Только сложится нелегко дружба Пламени с Мотыльком
9 ноября 2024 г., 18:10
Но ярко-красный огненный цветок Ты сорвать однажды захотела И опять как белый мотылек На его сиянье полетела
Только сложится нелегко Дружба пламени с мотыльком
Рабочий день подошел к концу, а вот сама работа и не думала заканчиваться. Впрочем, Воропаеву Александру Юрьевичу было не привыкать работать до поздней ночи — он просто не мог уйти раньше, чем переделает то, что запланировал, даже если это занимает большую часть ночи. Кира всегда говорила, что второго такого трудоголика она в жизни не встречала и искреннее надеялась не повстречать. Воропаев же на это только ухмылялся, усилием воли подавляя вспыхнувшей под веками образ еще одного трудоголика в несуразных очках и старинных, явно видавших ещё ее прабабушку, вещах, которые, тем не менее, сами по себе были очень стильными. Вот если бы еще кто научил её их сочетать, цены бы тому человеку не было. Все-таки секретарь президента модного дома, а выглядит как антоним слову «стиль». Уютову что ли попросить… Так, Воропаев, стоп. Окстись. Внешний вид работников ЗимаЛетто тебя не касается, а уж внешний вид Катерины Валерьевны Пушкаревой и подавно. Пусть голова болит у Андрюшеньки, а у него, Воропаева, есть дела поважнее. Ну да, конечно, именно поэтому ты мотаешься в эту компанию едва ли не чаще, чем на работу. Именно потому что тебе совершенно плевать на ждановскую секретаршу, ее острый ум и не менее острый язык, который она тщетно пытается держать за зубами, но с которого нет-нет, да срываются колкие фразочки в его адрес. Все-таки характер не тело, его под одеждой не спрячешь. Хотя и тело при должном воображении никакая одежда не укроет, даже Пушкаревская… Так, Воропаев, снова стоп. Нельзя. Ни при каких обстоятельствах, даже не думай. Она умрет от разрыва сердца еще до того, как ты озвучишь свое приглашение да хотя бы на какой-нибудь дурацкий ужин, не говоря уже о большем. Забудь. Даже не думай. Однако сказать проще, чем сделать. Воропаев проклинает себя за слабость, Катерину — за слепоту, Андрюшу — за очередные Кирины слезы, но не может перестать появляться в компании. Это выше его сил. И даже сейчас, вместо того чтобы сосредоточиться на работе, Железный Алекс вспоминает их пикировки. Как же сверкали глаза этой тихони, ух. Она язвила, доказывая состоятельность очередной идеи своего Андрюшеньки, а он удерживал себя от желания схватить эту невыносимую женщину, перекинуть через плечо и утащить к себе… суток эдак на сто. Но в реальности даже коснуться ее он не может. Не имеет права. А так хочется… Воропаев давит в себе все ненужное, включая желание побиться головой о стол, и возвращается к работе — на этот раз успешно. Впереди была вся ночь, полная контрактов, договоров и непрекращающейся головной боли — в том числе из-за того, что он прекрасно понимал, чувствовал всем своим акульим чутьем, что отчёты (де юре Андрюшенькины, де факто совершенно точно пушкаревские) фальшивка. Красивая, яркая, местами даже правдоподобная, но фальшивка. И как доказать это, Воропаев пока не знал. А самое главное не знал он и того, насколько глубоко во всем этом увязла Катя. И это пугало просто до чёртиков, ведь как он тогда сможет её защитить? *** Катя сняла очки и обессиленно уткнулась лбом в сложенные на столе руки. Хотелось плакать от усталости, забиться в какой-нибудь угол и больше никогда-никогда из него не выходить. Все эти поддельные отчёты, советы директоров, бесконечное враньё всем вокруг — все это выматывало до такой степени, что, приходя домой, Катя буквально теряла сознание от усталости, называя это сном. Затем просыпалась — а точнее, восставала словно мертвец из могилы — и ехала на работу, чтобы там продолжить этот адский марафон под названием «помочь Жданову утереть нос Воропаеву, потому что Андрей Павлович настолько боится, что Воропаев заберёт его президентское кресло, что готов обманывать всех, включая собственных родителей, и втягивать в этот обман лучшего друга и свою помощницу тире секретаршу». Катя честно старалась не