кардиган жёлтого цвета

Примечание: Я вспомнила, что умею писать. За эти два года я научилась писать с большой буквы))              Путь до дома прошел в какие-то больно странных мыслях. О чем бы он не подумал, мысли сводились к одному единственному человеку, и довольно увесистый конфискованный у обидчика кошелек только констатировал этот факт. Вечерний ветер, казалось, задался целью пробраться под самую кожу. Без кардигана холод ощущался острее, злее. Санеми, сунув руки в карманы брюк, ссутулился, идя по темнеющим переулкам. Адреналин, бурливший в крови во время драки, схлынул, оставив после себя гордость и ноющую боль в суставах. Он был горд поступком, не каждый день удается набить кому-то морду во имя благой цели. Тот утырок не только больше никого не тронет, он еще и из дома с таким разукрашенным лицом не выйдет недели две точно. «Благотворительность, блять», — мысленно огрызнулся он сам на себя, пытаясь хотя бы мысленно восстановить грозный образ, пиная пустую жестяную банку. Санеми смотрел в никуда и чувствовал, как внутри ворочается что-то странное. Не жалость, жалость унижает. Это было глухое, раздражающее желание… защитить? Прикрыть собой? От этой мысли хотелось сплюнуть. Он не нянька. Он просто ненавидит несправедливость. Просто ненавидит, когда трое на одного. Просто ненавидит эти пустые, мертвые синие глаза, в которых сегодня на крыше на секунду мелькнуло что-то совершенно знакомое. Санеми остановился посреди пустого переулка, закуривая. Первая затяжка помогла хоть на мгновение почувствовать умиротворение. Почему его так трясет? Почему вид этого амебного парня вызывает желание сначала врезать ему, чтобы привести в чувство, а потом… сделать что-то, что совершенно не вписывается в его понятие нормальности? Он ненавидел слабость. Шинадзугава презирал любые её проявления. И больше всего ненавидел он собственную слабость. Он не смог защитить брата. Не оказался рядом с ним в нужный момент, что повело за собой неотвратимый исход. Но слабость Гию была другой. Она не вызывала отвращения, она вызывала полное понимание, ведь курил он тоже отнюдь не из желания казаться крутым гангстером, он и без того таковым был. На долю секунды этот Томиока вызывал даже страх. Страх того, что если Санеми моргнет, то снова кто-то умрет буквально на его глазах, этот идиот просто исчезнет, растворится в сером тумане этого дерьмового города. Блондин махнул готовой, отгоняя как можно дальше эти поганые мысли, и воткнув в уши наушники, оставшуюся дорогу шел под какой-то неразборчивый реп про шлюх и сиськи, в надежде на то, что такой тупизм поможет ему деградировать до уровня не способной думать амебы.

***

Гию добрался до дома в каком-то полубреду. Квартира встретила привычной тишиной — густой, ватной, давящей на уши. Обычно в это время накатывала тоска такой силы, что хотелось выть или лезть на стену, лишь бы заглушить мысли. Но сегодня всё было иначе. Он не стал включать свет. Прошел в комнату, и рухнул на незаправленную кровать, зарываясь носом в воротник чужой вещи. Запах. Горький табак и что-то резкое, ментоловое. Запах чужой жизни, жизни в которой Гию Томиоке совершенно нет места. Вот только этот запах перебивал стерильный дух одиночества, которым пропитались стены его комнаты. Кардиган был огромным. Рукава были настолько длинными, что свисали, полностью поглотив истерзанные руки. Он был чужим, но снимать его казалось преступлением. Снять — значит вернуться в реальность, где ты никто, где тебя ждут синяки и насмешки. А пока он в этом желтом коконе, он будто под защитой. Будто тот бешеный парень всё ещё стоит рядом, закрывая его своей спиной от всего мира. — Санеми... — имя перекатывалось на языке странной тяжестью. Гию свернулся клубком, подтягивая колени к груди. Ему нужно вернуть вещь. Обязательно. Завтра же. Но подсознание предательски шептало: «А может, он забудет? Может, не спросит?». Томиока уснул в одежде, впервые за полгода не видя кошмаров. Ему снилось, что он не падает в бездну, а кто-то держит его за руку. Грубо, до боли сжимая запястье, не давая упасть.

