Никогда не будет нашим

Очередной помпезный бал, коих стало больше вслед за знаменательными событиями. Кружащиеся в вальсе пары, меняющие партнеров одна за другой. Резкие смены случаются не только на танцплощадке, но и в жизни, особенно в те дни, как этот. Елена кисло поморщилась, наблюдая за танцем центральной пары: Огнев кружил Белку, крепко и где-то нежно сжимая ее руку. Она прокручивалась, разметая копну огненных волос, совершенно забыв о статусе королевы. На ненавистном Мортиновой лице сияла лёгкая, лукавая улыбка. И, к прискорбию, Нортон смотрел на белую юлу без привычного равнодушия. Его точеное лицо расслабилось, уголки губ слегка взметнулись вверх, рот приоткрылся. Он выглядел удивленно-сосредоточенным. Его мир крутился вокруг Белки. И Белка крутилась в его руках. Елена отхлебнула рубиновую жидкость, опираясь на фуршетную столешницу. Повезет, если она не упадет сегодня на потеху феям, как часто стало происходить, опять же, в последнее время. В последнее время стало много чего происходить. Странного, малоприятного, рушевшего стройный уклад жизни. Обычно Елена кружила по залу в пивотах, вальсовых квадратах и прочих замысловатых па, но сегодня ее задержал ухмыляющийся бородач, из-за чего Нортон пригласил свою бывшую. В душе она надеялась, что это происходит по извращенному плану. Например, позлить Черную Королеву или заставить шептаться и пускать слухи весь светлый двор. Но лицо Нортона... Таким он даже с самой Еленой никогда не выглядел. И она, не в силах этого признать, пила один бокал за другим. Она отвела взор от паркета. Принялась рассматривать убранство зала: хрустальные люстры, колонны с легкими трещинами, круглый пол с шахматной укладкой. Она скользила пальцем по кромке бокала, не получая перезвона и скрипа. Как не получала удовольствия от светского вечера. Внезапно ее взгляд зацепился за людей. Вот стоит рыжая дурочка в синем, млеющая от счастья. Ее друзья со смешанным выражением молодых лиц. Пооддаль находится дряхлая матушка Нортона, с этой вечной пыльной вуалью. А вот и Лазарев. Простой, как три минутки (прим.автора данное слово берется в контексте эфларской валюты, пародия на "простой, как три копейки") , но напряженный и неестественно прямой, как стрела. Вечно веселый, пышущий здоровьем, смуглый от солнца, с золотисто-русыми волосами, отросшими до скул. Сегодня выглядел не таким бодрым и не особо счастливым. Она мигом поняла причину перемен в его настроении: Лазарев, как и Елена минуту ранее, лицезрел осенний вальс. Белая королева уже не кружилась в руке Огнева, она покоилась в "корзинке" из его рук, поворачиваясь след за его уверенными движениями. Затем их руки переплелись, они повернулись по часовой стрелке. Она через два такта, он - также, но с опозданием. И их руки естественно сплелись в "окошко", через которое танцующим принято было любоваться друг другом в танце. Лазарев глянул на завороженных детей, деловито облокотившуюся на колонну черную фигуру в платье и, пока никто не наблюдал, опрокинул в себя стопку чего-то янтарно-коричневого. Но Мортинова все видела. И ухмыльнулась, обнажив острые клычки. Лазарев, как почувствовал внезапный надзор. Но и ничуть не смутился, а коротко отсалютовал пустой стопкой. Елена послала ему презрительный взгляд с выгнутой тонкой бровью, взметнувшейся вверх. Но улыбнулась внутренне, осознавая, что бал безнадежно испорчен не для нее одной. Лазарев спрятал стопку за трехярусным подносом, похлопал Фэша по плечу и что-то шепнул ему на ухо, потирая висок. Наверняка, захотел смыться, сославшись на внезапный приступ мигрени. Сереброключник участливо кивнул, что-то спросил, хотел дернуть Ника за локоть, но Константин широким отрицательным жестом остановил его. И развернулся. Когда он почти скрылся за резной аркой и теменью коридора, то слегка развернулся, проверил, что дети вновь поглощены танцами и болтовней. А затем метнул взгляд карих глаз в сторону директора Светлочаса. Она неспешно наклонила голову, не выражая чего-то конкретного. И лениво отсалютовала полупустым бокалом.