думать, во сколько лет колонии оценит ее «помощь» суд, когда — а в том, что это произойдет, Катя нисколько не сомневалась — их махинации раскроют. Конечно, Катя делала все для того, чтобы к ее отчётам нельзя было придраться, и ей удавалось убедить всех, кроме одного человека. При мысли о нём у Кати сердце сбилось с ритма, но отнюдь не только от страха. Воропаев Александр Юрьевич, один из главных акционеров ЗимаЛетто, сын и наследник одного из основателей компании, брат Киры Юрьевны и по совместительству самая большая заноза в… Совете Директоров. Он единственный, кто не верит в эти практически сказочные цифры, которые Катя старательно просчитывала, исходя из данных в архиве. Как Жданов и предупреждал, тот оказался язвительным и саркастичным, а ещё дотошным, придирчивым и обладающим прямо-таки гипнотическим взглядом, способным мгновенно парализовать противника. Под этим взглядом Катя ощущала себя даже не мышкой перед котом, скорее, кроликом, которого пытается загнать в угол хитрый рыжий лис… При мысли о том, что случится, когда ему все же удастся подловить ее и получить доказательства истинного положения дел в ЗимаЛетто, Катя покрывалась липким потом. И не только потому что за это ей мог светить порядочный срок. От бессилия хотелось завыть в голос. Ситуация в ЗимаЛетто напоминала цугцванг в самом классическом его проявлении: чтобы они не предпринимали, как бы не старались стабилизировать ситуацию в компании, это только ухудшало их положение. Как же хотелось спать. А лучше впасть в кому и очнуться только тогда, когда весь этот ужас с НикаМодой закончится и можно будет с чистой совестью написать заявление об уходе. Чтобы никогда не видеть никого из ЗимаЛетто, забыть об этом периоде своей жизни как о страшном сне… Конечно Катя прекрасно осознавала, что обманывает в первую очередь саму себя. Был человек, которого она хотела бы увидеть. И не просто увидеть, поздороваться и пойти дальше, а позвать в кафе пообщаться, поинтересоваться как у него дела и иметь право отругать за то, что он слишком много работает и совсем не заботится о своем здоровье. А потом сказать, что с удовольствием возьмёт это на себя, если он ей позволит. И он посмотрит на нее со смесью скепсиса, удивления и нежности, и скажет, что это плохая идея и что он не нуждается в ней или ее заботе… А потом покорно позволит ей накормить себя обедом и повязать на шею шарф, который она связала для него, прямо поверх его безумно дорогого пальто. И он будет ворчать, что смотрится нелепо и совершенно непрезентабельно, что ей не стоило так утруждаться, потому что он все равно не сможет его носить, но в его глазах Катя увидит нежность без всяких примесей. А потом он поймает ее влюбленный взгляд, который она даже не попытается скрыть, закатит глаза и совершенно неожиданно поцелует ее… в нос. И пока она будет приходить в себя от нежности его жеста, он нацепит на себя привычную маску холодного мудака и мерзавца, которую носит со всеми, кроме сестер и нее, Кати, и скажет, что приедет забрать ее вечером с работы… Но довольно мечтать, пора домой. Все равно ничего не соображает от усталости. Катя чувствовала себя компьютером, который ещё немного и просто перестанет работать из-за перегрева. Но она не могла позволить себе такой роскоши: без неё — Катя прекрасно это осознавала — Жданов и Малиновский окончательно утопят ЗимаЛетто. Поэтому она продолжала фанатично искать выход из той жо… Жозефины Павловны, в которой они оказались не без ее, Катиного, участия. Собрав свои вещи и проследив, что она ничего не забыла на столе и под столом (и такое было), Катя выключила свет и вышла из своей каморки тире кабинета. На часах было почти одиннадцать вечера. Пожелав бессменному Потапкину всего доброго, Катя уныло поплелась в сторону остановки, не особо надеясь быстро попасть домой: автобусы в это время ходили редко, а на попутке ехать страшно. Ноги заплетались, голова была чугунной. Катя скрипнула зубами, зная, что за этим последует приступ мигрени, да такой, что она может упасть в обморок от боли (такое с