Записки о весне 1943 года

Два вооружённых офицера открывают передо мной громоздкую металлическую дверь. Я с определённым безразличием смотрю на них, как их взгляды в страхе разбегаются в разные стороны, и не единый раз не цепляются за меня. Руки с коленками чуть подрагивают, почти незаметно если не рассматривать, но я вижу всё. Вижу, как грудная клетка быстро вздымается вверх и вниз, как они кусают свои сухие губы, как ладони, уже мокрые от пота, чуть скользят по материалу ручки. Я презренно смотрю на эти жалкие попытки подхалимства, на это ярое желание не оказаться в подобной клетке, к которой я иду, на это явное не удовлетворение сценарием вечной работы где-то в Сибири. И я это поощряю, пока этот страх порождает смирение меня всё устраивает. Дверь открыта, я иду дальше по небольшому коридору одинаковых пустых камер, ни чем не отличающийся друг от друга. И снова два охранника, такие же испуганные лица. Замок открыт, и перед тем как зайти я говорю: – Вы оба можете быть свободны. Оба нервно переглядываются и самый смелый всё же задаёт свой тупой вопрос: – Товарищ Союз, Вы уверены? – на половине слов заикается, выглядит до ужаса смешным. Создаёт ощущение что он охраняет не одного из самых разыскиваемых преступников страны, а склад с зерном. – Товарищи, я ясно выразился. Я хочу провести важные политические переговоры, лишних свидетелей которых иметь не хочу. Вы можете быть свободны. – Так точно, товарищ Союз. – Второй оказался умнее, потому под ручку уводит своего сослуживца из коридора. Я жду пока за ними прозвучит поворот замка и захожу в камеру. Немного холодно и сыро. На койке у стены сидит он самый. УПА. Я довольно улыбаюсь когда вижу его, такого побитого, явно очень ослабевшого, жутко исхудавшего. Мешки под глазами стали ещё глубже, будто там он хранит все свои мечты о спасении, кудрявые волосы сбились в колтуны, а некоторые и вовсе выпали. Кожа стала ещё бледнее, теперь она красиво огибала худые ребра, слегка впалый живот, и на её белом как холст фоне было очень ярко видно все порезы, синяки и ушибы. Невольно облизываюсь. Таким ты мне нравишься намного больше. Заметив меня ты непроизвольно выпрямьяешся. Злобным взглядом двух зелёных глаз цвета малахита смотришь, и ни капли страха в них. Мне это тоже нравится. – Здравствуй. - Лживо-нежно проговариваю и глаз с него не свожу. Молчит. Глубоко и громко дышит, взглядом оглядывает с головы до пят и ни слова не произносит. Ну, сейчас ты у меня не только заговоришь. – Как мама? - мать мертва, причём убита не мной. Мне даже напрягаться не пришлось, Польская Республика сделала все за меня. Как хорошо когда есть многовековые национальные конфликты, на почве которых люди готовы друг другу глотки рвать. Мне оставалось только добить пшека, и вся территория над которой они все так трусились теперь моя. Я подхожу на шаг ближе, он не двигается, хотя по напряжённому телу видно что ничего хорошего не ждёт. – Как ты себя чувствуешь? У Украины дела идут хорошо, всё так же часто спрашивает за тебя, и недовольно смотрит на меня. Вы очень похожи, знаешь? По вам видно что вы родственники. Он всё так же сидит с безразличным лицом, хотя мы оба знаем что он врёт. О, УПА точно не всё равно. Ради этой девки дряной он с себя шкуру сорвёт наживо. Уже стоя вплотную к украинцу я наклоняюсь и почти шепчу ему у самого лица: – Я хотел немного сгладить начало. И сразу как я закончил фразу схватил его за руки. От неожиданности УПА не успевает что-то предпринять и у меня почти получается скрепить его руки у него за спиной. Но он резко бьёт меня в колено, я сгибаюсь от боли, и в этот момент он прописывает мне "на Одессу". Я отпрянул на шаг, отпустив одну руку и приложив её к носу, из которого медленно начала стекать кровь. Украинец попытался вырвать и вторую руку, но лишь притянул меня обратно к себе. Я схватил его за волосы, намотал на кулак и впечатал головой в стену. Он жмурит глаза, шипит от боли, но всё