***

Иногда люди ищут замены,только не на паркете, а в жизни. Особенно, если свои отношения летят в Тартар. Они оба понимали, что им не достичь желаемого: Нортон Огнев, надменный и холодный, держит Елену возле себя, но совершенно не дает ни тепла, ни дружбы, ничего более. Было неприятно и даже дико осознавать с каждым разом, что их отношения становятся коммерцией: ты мне, я - тебе. Лазареву же не представлялось возможности достичь Белой Королевы. Вернее, может быть и были такие параллели, но явно не эта. Лисса тепло относилась к Константину, считала лучшим другом, союзником, но дальше этого - ничего. Они оба осознавали: пока эти двое взбалмошных влюбленных находятся в одном мире и времени, то они всегда будут поглощены друг другом, позже или раньше, сильнее или слабее. Елене не в первой было испытывать разочарование судьбы: сначала эта беременная Нира, которой она отдала Нортона, лишь бы он остался жив. Затем странная Азалия, крах отношений с которой был лишь вопросом пары лет. Но Белка... Она заняла нишу в его жизни, вцепившись в судьбоносные нити Огнева, как клещ в кожу. Это злило, невероятно. Но Елена не была бы собой, если бы не сумела абстрагироваться, пусть и весьма странным способом. Лазарев был... Своеобразным выбором для любовника. Она даже не могла припомнить ни дня, ни обстоятельств, при которых оба начали сближение. Вообще, сама ситуация казалась сюрреалистической: где она, и где - Лазарев. У них не было ни общего круга общения, ни положения, ни интересов (ну, с натяжкой, интерес к Часовому кругу и проблеме поглощения миров)! Ну, или почти: оба были голодны и злы. А еще, находились в одном поле зрения друг друга. Вот и сегодня выдался один из странных вечеров. Оба вышли в коридор с разных ходов. Покинутый зал еще не стихал: играла музыка, слышались голоса и смех. Празднество было в разгаре. А это значило, что покои гостей стоят пустые. Она приподняла длинную мягкую юбку, обнажив ноги в узких лодочках, и направилась в сторону жилых комнат. Там ее ждал Лазарев. Он допивал начатое, прямо из бутылки, уже не таясь. Смотрел в ночное небо, опираясь на парапет. Он даже не шелохнулся, услышав знакомый перестук каблуков. Не оборачиваясь, по-свойски, и даже слишком, похлопал по мрамору. Она, не вполне изящно подогнув юбку, села на широкую плоскость перил, закинула одну ногу на другую, обнажив черные чулки и оголенную часть бедра. Разрез открыл картину, которую, пожалуй, было непозволительно видеть кому попало. Но в этот раз, она и глазом не повела. Просто схватила пустую рюмку, нюхнула, поморщившись, и резюмировала: - В этот раз, прошелся по крепким напиткам. Ее голос сегодня звучал даже приятно, без елея. Но также властно и надменно. Так, будто бы она обозначала грань дозволенного. - Прошу простить, вино закончилось. Вероятно, кто-то слишком резво опустошил все бутылки в зале. Эту подколку она проигнорировала, опираясь на руки и слегка откидывая голову назад. Ветер трепал белокурые локоны. Сливаясь с пейзажем, Мортинова смотрелась, как солнце, закрывшее луну в затмении. Она выглядела красиво. Лазарев это признал. Ей было далеко до образа Лиссы: яркого, как зарево, светлого и будоражащего. Но он в глубине души признался, что гоняется за призраком. А он - вполне реальный живой человек. Которому иногда нужен тоже кто-то живой, пусть и холодный, пусть и на время. Они помолчали, прибывая в размышлениях. Каждый о своем, и об одном одновременно. Казалось, в этот момент оба стали даже близки. Затем Елена небрежно толкнула стопку с перил, прямо в ночную прохладу улицы, по-хозяйски потянула Лазарева за широкий карман комбинезона. Он обернулся, разрешая тащить себя к комнате.