ней уже случалось, благо, обошлось без ещё одного сотрясения). Как всё-таки жаль, что у нее нет машины… Или Воропаева, которого можно было бы попросить забрать ее после работы. Представив себе выражение лица мужчины, если бы она осмелилась когда-нибудь озвучить свою просьбу, Катя издала нервный смешок. Конечно, в ее голове он бы закатил глаза, пробубнив, что не такси, но вечером обязательно прислал бы за ней своего водителя, потому что, Катя знала, волновался бы за ее безопасность. Но реальность такова, что просить Воропаева о таком было бы чревато. Рядом с ним Кате лишь чудом удавалось собирать себя в кучу, не показывая, как сильно ей хочется растечься лужицей у его ног от щемящей сердце нежности или разгладить пальцем морщинку на его лбу, или зарыться пальцами в его волосы, массируя, чтобы он положил голову ей на колени и заурчал довольным котом. Возможно даже заснул. А она сидела бы, не шевелясь и охраняя его сон, не замечая затекших ног и боли в пояснице. А через несколько часов он бы проснулся и вновь принялся ворчать, что ему надо на работу, и что вместо сна он должен был разобрать документы… От мыслей о том, что могло бы быть в каком-то другом, параллельном мире, в котором Катя Пушкарёва была интересна Александру Воропаеву не как способ подобраться ближе к Андрею Павловичу, а сама по себе, ее отвлёк телефонный звонок. Катя резко остановилась от неожиданности, лишь чудом не рухнув на асфальт, и принялась искать мобильник, с ужасом вспоминая о том, что за весь вечер так и не удосужились позвонить родителям и предупредить, что будет поздно, и теперь дома ее ждал фееричный скандал со стучанием кулаком по столу у папы и запахом корвалола у мамы. Даже удивительно, что они позвонили только сейчас. Видимо, забыли о том, что у нее теперь есть собственный телефон. Выудив наконец искомое и даже не рассыпав ничего, Катя с удивлением, если не шоком, уставилась на имя звонившего. — Александр Юрьевич, что вам... ? — Здравствуйте, девушка, это не он, это охрана клуба вас беспокоит. Не могли бы вы приехать и забрать его? Сам он не в состоянии куда-то ехать. В первые секунды на Катю напал какой-то ступор. Мозг натурально закоротило. Кого забрать, откуда забрать, зачем забрать… — Девушка, вы меня слышите? Катя сбросила с себя оцепенение. — Д-да. — Так вы приедете или мне милицию вызывать? — Милицию? Зачем? Почему? Что... ? — Буйный оказался. Напился и дебоширил. Девушка, у меня нет желания караулить его всю ночь, меня работа ждёт. — Диктуйте адрес. Катя с трудом могла поверить в реальность происходящего. На автопилоте поймала такси, назвала адрес клуба, из которого ей предстояло забрать Воропаева, ехала по практически пустой Москве, расплачивалась с таксистом, машинально отметив, что отдала восьмую часть своей зарплаты… Выйдя из такси, она увидела охранника, которому, судя по его росту, была максимум по плечо. Амбал меланхолично курил, явно кого-то ожидая. Катя поспешила к нему. — Здравствуйте, это вы мне звонили? Охранник смерил ее скептичным взглядом. — Это ты Пушкарёва? — спросил он, не вынимая сигареты изо рта. — Я. А Александр Юрьевич?.. — Да вот он, — охранник равнодушно махнул головой вправо. Там, прямо на грязном асфальте, лежало тело, в котором Катя с трудом узнала Воропаева. Даже не поблагодарив охранника, Катя поспешила туда. Воропаев выглядел ужасно: все лицо и одежда в крови, костяшки пальцев сбиты, бледный, без сознания. — Александр Юрьевич, вы меня слышите? — она буквально рухнула на колени рядом с Воропаевым, дрожащими руками гладя его то по голове, то по плечам, то пытаясь сильнее запахнуть на нем пальто. — Помощь нужна? — Катя не заметила, как к ней подошёл тот самый охранник. От звука его голоса она вздрогнула, но, на удивление, хлынувший в кровь адреналин помог очистить голову от эмоций. — Да. Помогите, пожалуйста, загрузить его в машину. Амбал смерил ее хмурым взглядом: — Я грузчиком не нанимался. — Да, конечно, извините. Тогда не могли бы вы просто присмотреть за ним, пока я подгоняю машину? — Катя решила не тратить время