ещё пытается вырваться. Будто кривым вальсом мы перемещаемся по небольшому помещению, врезаясь в стены, умывальник, и в один момент УПА споткнулся об туалет и почти упал. Я, пользуясь моментом потери бдительности, впечатываю его сначала в стену, а затем удобно перехватил за руки и приложил к полу. Он брыкается, извивается, пытается бить ногами мне по спине, но он уже заведомо проиграл. Я почти без проблем заламываю его руки за спину, закрепляю наручники, и теперь он почти обезоружен. Переворачиваю лицом кверху это движущееся тело, пока тот пытается снова ударить меня головой, но я хватаю его за шею и придавливаю к полу. Мне слишком нравится это ощущение у меня под ладонью, так что я позволяю себе ненадолго его придушить. Совсем чуточку, пока не начнёт терять сознание. Отпускаю, когда красивейшие зелёные глаза закатываются и мутнеют. Пока УПА медленно приходит в сознание, я на скорую руку начинаю его раздевать. Тёмная сорочка тюремной робы тянется вверх, обнажая торс по грудь. Снять полностью не позволяют наручники, поэтому просто рву её. От быстрых и сильных движений трещат сначала нитки в швах, затем и льняная ткань. Немного жаль, дорогой ведь материал, но результат оправдает все жертвы. Обмякшее тело начинает всё больше двигаться, движения приобретают конкретику а мышцы напрягаются. Я поднимаю взгляд и вижу недоумивающее лицо УПА. Злоба смешанная с отвращением и возмущением. – Якого.. хуя ты делаешь? – шипит сквозь зубы, зрачки сужаются, а из под искусаных губ виднеються клыки, по три пары на каждую челюсть: один длинный, а рядом два по-меньше, и все жутко острые. Проверено на практике, жуткий шрам на кисти правой руки является молчаливый примером. Незажитые раны выше по предплечью – тоже. Меня так забавляет его акцент. Когда он говорит на русском, это больше походит на белорусский. Видно, что не привык на нём разговаривать, но и огрызаться на меня нужно так, чтобы я понимал. – Не будешь дёргаться, и всё пройдёт не так болезнено. Но, конечно же, мои, да и впринципе чьи либо, слова для него не указ. Мои руки опускаются на бедра УПА, расстёгивая пуговицы на штанах, но он начинает дёргать ногами, пытаясь скинуть с себя прикосновения. Кандалы звенят от попыток вырваться, отражая звук по стенам. Это жутко мешает, выводя из себя. – Блять, клянусь, если ты не прекратишь мотылять ногами я тебе их сломаю к ебаной матери. И прям по окончанию реплики мне прилетает удар в солнечное сплетение. Весь воздух из лёгких пропадает, я как рыба на суше судорожно глотаю воздух, а УПА медленно отползает ближе к двери. Его действия напоминают попытки несчастного раненого животного, загнаного в угол, продлить хоть на минуту своё существование. Эта его особенность мне тоже жутко нравится. Всё же перед тем, как убить его отца, нужно было спросить пару советов о воспитании таких детей. Была бы отличная основа для методички о идеальном советском человеке. Загрубевшей ладонью хватаю за его оголённую щиколотку, грубо подтягивая к себе обратно. Боль в груди всё ещё неприятно давит, душит, но чем дольше буду сидеть без дела – тем больше шансов у УПА вычудить ещё одну какую-то хуйню. Притянув украинца к себе ещё ближе, я сажусь на голени его ног, чтобы не брыкался. Теперь ничего не мешает стянуть и так сползающие штаны до колен, оставив так, чтобы ноги хоть чуть-чуть сдерживать. Вид открылся неплохой: большая гематома, напоминающая космос, расползлась на его правом бедре, синюшная, но по краям уже зелёновато-желтая. Я её помню хорошо, небольшая затемнённость, где тёмно-фиолетовый цвет становиться почти чёрным, является очертания моего ботинка. Этого можно было избежать, как и других синяков, как и игл под ногтями, как и зонда в желудке, как и многого другого, если бы он был чуточку сговорчивее. Не удержавшись, я пальцами давлю на гематому, как можно сильнее, впиваясь ногтями, до боли в собственных руках, пока его бедро не начинает трястись. Отпускаю, смотря