А солнце лижет мои руки и говорит: — Тебе приснилось.

Джуффин ведет рукой вдоль стен коридора, собирая серую пыль и считая пятна на линолеуме. За шифоньером с треснувшим зеркалом — поворот с обнаженной кирпичной кладкой и новые двери. Джуффин стряхивает с пальцев пыль, присматривается, щуря глаза и слушая веление сердца. Наводка на санузел у него крайне туманная, полупьяная, с чужих слов, дополненных старательно выговаривающим каждый слог хозяином квартиры. Или не хозяином. В розово-зеленом свете, подломанном тенями и светом луны, даже собственную руку не получалось разглядеть. Собственно, поэтому он не удивляется, когда коридор выплевывает его в тихую кухню. Джуффин жмурится, пряча глаза от света, подслеповато смотрит на нахохленного вороненка — долговязого студента, забравшегося с ногами на барный стул, занавесившегося волосами и спрятавшегося за сигаретный дым и явственную неприязнь ко всему живому. В сторону двери угрожающе торчит острый локоть. Вороненок, снова думает Джуффин и умиляется ему, как котенку с молочными зубами. Несчастный лохматый студент давит окурок в блюдечке, в куче бычков. От дыма першит в легких и на языке вязнет горечь. Джуффин подходит, чтобы открыть форточку, впускает свежего ночного воздуха. Дышать сразу становится легче: внутрь забирается ветер, пахнущий росой и цветами, как пес, выбравшийся из клумбы, отряхивается деловито и со знанием дела, оставляя на прощание прохладу, мурашками остывающую на коже. — Что, плохо тебе? — сочувственно спрашивает Джуффин. Студент неопределенно качает головой — понимай его, как хочешь. Джуффин нарочито громко вздыхает, пока считает зажженные окна в соседних домах и изучает сгорбленное отражение на стуле. — Хочешь, такси до дома вызову? Ответа не ждет и уже мысленно прикидывает вероятность сыскать водителя в такой час. Но вороненок мотает головой, елозя по коленям, как камушком по земле. — Там плохо. Джуффин кивает: конечно, плохо. Оттого и бежишь в дома незнакомцев, меняя вечеринки, людей, стаканы в руке с надеждой: ну вот сейчас, сейчас все станет хорошо, уйдет фрустрация, наступит катарсис. И все равно один в толпе, наедине с пустотой в груди. Сам был таким. — И везде плохо? — добродушно уточняет он. С интересом оборачивается, чтобы посмотреть, как бледная рука ползет по столешнице к пачке сигарет, шарит рядом, отыскивая спички. И грустно, и смешно с этого вороненка. Как с птенца, выпавшего из гнезда: хочется ему помочь, а нельзя — прицепится запах, мать обратно не возьмет. Джуффин хмыкает. — Как зовут-то тебя, горе? — Макс. — Джуффин, — и хочется прибавить: «давай дружить», и ещё руку серьезно протянуть, как в детстве, подражая вечно хмурым взрослым. Вместо этого жестом опытного фокусника достает зажигалку — тоже приличный способ создать товарищескую атмосферу. Макс медленно вытягивается, хрустя позвонками. Приманенный огоньком, отрывает лицо от колен и ладонью вплетается в светлые волосы, зачесывая назад, и лицо у него такое удивительно юное, что Джуффин теряется: вдруг рано ему курить. И следом: как пустили, такого молодого, птенца еще? кому головы поотгрызать? Потом видит неаккуратную щетину и немного успокаивается, вновь с насмешливой улыбкой облокачиваясь на стену у окна. Не потянется, нет. Макс смотрит не сердито, а очень устало и даже смиренно — чувствует, что играть придется по чужим правилам. Чего от него Джуффин не ожидает, так это того, что тот обопрется о стол и, шатая стул, заползет весь и требовательно щелкнет пальцами одной руки, другой наконец выуживая сигарету. Джуффин вкладывает зажигалку в пальцы с обкусанными ногтями, ловить не доверяет, алкоголем, может, и не пахнет, а все же координация у Макса не ахти. Совсем близко в электрическом свете лампы становятся видны бледные веснушки и отдающие рыжиной волосы на руках. Курит Макс прямо на столе, сложив ноги по-турецки и склонив голову на плечо, как будто в любой момент может заснуть. — Здесь раньше трамвай ходил — зеленый; все хотел узнать маршрут, покататься, может, да не успел — убрали и трамвай, и вообще, — отводит руку в сторону, роняя пепел тихо и сосредоточенно, с затаенным удовольствием домашнего вредителя, как свое «и вообще». — Еще было кафе с гадалкой, красивой, чернявой, будто от небесного табора отбилась и осталась на нас, смертных, то ли просто так, то ли от доброты. Тоже закрылось. Отстраненно смотрит в окно, и печаль чертит его лицо морщинами и горькими складками. Почти ровесник, думает Джуффин и просит: «Расскажи». Макс говорит про арки между домами, где рисовали огненно-красных лисиц, бирюзовые ленты рек и кувшинки. Про трансформаторную будку, похожую на вагон поезда с окном на речную заводь. Про яркую синию рекламу, снящуюся его соседу по комнате. Говорит об обрывающихся голосах на остановках, несомненно говоривших о чем-то волнующем, тайном, волшебном. О маленьких чудесах, которые случаются не с ним. Возможностях, ускользающих, как те воздушные шары, ну, знаешь, на доме каком-то нарисовали недавно. Нет? Ну ладно, слушай, они под самыми окнами… Макс обжигается о сигарету, роняет на пол и тут же забывает: говорит много, безостановочно, захлебываясь в словах, как будто всплыл с морского дна и сделал первый вдох, потом второй… И надышаться не может. В его глазах непонятного цвета — легенды города, которые он нашел в закоулках, подсмотрел в щелочку в заборе, услышал, спускаясь с крыши, и всполохи золотого искрящегося смеха, цветных бумажек и чужих лиц. Да кто же их, думает Джуффин, прячет от тебя. Вот они, чудеса, бегут, стекаются к тебе, чуть ли не подпрыгивают, чтобы заметил. Ночь висит густая, бархатная, как мягкие крылья большой птицы. И не думает кончаться, хотя время давно к рассвету. Джуффин мягко улыбается Максу, экспрессивно взмахивающему руками. На очередном вираже истории тот встряхивается, сдувая с глаз мешающую челку, тянет и зажигалку, и сигарету, которую достал из-за уха, своему слушателю. Джуффин отмахивается: рассказываешь ты, мне курить незачем. Макс вдумчиво кивает, действительно, и спустя мгновение весь — снова суетливое действие, быстрый говор, за которым Джуффин едва поспевает, резкие черты, омытые светом, односекундые движения. Макс свешивает ноги со стола, подбирает обратно, ложится, садится, наклоняется то туда, то сюда. Удивительные мириады жестов, умещающиеся в несколько секунд. Шок и трепет, восторг и ужас. Джуффин с тихим весельем ставит турку на плиту, отыскивает банку с кофе, и Макс резко замолкает, как отключенное радио, разбуженное звуком извне, заглушившим эфемерное, трепещущее на кончиках пальцев совсем юного демиурга. Они молчат все время, пока закипает кофе без кардамона, гвоздики, перца — обычный черный, он только его варить умеет. Джуффин, с кружкой в руках, находит Макса спящим на стуле, с головой на сложенных на столе предплечьях, с ссутулееными плечами уставшей птицы, и оставляет кофе рядом с его головой. Будет же когда-нибудь рассвет, а значит, Макс проснется тоже.