на уговоры, ведь кто знает, какие внутренние повреждения могут быть у Воропаева — избивали его явно от всей души. — Ладно уж, помогу. Сама ты явно не справишься. Машина где? Не переставая машинально поглаживать Воропаева по волосам (какие же они всё-таки мягкие), Катя, повертев головой, указала на воропаевский внедорожник. — Спасибо, — сказала она, передавая охраннику ключи, найденные в кармане пальто. Тот не ответил. Через некоторое время, когда Воропаев со всей осторожностью был уложен на заднее сиденье машины, Катя села за руль и впервые задумалась о том, куда ей его отвезти. Первой ее мыслью была, конечно же, больница, но ее пришлось отмести: всё-таки Воропаев был известным человеком в городе и информация о том, что он в больнице, может просочиться в прессу. Вряд ли Воропаев, придя в себя, будет от этого в восторге. К ней тоже нельзя: родители не поймут, и, хоть и не выгонят, но возникнет слишком много вопросов. Оставались только сестры Александра, Кира Юрьевна и Кристина. Но Кристины сейчас не было в стране, а Кире Александр явно не хотел попадаться на глаза в таком виде, иначе охранник позвонил бы ей, а не Кате. К слову, почему она, а не кто угодно другой? Неужели у такого человека нет тех, кто может прийти на помощь в трудной ситуации? Судя по тому, что позвонили всё-таки Кате, вывод напрашивался неутешительный. Внезапно Александр застонал, тем самым выводя Катю из оцепенения. Она завела машину и медленно направилась по последнему оставшемуся из вариантов маршрута. *** К счастью, когда они подъехали к дому Воропаева (хорошо, что не только он досконально изучил своих противников), Александр пришёл в себя. — Пушкарёва? — Его хриплый голос прозвучал слишком неожиданно. Катя подпрыгнула на месте, лишь чудом не ударившись головой о потолок машины. — Д-да, Александр Юрьевич? Как вы? Может, в больницу? — Где мы? — проигнорировав абсолютно все вопросы, спросил он вполне внятно для человека, чье лицо напоминало одну сплошную отбивную. — У вашего дома. Я не решилась больше никуда вас везти. — Хорошо. И замолчал. Кажется, снова отключился. Катя подавила в себе желание побиться головой о руль, справедливо рассудив, что на сегодня достаточно травм. Она вышла из машины и так и осталась стоять над бессознательным Воропаевым, пытаясь понять, как затащить его в квартиру. К счастью, ей снова повезло. Из нужного ей подъезда как раз выходил крепкого вида мужчина. Катя ненавидела кого-то о чем-то просить, но выбора у неё не было. — Простите! — она буквально бросилась ему под ноги. Мужчина остановился. Катя невольно зажмурилась в ожидании отборного мата и посыла куда подальше — и это в лучшем случае. — И вам здравствуйте, барышня. Чему обязан? От удивления Катя не сразу смогла с собой справиться. — Мне нужна ваша помощь. Там человек ранен, его избили сильно, а мне никак не дотащить его до квартиры, он без сознания, и… — Стойте, барышня. Я понял. Сейчас помогу. И действительно помог. Доставил Воропаева — точнее, его бессознательное тело — прямо до дивана. — Спасибо. — Катя неловко улыбнулась. — Обращайтесь, барышня. И берегите мужа. Всех благ. Он по-щегольски стукнул пятками лакированных ботинок друг о друга, одновременно с этим склонив голову, а затем развернулся и вышел из квартиры, оставив Катю разбираться с Воропаевым самой. — Глаза боятся, а руки делают, — пробурчала Катя, взявшись за первую пуговицу пальто мужчины, ведь спать в верхней одежде ему вряд ли будет удобно. Спустя время осмотрев дело рук своих, а именно раздетого до рубашки мужчину, Катя укрыла его пледом, а сама села в кресло, смирившись с мыслью о том, что домой она сегодня явно не попадёт. *** Болело все. То есть буквально каждая клеточка тела. Воропаев попытался вспомнить, почему оказался в таком состоянии. Лучше бы не вспоминал, честное слово. Он был на работе. Потом решил поехать в клуб и расслабиться. Напился. Сцепился там с кем-то. И вот теперь лежит в, на удивление, своей квартире, на своём диване, а рядом в кресле, съежившись в комок, спит Катерина Валерьевна Пушкарева