на пять новых следов-полумесяцов. Непонятные игры-"заигрывания" мне уже порядком надоели, поэтому быстрым движением переворачиваю УПА на живот, кончиками пальцев подхватываю резинку белья, стягивая его вниз по ногам к штанам. Рука ложится на белёсую кожу его задницы, слегка оттягивая в сторону. Украинец недовольно ворочается, пока не замирает, услышав бряканье пряжки ремня. Пару секунд не двигается, даже, кажеться, не дышит, в шоке упёревшись взглядом в каменный пол, пока не отмирает, пытаясь повернуть голову как можна сильнее чтобы меня увидеть. По какой-то причине это вызывает необычаемый гнев. Даже мне самому не ясна природа данного чувства. Просто странное внезапное ощущение огня в груди, будто кончики пальцев горят а суставы крутит, гнёт в желании вцепиться ему куда нибудь, лишь бы сделать больно. Наполовину чёрные как смоль, наполовину ярко-алые волосы наматываются на кулак. Удивительно, но они не замараны в грязи или пыли, не скрывая красного цвета, оставляя его всё таким же едким, противным и раздражающим. Наматываю, пока костяшками не упираюсь ему в скальп. Быстрым движением притягиваю к себе, что аж слышно как у УПА хрустит позвоночник. Тяну, пока тело уже чисто физически не может выгнуться сильнее, а голова настолько закинута назад, что отчетливо видно как адамово яблоко ходит вверх-вниз при малейшем вдохе-выдохе или глотке. Располагаю всю ладонь по его затылку и резко надавливаю. Хруст. Из теперь разбитого носа хлещет кровь, тяжёлыми каплями стекая по подбородку, формируя большую лужу на холодном каменном полу. Белые зубы окрашивает красным, во рту стоит металлический вкус. Удивительно, как эти же самые зубы не оказались выбиты после такого удара. В неожиданно глухом помещении слышно капающий звук. Опустив глаза, замечаю на спине УПА огромное багровое пятно. Из моего такого-же сломаного носа мелкими каплями течёт, жидкости уже настолько много, что она стекает по плечам, спине, очертанию хребта, скапливаясь на полу. Наплевав на всё я тянусь во внутренний карман плаща, на ощупь находя маленькую круглую металическую коробку грязного жёлтого цвета, с текстом на темно-зелёной полоске по центру крышки: "Вазелин", по контуру полоски минималистичные веточки цветов, а в самом верху пишет город-производитель – Калуга. Вся упаковка пошарпанна, поцарапана, но это не имеет значение. По часовой стрелке расскручиваю крышку, пока она не снимается, демонстрируя содержимое в виде вязкой, бело-жёлтой полупрозрачной субстанции. Я набираю немного себе на пальцы, она неприятно забивает пространство под ногтями, но и на это сейчас всё равно. Скользкие фаланги проникают в кольцо мышц по очереди, растягивая на скорую руку внутренности. Это базовый минимум, который необходимо выполнить, не для удовольствия, а просто чтобы была возможность осуществить задуманное. Рука двигается вперёд-назад, вперёд-назад, пальцы то смыкаются, то размыкаются. Тело украинца сжимается, двигается, никак не найдя себе места. Весь бьётся из стороны в сторону, сопротивляться. Меня это возбуждает. – Убью. Я тебя убью, клянусь. Всем богам клянусь я тебя задушу голыми руками. Даже если первее умру я тебя дождусь. На том свете дождусь и с твоей рожи ебаной шкуру стяну. – Говорит с придыханием, зубы скалит почти на каждом слове, и глаза смотрят мне прямо в душу. Я знаю что это правда. За милую душу он осуществит всё обещанное как только появится возможность. Если появится возможность. – Верю. Верю каждому слову, вот жаль только что ни в богов, ни в загробный мир я не верю. – С напускным разочарованием произношу пока вытягиваю пальцы. Остатками вазилина смазываю свой член медленными движениями от основания до головки и обтераю руку об ткань штанов УПА, притягивая его ближе. Держа за торчащие, покрытые тонкой кожей тазовые кости, подношу кончик органа ко входу украинца и одним слитным движением оказываюсь внутри. Сквозь звон в ушах слышу под собой громкое шипение в