***

Утро в шараге началось с привычного шума, от которого у Гию мгновенно разболелась голова. Он шел по коридору, стараясь слиться со стенами. Кардиган он, конечно, снял — прийти в нем было бы верхом идиотизма. Аккуратно сложенный, он лежал на дне рюкзака, но ткань казалось жгла спину даже через слой нейлона. Гию высматривал белую макушку в толпе, и сердце каждый раз пропускало удар, когда казалось, что он видит Шинадзугаву. Как отдавать? Что сказать? «Спасибо, что не дал мне сдохнуть»? Звучит жалко. «Вот твоя кофта, извини, что провонял её своей депрессией»? Ещё хуже. Перед обедом брюнет зашел в туалет, чтобы умыться холодной водой и привести мысли в порядок. Дверь с грохотом распахнулась. В зеркале отразился Санеми. Вид у него был, мягко говоря, недружелюбный: рубашка расстегнута на одну пуговицу больше положенного, под глазом наливался свежий синяк, а взгляд метал молнии. Гию замер, вода стекала с подбородка на форму. Шинадзугава вошел, пнул ногой дверь кабинки, проверяя, нет ли там лишних ушей, и уставился на Томиоку через отражение в зеркале. — Ты чё как привидение тут шатаешься? — голос был хриплым, грубым, но в нём не было той ядовитой издевки, к которой Гию привык от других. — Я... — Гию обернулся, вытирая лицо рукавом. — Я искал тебя. — Нашёл, — фыркнул Санеми, опираясь бедром о раковину и доставая пачку сигарет, наплевав на все установленные правила. — Чё надо? Хотел пожаловаться, что я твоего "дружка" вчера отделал? Гию моргнул. — Кого? — Да того урода, который тебе жить мешал. Рожу я ему подправил. Теперь он тебя десятой дорогой обходить будет, а если нет — я ему ещё что-нибудь сломаю! У Гию перехватило дыхание. Он представил разбитое лицо своего обидчика, которое видел мельком в коридоре, и на душе отчего-то стало легче. — Это... из-за меня? — Не льсти себе, — Санеми выпустил струю дыма в потолок, стараясь не смотреть на Томиоку. — Бесил он меня. Рожа протокольная. Повисла тишина. Гнетущая, но в этот раз в ней было что-то ещё. Что-то даже в каком-то плане интимное чтоли? Через минуту Гию опомнился и медленно снял рюкзак, дрожащими пальцами расстегнул молнию, достав желтый кардиган. — Вот. Спасибо. И... за то, что вчера. И за это, — он протянул вещь. Санеми скосил глаза на протянутый сверток. Он вспомнил, как Гию выглядел в нем на крыше — потерянный, маленький, укутанный по самый нос. — Оставь себе, — резко бросил Шинадзугава, отворачиваясь. — Что? — Гию растерялся. — Но это же твой... — Я сказал, оставь! — рявкнул Санеми, но тут же сбавил тон, заметив, как Томиока инстинктивно вжал голову в плечи. — Блять... Слушай. Мне жарко. А ты вечно синий ходишь, как мороженая курица. Смотреть тошно. Поноси пока. Заберу, когда похолодает. Или когда мозги на место встанут. Он затушил сигарету о раковину и шагнул к выходу, но у двери замер. — И это... Томиока. Гию поднял взгляд, прижимая кардиган к груди так, словно это был щит. — Если опять надумаешь прыгать — найди меня. Понял? Не дожидаясь ответа, Санеми вышел, громко хлопнув дверью. Гию остался один. Он уткнулся носом в мягкую ткань. В груди, там, где обычно была чёрная дыра, затеплился крохотный, робкий огонёк. Наркотик. Это точно наркотик. Но, кажется, у него появился личный дилер, который, хоть и скалит зубы, но ломки не допустит. — Понял, — тихо ответил он в пустоту, и уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Впервые за вечность.