собственной персоной. Воропаев позволил себе полюбоваться этой восхитительной девушкой, прежде чем к нему пришло понимание, что она малость не вписывается в его типичный утренний пейзаж. Впрочем, отбитые бока тоже, следовательно, утро явно перестало быть типичным. — Как вы себя чувствуете? Он вздрогнул, услышав голос Катерины. Оказывается, та уже проснулась и теперь пыталась встать с кресла, что у неё не получилось: видимо, отсидела ноги. — Думаю, лучше, чем вчера. Как вы здесь оказались? — даже боязнь показаться бестактным не смогла удержать Воропаева от вопроса. — Мне позвонил охранник из клуба, в котором вы отдыхали, и попросил забрать… Я настаиваю, что вам нужно к врачу. — Успеется, — отмахнулся Александр, стараясь не думать о том, как выглядит его лицо, раз он чувствует себя настолько паршиво. — И вы поехали? — Как видите. Катерина снова предприняла попытку встать и вновь её провалила. Плюнув на это дело, она устроилась поудобнее и тщетно пыталась не смотреть на Воропаева слишком часто, но — Александр заметил — ей это не удалось. Он буквально видел, как крутятся шестеренки в сложно устроенной голове Пушкаревой, пытаясь найти ответ на вопрос, который явно её мучает и который она точно сама не задаст — не позволит воспитание. — Хотите знать, почему именно вы, а не кто-то другой?.. — ему даже не пришлось уточнять, о чем он говорит. — Думаю, я догадываюсь, — пожимает она плечами. — Да? Интересно послушать, что же вы там надумали. — Извольте. Вы слишком любите и не хотите волновать сестёр, чтобы звонить им при подобных… затруднениях, про ваших друзей ничего неизвестно, а Андрею Павловичу вы не позвоните даже под дулом пистолета. Ещё есть ваш секретарь, но вам, как ее начальнику, нельзя терять перед ней лицо или давать в руки компромат, называйте это как вам угодно… Остаюсь я, но только где гарантия, что я не расскажу обо всем Андрею Павловичу, например? Или не начну шантажировать, как вы того опасаетесь от других. — Вы честная, Катерина Валерьевна, и не нанесете удар в спину, даже в мою, к счастью для меня и несчастью для Андрюшеньки. — Александр Юрьевич… — Разрешите один вопрос, Катерина Валерьевна. Раз уж у нас с вами сегодня пакт о ненападении. — Только после того, как мы поедем в травмпункт. Поразительная девушка! Ведёт себя так, словно действительно о нем волнуется. — Бросьте, Катерина Валерьевна, со мной все в… — Вам нужно к врачу, — перебивает его Пушкарева самым бесцеремонным способом, решительно выпрямляясь в кресле. — Или я звоню Кире Юрьевне. — А вы осмелели. Условия мне ставите, практически шантажируете. Я вас недооценил, признаю. Катерина снова сутулится, истратив, по всей видимости, весь запал. — Всего лишь беспокоюсь о состоянии вашего здоровья, — тихо бубнит, поправляя очки. — Почему? Даже если что и случится, вашему ненаглядному Андрюшеньке только на пользу. Или на венок скидываться не хочется, м? Последняя фраза вырвалась абсолютно бесконтрольно, на волне какой-то совершенно непонятной злости: на себя, на Пушкареву, даже на охранника, который позвонил именно ей. Только ведь он не виноват в этом. Просто номер Катерины Валерьевны Пушкаревой был последним набранным. Правда, Воропаев совершенно не помнил, зачем звонил ей. Остаётся надеяться, что никаких пьяных откровений из него не полилось. Судя по поведению Пушкаревой, он либо не дозвонился, либо не сказал ничего такого, что могло бы её смутить. Слава богу (вероятнее всего, Дионису). — Знаете что, Александр Юрьевич. — от возмущения у Катерины разве что дым из ушей не валил. Снова завелась. Какой темперамент все-таки, а. — Идите вы в… травмпункт, а я… А мне к родителям надо, вот, они там наверное на ноги всю милицию города подняли. — Простите, Катерина Валерьевна. Мой юмор и в лучшие дни далек от человеколюбия, а сейчас и подавно. — Он усмехнулся и тут же поморщился, схватившись за ребра. Пушкарева бросается к нему, тут же забывая о своей обиде. Правда забывает она и о том, что отсидела ноги и поэтому практически валится на Воропаева, лишь чудом приземлившись не сверху, а