акомпанементе с прерывистым "Сука" где-то на выдохе. Внутренности сжимаются с такой силой, будто он пытается перекрыть поступание крови к члену, в надежде, что он отпадёт. С минуту я только приходил в себя, стараясь отдышаться, снова найти связь с реальностью прежде, чем начать двигаться. Жарко, туго, и, на удивление, приятно – слюна собирается во рту как у собаки при виде необглоданной кости. Дыхание сбивается, становиться неравномерным: сначала делаешь пару глубоких медленных вдохов, а потом пару таких, что воздух едва ли поступает в лёгкие. Смотрю вниз: УПА совсем стих, окаменев, почти не двигается, дабы не почувствовать ещё больше боли. На моем лице рассплывлывается оскал. На зло медленно вытаскиваю, смотря, как мышцы спины и бедер сокращаются, просто чтобы потом снова вогнать со всей сили внутрь. Слышаться первые стоны, конечно же от боли, конечно же меня это не то что не волнует, а даже заводит. УПА бьёт ногами по полу, по внутренней стороне бёдер течёт кровь. Снова звонкое бряканье наручников, на этот раз громче и настырнее. Он дёргается под моими руками, и я ощущаю себя рыбаком, пытающимся удержать проворную, скользкую рыбу. Оптимальным решением было прижать одну ладонь к загривку, а другой взяться за бедро. Теперь, имея две точки опоры, наконец-то могу двигаться так, как мне удобно. Вжимая с силой УПА в пол я начинаю толкаться своим органом внутрь, и поначалу все идёт неуклюже, неровно, на каждом новом толчке украинец то и дело что вздрагивает с глухим звуком, представляющим из себя смесь болезненого стона и рычания. Но с каждым новым толчком тело УПА все податливее, мягче, всё легче и легче принимает меня внутрь. В жизни бы не представил что ебать другого мужчину может быть так приятно. Мне бы хотелось чтобы он взял у меня в рот. Схватившись за голову двумя руками насаживать на свой член до упора, оттрахать до рвоты. Смотреть на его скорченое, перекошеное лицо, видеть взгляд снизу вверх, заплаканые глаза, прилипшие ко лбу волосы. Бедра в бедра, быстро, безщадно. Внутрь, наружу, внутрь, наружу. Раз, два, раз два, как военный марш. Звук шлепков отбивается от стен как звук церковного колокола. Преследуя своё удовольствие я начинаю походить на животное. Ведь правды не сокроешь, в конце концов и начале своих корней, человек – зверь, нас различает лишь людское эгоистическое чувство превосходства. Давно ли я начал философствовать во время полового акта? Наверное, тогда, когда это стало так хорошо. Это в разы лучше чем секс с моей женой. Она не дерётся, не припирается, не дерзит. И хотя я это ценю, мне она стала так не интересна. Я не помню когда последний раз с ней спал, и не знаю смогу ли, зная, что она никогда не будет ощущаться так. Елизавета Воронцова, ты родила мне сына, первого и единственного, прожила со мной столько лет с самых моих низов, но если у меня будет выбор остаться с тобой или дальше гоняться по лесах за этой украинской блядью, я без задней мысли выберу его. Отдам тебя в жертву, лично распорю твое тело и душу по швам на алтаре, лишь бы снова почувствовать весь букет эмоций, что и сейчас. Внутренности груди обволакивает теплом так же, как и стенки прямой кишки мой член. Мне приятно не столько от ощущений, сколько от факта происходящего. Заломать эту горделивую сволочь, не давать вырваться, сломать, выебать как портовую шлюху, оставить вечные шрамы в его ещё юной голове. Ему лишь немного за двадцать, наверное, это его первая интимная связь впринципе. Блять, от этого мне ещё больше дурманит голову. Жаль, что я не смогу ощутить это снова, когда он сбежит. Когда сбежит. В том что "когда" а не "если" я уверен сполна. Эта дурь всегда найдёт как ускользнуть, даже когда кажется, что дело в шляпе. Поэтому я сделаю побег более затруднительным. Голень правой ноги ощущается в моих руках увесисто, маняще. Одна ладонь выше, другая ниже. Я даже не до конца отдаю отчёт своим действиям, все происходит так натурально. Резкое движение. Хруст, крик. Синяк на месте травмы покажет себя всего через пару минут. Возобновляю толчки, закусывая губу до крови. УПА уже не так сильно сдерживает стоны. Появилось поскуливание, ели слышное, незаметное, но появилось же. По моему лицу течёт пот, кровь на спине украинца давно засохла. Не теряя ритма движений, опускаю корпус, губами, почти касаясь его уха, шепчу: – Знаешь.. – Вдох на неожиданно грубо точке, с хриплым "Ау!" от моего дорогого "партнера".