***

Вечер затягивал город в свои удушливые, серые объятия, и для Гию этот туман казался естественным продолжением его собственного состояния. После того разговора в туалете прошло несколько недель. Кардиган Санеми стал для Томиоки доказательством того, что он куму-то, да нужен. Он носил его, не снимая, впитывая запах, который со временем начал выветриваться, сменяясь чем-то едва уловимым. Это пугало. Внутренний голос, привыкший к самобичеванию, ежесекундно нашептывал: «Ты просто обуза. Он пожалел тебя, как сбитую собаку, а ты вцепился в него, как паразит». Санеми то появлялся вспышкой яростной защиты, то игнорировал его днями, лишь коротко кивая при встрече, отчего Томиока ощущал себя выброшенным на берег китом. В тот вечер небо налилось свинцом. Томиока снова был на крыше. Не для того, чтобы прыгнуть — эта мысль, на удивление, стала казаться какой-то далекой и совершенно бредовой, — а потому что только здесь, на высоте, среди завывающего ветра, он чувствовал себя хоть немного живым. Дверь на крышу скрипнула, жалобно и надрывно. Гию не обернулся. Он знал. — Опять ты здесь зубами стучишь, придурок, — голос Санеми разрезал тишину, как скальпель. Шинадзугава подошел ближе, встал рядом, опираясь локтями о так услужливо поставленные за это время перила. От него пахло всё тем же горьким табаком. Он выглядел все также: от него несло напускной агрессией, а костяшки пальцев снова были сбиты. Гию молчал, боясь разрушить этот хрупкий момент своим голосом, который наверняка бы дрогнул. — Почему ты это делаешь? — наконец выдавил Томиока, глядя на свои руки, скрытые длинными рукавами желтого кардигана. — Чё делаю? — Санеми дернул плечом, нервно доставая сигарету. — Защищаешь меня. Приходишь сюда. Ты ведь ненавидишь таких, как я. Слабых. Сломанных. Санеми замер с зажигалкой в руке. Огонек вспыхнул, на мгновение осветив его резкие черты лица. Он медленно затянулся, выпуская дым в сторону. В его голове в этот момент происходила настоящая война. Он ненавидел эту уязвимость, ненавидел то, как его собственное сердце предательски ускорялось каждый раз, когда он видел эту нелепую макушку. Ему хотелось наорать на Гию, встряхнуть его, заставить улыбнуться или хотя бы разозлиться. — Ты ни хрена не понимаешь, Томиока, — прорычал Санеми, и в этом рыке было больше боли, чем злости. — Ты думаешь, я такой правильный? Да я сам едва держусь, чтобы не сорваться и не разнести всё вокруг к чертям собачьим. Но когда я вижу тебя... такого тихого, такого... — он запнулся, подбирая слова, — Такого настоящего в своей боли, мне кажется, что если я отвернусь, мир окончательно сгниет. Гию медленно повернул голову. Глаза Санеми горели странным, лихорадочным блеском. Внутри Томиоки что-то окончательно надломилось. Все те недели сомнений, все те ночи, проведенные в обнимку с чужой кофтой, выплеснулись наружу одним коротким, судорожным вдохом. — Мне страшно, Санеми, — прошептал Гию так тихо, что звук почти потерялся в шуме ветра. — Мне страшно, что когда-нибудь тебе надоест. Что ты поймешь, какой я пустой внутри, и просто уйдешь. Санеми отшвырнул сигарету. Она прочертила в темноте яркую оранжевую дугу и исчезла. В следующее мгновение он уже стоял вплотную к Гию, сокращая то мизерное расстояние, которое они так бережно хранили всё это время. Шинадзугава схватил его за воротник кардигана, притягивая к себе, но в этом жесте не было агрессии — только отчаянная, болезненная необходимость. — Слышь, ты, — Санеми дышал тяжело, почти загнанно. — Я не уйду. Понял? Никогда, блять, не уйду. Это уже чисто из принципа. Если я выбрал тебя защищать, значит, я буду это делать, даже если ты сам себя возненавидишь. Гию смотрел в его глаза — дикие, честные, полные искренности, которую Санеми так старательно прятал за маской грубости. Томиока вдруг понял: это не просто забота. Это что-то гораздо более глубокое, пугающее своей силой. Он медленно поднял руки, несмело касаясь предплечий Санеми. Рукава сползли, обнажив забинтованные руки, демонстрируя то, из-за чего всё это вообще началось. Воздух между ними, казалось, загустел до состояния смолы. Прошла целая вечность, пока Санеми, тихо чертыхнувшись, не подался вперед. Это было столкновение двух израненных душ. Грубо, неловко, с привкусом табака. Санеми целовал его так, словно пытался передать всю свою ярость, всю свою жизнь, заставить Томиоку почувствовать, что он здесь, он живой, он нужен. Гию ответил сразу, отчаянно вцепившись пальцами в его рубашку. Сердце в груди колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот проломит ребра. Весь холод, вся та гнетущая атмосфера, которая годами выстраивала стены вокруг него, рухнула в одночасье. В этом поцелуе была их общая правда: они оба были поломаны, оба были не к месту в этом мире, но здесь, на этой серой крыше, они наконец-то нашли свой дом. Когда они отстранились друг от друга, Санеми не отпустил его. Он прижался своим лбом к лбу Гию, тяжело дыша. —Идиот. — хрипло произнес Санеми, и в его голосе впервые прозвучала нескрываемая нежность. Томиока закрыл глаза, чувствуя, как тепло от поцелуя разливается по всему телу. Теперь он знал — у него есть Санеми. Весь. Целиком. И этого было достаточно, чтобы завтра снова захотелось проснуться.