все, что угодно. Лина не сказала ни слова. Она просто притянула ее к себе и поцеловала. Это был не стремительный, отчаянный поцелуй, как в кабинете, и не нежный, как дома за чаем. Это был поцелуй-клятва. Медленный, глубокий, безвозвратный. Поцелуй, в котором было все: и две тысячи световых лет, и страх расставания, и безумная надежда. Они стояли, слившись воедино, под безмолвным свидетельством звезд, и времени для них не существовало. Позже, вернувшись в квартиру Ангелины, они словно перенесли с собой часть космической магии. Они не говорили. Слова были лишними. Они раздевались медленно, при свете одной лишь настольной лампы, и каждый сброшенный предмет одежды был словно слой защиты, слой страха, который они оставляли позади. Ангелина вела ее в спальню, и ее прикосновения были такими же уверенными и точными, как ее объяснения на уроке. Но сейчас она объясняла не теоремы, а язык тела. Каждым движением губ, скользящих по ключице, каждым прикосновением пальцев к горячей коже она доказывала теорему под названием «желание». Лина отвечала ей с такой же безоговорочной доверчивостью, с какой принимала ее математические доказательства. Ее руки скользили по спине Ангелины, исследуя каждый изгиб, запоминая его, как аксиому. Дыхание сплеталось в единый ритм, тихие стоны были их формулами, а учащенное сердцебиение — неопровержимым доказательством жизни и любви. Впервые между ними не было ни учителя, ни ученицы. Были две женщины, отбросившие все условности в пылающем мире одной постели. Ангелина была нежной и властной одновременно, а Лина — плавившейся и отдающейся в этом пламени. Страх и неуверенность растворялись в жажде, в пограничной боли, сменяющейся непривычным наслаждением, в шепоте ее имени в темноте. Когда наступила разрядка, тихая и всеобъемлющая, они лежали, сплетясь конечностями, прислушиваясь к безумной дрожи, постепенно покидающей их тела. Лина прижалась щекой к ее груди, слушая бешеный ритм ее сердца, который постепенно успокаивался. — Я не знала, что так бывает, — прошептала она в темноту. Ангелина обняла ее крепче, целуя в макушку. — В любом доказательстве есть момент озарения, когда все элементы складываются в идеальную картину. Это и было твоим озарением. — А что будет завтра? — спросила Лина, и в ее голосе снова зазвучала знакомая тревога. Ангелина посмотрела в потолок, на котором дрожали отсветы фонарей с улицы. — Завтра, — сказала она твердо, — мы начнем искать выход. Вместе. А пока... пока у нас есть эта ночь. И я докажу тебе, что мы существуем, столько раз, сколько тебе будет нужно. И она снова поцеловала ее, начиная новое, не менее убедительное доказательство. За окном медленно светало, но в их комнате все еще царила святая, украденная у вселенной ночь, полная шепота, тепла и бесконечной, иррациональной нежности.