– С таким успехом тебе нужно было становиться не генералом, а проституткой. Уверен, мужики бы платили тебе сотни рублей за час. Закрываю его рот рукой, ощущая падающие на ладонь мелкие слёзы. Касания ползут к шее, оглаживают почти нежно, спадают к груди и рёбрам. Хватаю за плечо, переворачиваю, теперь мы лицом к лицу. УПА дрожит, дышит неравномерно, волосы во рту и застилают глаза. Но я вижу в них ужас. И злость. И глянцевый блеск воды. Я не знаю чего в этих глазах больше. Рука снова на шее. Мои холодные пальцы обхватывают её всецело. Давлю. Сжимаю до кашля, задушья. Он дёргается, я слышу треск ткани, похоже, белья. Отпускаю, синяки на шее ползут медленно-медленно. Снова переворачиваю его на живот, на этот раз в нём не осталось сил устоять на четвереньках. Ладони на тазовых костях поднимают зад к моему паху. От всей этой сцены у меня будто открылось второе дыхание. С новой, вернувшейся силой начинаю вколачиваться в итак израненное тело. Звуки ударов об пол, хлюпанья вазелина с кровью, шипение, стоны. И вдруг я слышу: – нет.. Нет! Нет, нет, не трогай меня, блять. Я аж замер от такой картины. Плечи украинца трясутся, ладони сжаты в кулаки, он весь напряжен, зажат. – Не трогай меня, уйди, уходи. Смех вылетает из моего горла без единого препятствия. – Может, тогда начнёшь умолять? Звенящую тишину комнаты разрывало лишь наше общее дыхание. УПА поворачивается ко мне лицом, смотрит, снизу вверх, но с таким презрением, шипит: – Прошёл нахуй Я мечтаю чтобы он остался здесь навсегда. Но проведи он всю жизнь здесь, рано или поздно он сломается. В нем не останется ни блеска в глазах, ни борьбы. И тогда я потеряю к нему интерес так же, как к своей супруге. Я не против ещё раз побегать за ним по лесах. В конце концов, именно я оставлю для него ходы наружу. Чтобы на свободе мы сыграли ещё одну партию в кошки-мышки. А пока я, вжимая его голову в пол, бросаю все тормоза в погоне за своим удовольствием. Всё быстрее и быстрее я вбиваюсь и вбиваюсь пока не вхожу до упора. Останавливаюсь, спуская густую белую жидкость глубоко внутрь. ... Любезно поправляю белье с порвано резинкой, натягиваю на свое законное место штаны. Мои уже давно на месте, пуговка в петлице, военный ремень запряжён. Ключ щёлкает в наручниках, руки безвольно падают на пол. Последний раз решаю взглянуть на УПА перед уходом: неподвижное тело лежит по центру небольшой холодной камеры. Кажеться, ему уже все равно на мороз каменного пола. Впринципе и не удивительно, после таких то незабываемых эмоций. О, он точно это никогда не забудет. Звук замочной скважины раз, – я выхожу за дверь, – два, – дверь закрывается. У входа приходиться стучать. Дверь открывает тот смышлёный офицер. Он пропускает меня, придерживая дверь. – Иванов. – Да, товарищ Союз? – резво подзывается он. – Передай начальству, что нужна новая рубашка тюремной робы. Скажешь запрос лично от меня, я ему объясню всё потом лично. – Так точно, товарищ Союз. Я медленно удаляюсь, все так же поглядывая в сторону охраняемого помещения.

***

Больше всего на свете я боялся сойти с ума. Забыться в беспамятстве, перестать отличать реальность от фантазии, думать, "Произошло ли то, что я помню, на самом деле?". Поэтому я вел личный дневник где фиксировал все, что происходило со мной в мельчайших деталях. Так у меня были доказательства, что это в самом деле было. Но этот раз особенный. Весна, 1943 Март Всё, что произошло в той тюремной камере, останется между мной и Богом.