Вместе

Достоевский вернулся раньше обычного. Он ни за что бы не признался, что спешил, едва не срываясь на бег, подгоняемый собственным лихорадочным сердцебиением. Бедное любящее сердце стремилось выскочить из груди как в детском мультфильме, и он ничего не мог с этим поделать. А хотел ли? Ведь в их скромной, но уютной однушке ждал Дазай. Дазай, который в полном одиночестве стоял у столешницы на их крохотной кухне и под тихое тарахтение вентилятора и тиканье надоедливых часов, которые почему-то рука не поднималась выкинуть, напевал только ему известный мотив и заваривал чай. Дазай, который нуждался в нём прямо сейчас, хоть никогда не скажет об этом вслух. Дазай, который ровно пять лет назад потерял лучшего друга. Фёдор на мгновение замер на пороге. Его взгляд был прикован к лицу возлюбленного, освещённому лучами уходящего солнца, словно оно хотело утешить его перед тем, как покинуть до утра. Сейчас на любимом лице не было привычной маски, не было смешинок в прищуренных глазах и умело наигранных улыбок. Прекрасные глаза под солнечными лучами превратились из тлеющих угольков в тягучую карамель, но даже несмотря на это в них отчётливо можно было разглядеть вязкую тьму, в которую затягивало Дазая. Достоевский подошёл ближе, невольно отмечая, что на Осаму его рубашка. Да и парфюмом пахнет явно его. Дазай окружил себя его присутствием. Боялся, что Фёдор не придёт? Напрасно. Он осторожно провёл ладонями по плечам Дазая. Не для того, чтобы обозначить присутствие, нет. Дазай хоть и ушёл в свои мысли, всё равно оставался Дазаем, и заметил его уже давно. Но Фёдор знал и его отношении к прикосновениям, а потому мягко и ненавязчиво хотел проверить, правильно ли он понял, в чём сейчас нуждается Осаму. Они поняли друг друга без слов. Снова. Дазай едва подался назад, Фёдор же прошёлся руками до локтей, пока плавно не переместил их на талию, сжимая в крепких объятиях. Прислонился щекой к спине и перевёл взгляд на окно, поглаживая бока Осаму большими пальцами. Отчего-то Дазай очень любил этот жест. Фёдор любил Дазая. Он наблюдал как скрываются последние солнечные лучи за многоэтажками, слушал напевание Дазая, тарахтение вентилятора и почему-то сейчас совсем не раздражающее тиканье часов и считал. Вот-вот пробьёт секунда, в которую сердце Одасаку остановилось навсегда и которая уже в пятый раз разобьёт израненное, но бьющееся сердце Осаму. А Фёдор соберёт оставшиеся осколки и склеит заново. И возможно однажды, благодаря его усилиям, хрупкая конструкция в груди его возлюбленного выстоит. Может быть, даже прослужит долгие годы. А потому, когда часы бьют ту самую секунду, беспощадно разрушившую не одну жизнь, он целует острые лопатки, крепче стискивает объятия и слышит судорожный вздох, который, кажется, ломает что-то и в нём самом.