рядом. Так, что оказываются они нос к носу. — Сильно болит? — Катерина смущается и пытается встать, но Воропаев не дурак, Воропаев обнимает её за талию. Не прижимает, лишь фиксирует, чтобы не вырывалась. — А если да, поцелуете, чтобы прошло? Глаза Катерины стали настолько круглыми, полными изумления и самую малость обидой, что Воропаев снова поспешил извиниться. — Простите. Мой острый язык всегда был источником неприятностей. — Вчера тоже? — Вчера особенно. — Немудрено. Вы кого угодно можете довести до бешенства. — Будем считать это моим особым даром. — Вы так и будете удерживать меня подле себя? — А вы против, Катерина? Воропаев задаёт этот вопрос и с сожалением готовится отпустить девушку, нисколько не сомневаясь, что она потребует немедленно отпустить себя. Но к его безграничному удивлению она неожиданно расслабляется. В его руках. Воропаеву кажется, что он все ещё спит, поэтому он спешит задать очередной дурацкий вопрос и все для того чтобы убедиться, что это не сон. — Со мной мы разобрались. Но почему вы мне помогли? — Родители учили помогать ближнему своему. Даже если этот ближний — вы. Александра буквально потряхивает от того, как восхитительна Катерина в своей язвительности. Чтобы не натворить глупостей (например, не поцеловать её), он продолжает говорить. — Вот как. Хотел бы я познакомиться с людьми, воспитавшими такое чудо природы. Спокойно, Катерина Валерьевна, на сей раз это комплимент. Катерина вырывается из его рук и сползает с дивана на пол. — Так мы едем или нет? Я должна вам ответ на вопрос. — Собственно, вы мне на него уже ответили. Но в травмпункт все равно поедем, не переживайте. — Я и не переживаю. — А жаль. Воропаев честно старается, но сдержаться не может. Не с ней. — Встать сможете? — Смогу. Они едут молча всю дорогу до травмпункта. Как Воропаев и ожидал, ничего криминального с ним не случилось, всего лишь пара ушибов, да трещина в ребре. Врач прописывает мазь от ушибов и учит Катю накладывать фиксирующую повязку, чтобы ребру было проще зарасти. Та слушает очень внимательно, старательно повторяя движения за доктором, будто и вправду будет этим заниматься. Воропаеву тепло от мысли о том, что, возможно, всего лишь возможно, Кате хочется подарить ему заботу также сильно, как ему её получить. *** Вечером раздаётся звонок в дверь, который будит Воропаева. На пороге стоит Катерина с огромным пакетом продуктов. — Я не могла не приехать, — выпаливает она скороговорки, тараща на Воропаева свои огромные глаза за стеклами ужасных очков (нужно непременно подарить ей новые, строгие и стильные). Воропаев жестом приглашает её войти. — И что мы будем с этим делать? — Прежде всего я должна кое-что вам рассказать. Кое-что важное. Это касается ЗимаЛетто… Глаза Катерины полны непривычного для неё страха. Пока она рассказывает, Воропаев успевает не одну сотню раз открутить голову и Жданову, и Малиновскому. А Катю… Как только Катя заканчивает свой монолог, он прижимает её к себе. Поднимает с кресла, в котором она сидела, и обнимает со всей силы. Не обращая внимания на боль в ребре. Сам не зная, чего ему больше хочется — поцеловать её или убить. Катя плачет, содрагаясь всем телом. Катя шепчет извинения вперемешку с признаниями и Воропаеву малодушно хочется закрыть уши и не слышать всего этого. Не знать, на что, оказывается, способна эта необычная во всех отношениях девушка. Но он заставляет себя слушать. Слушать и думать. Думать до тех пор, пока у него не созревает план. Пока у Кати не остаётся слез и она не затихает в его объятиях. *** — Что вы делаете сегодня вечером, Катерина Валерьевна? Кате кажется, что у неё все-таки поехала крыша на фоне недосыпа и общей усталости. Но непривычно мягкая улыбка Воропаева… нет, Александра и небольшой букет ромашек, которые он сжимает в руке, убеждает её, что это не сон. В её снах он никогда не дарил ей ромашки. В её снах он никогда не прижимал её к себе так трепетно, словно она хрустальная. Это правда не сон. Катя обнимает Сашу в ответ и вдыхает полной грудью. Впервые за последние месяцы.