***

Внутри не горел свет. Елена щелкнула пальцами, и возникла сфера, озарившая все мягким голубым всполохом. В темноте оба выглядели заговорщиками, злодеями, готовыми к чему-то нехорошему. Он первым сел на широкую кровать, дождался пока женщина сама пройдет к нему, уверенно толкнув на спину. Так и случилось: и она тут же оседлала его. - Кажется, ты стала много думать обо мне. - сказал Лазарев, пожелавший сбить хищную полуулыбку. Это делало часовщицу похожей на кобру: яркую, опасную, готовую напасть. Ее облегающее платье действительно кричало своим цветом "Никому не трогать". - Не обольщайся, - сказала она вкрадчиво и направила на мастера свою стрелу. Золотой наконечник смотрел между его глаз, которые, на удивление, были сейчас пронзительно ясными и спокойными. - Что, даже не дернешься? Перехватил бы мою руку, что ли... - А зачем? - уголок рта дернулся вверх, едва взметнулась светло-русая бровь. - Хочешь стереть мне память, стирай. Себе то ты ничего не сотрешь. Тело будет помнить. Елена резко дернулась в его сторону, схватила за ворот, смыкая и придушивая. - Молчи! - сейчас ее тембр был похож на скрежет дверных петель. Ломкий, кряхтящий. От нее все еще разило перегаром и теперь, вероятно, машинным маслом. - А стрелу ты все же убрала, - заметил Лазарев жадно целуя ее. Целовать Елену, все равно, что целовать скорпиона - опасного, с едким жалом. Пигментированная помада оказалась на его губах, жгла и сушила. - Ушлепок... - Он самый. - прохрипел Лазарев, почувствовав острые ногти Елены, впившиеся в плечи. Мастер ощутил себя жертвой птицы-сорокопута, известной своей любовью насаживать добычу на острые ветви деревьев. Лазарев чувствовал себя опьяненным, не то от алкоголя, не то от душевного состояния, что оставляло желать лучшего. Но его тело повиновалось инстинкту, какому-то внутреннему зверю, злому, агрессивному и нелогичному. Он с силой сжал ее бедра, почувствовав крепкие мышцы под ворохом юбок, без стеснения поднимая жмени бордовой ткани вверх. Елена куснула его в шею, шипя, что Лазарев испачкает платье в инфомасле или помнет его, но он не слушал, а методично оголял ее бедра, пока Елена вынимала шпильки из волос. На одном из них оказалась татуировка ордена Высших часодеев Радосвета - огненное кольцо с четырехконечной звездой. Он провел голой ладонью по яркому контуру, со странным чувством, будто рисунок может обжечь пальцы. - Высшим советникам нынче колют на ляжки? - гоготнул он, скосив глаза на пылающий круг - А есть еще интересные картинки? - Много болтаешь. - коротко сказала она и начала целовать его, просовывая язык к нему в рот. Эфларус знает, что она сейчас испытывала? Аффект? Иначе как объяснить, что они с Лазаревом занимались нетипичной, но вполне реальной прелюдией, в реальном времени. Проще было бы поверить, что она хочет выпытать у Мастера что-то через постель, или пытается поставить того в неловкое положение перед феями: только представьте - он и Мортинова, убийца шестикрылых. Но сейчас она не думала о планах, в ее голове вообще не было плана. Только ярость. И дикое желание объездить этого неотесанного Лазарева. Когда они так встречались в последний раз? Ах да, когда Огнев и Лисса сблизились после происшествий их совместной дочери. Оба пытались исправить подгоревшую кашу их взаимоотношений, а Елена и Константин оказались за бортом, ведь "спасательные жилетки" перестали быть нужными, сдавливали. Юркий язык Елены прошелся по губам Константина и встретился с его. Они целовались жадно, резко, в их действиях не было ни намека на нежность в привычном понимании. Но чисто символически, они замедлялись, чтобы вызвать приятную дрожь в теле, подготовить друг друга к дальнейшим процессам. Не разрывая поцелуя, она рванула бретельку от комбинезона Константина. Тяжелые пуговицы, вырванные "с мясом", звонко ударились о пол и покатились в стороны. Елена зашарила по его рубашке, как и он по ее голой спине. Лазарев не спешил портить ее платья, памятуя, что зачасовать его все же могут, но вот шнуровку, он решил возможным порвать, быстрым взмахом часовой стрелы. Елена вскрикнула: этот варвар орудовал часовым орудием, как ножом! Непозволительно для часовщика, хоть и такого, мелкого, с третьей степенью. Он резко толкнул ее назад, на башню из подушек, в противоположной стороне от изголовья, и придавил ее корпус рукой, слегка сжимая платье на груди. Без тугой шнуровки ему было не на чем держаться, поэтому лиф смялся под его сильными пальцами, спустился складками к белому худому животу Мортиновой. На секунду он отвлекся на ее груди: по-женски красивые, округлые, с крупными розовыми ореолами. Он даже заметил шрам на левой, уже светлый, но судя по размеру, бывший когда-то глубоким. Затем опустил взгляд на ноги: в сбившихся черных чулках, полусоонутые в коленях. - Испортишь платье, придушу остатками шнуровки. - коротко сказала она, рывком приподнялась и рассерженно дернула льняную рубашку вверх. Ее страшно злило, что она оказалась внизу за считанные секунды, поэтому схватила полуголого Константина за широкий подбородок, поднесла согнутый палец и полоснула ребром ажурного кольца по его щеке. Он поморщился, но не вскрикнул. Его спина уже была в мелких ссадинах и шрамах, оставленных этой женщиной. Она любила подобные штуки: соитие и боль. Боль при прелюдии, боль при самом процессе, боль в разговоре. Чем только она его не полосовала: иногда стрелой, иногда ножиком для вскрытия писем, чаще - ногтями. Самому Лазареву на ее алебастровой коже оставлять отметины запрещалось. Он совершенно не удивился, когда Елена слизнула росу крови на новом порезе, задевая колкую светлую щетину. И даже придержал ее за ягодицы. - Если так хочешь, чтобы платье было цело, сама снимай. - его голос прозвучал холодно, а потом он достаточно резко отодвинул ее в сторону и принялся за свой комбинезон, отводя взгляд. Ему нравилось играть с ее эмоциональным состоянием: она - жалит, он - кидает ее в холод. Елена не сводила глаз с наглого ремесленника, стаскивая бархат через голову, следом в сторону полетела сетчатая одиночная перчатка, чулки и белье. Только стрелу она оставила. Ее она не снимала никогда, даже во сне. Какое-то время оба изучали друг друга цепкими взглядами. Две дикие птицы: коршун и орел, не меньше. Они прекрасно знали, как оба выглядят в самых разных позициях, но иногда для новой порции ярости, нужна была и пауза. - Ну, что, ремесленник с "золотыми руками"? - сказала она, издевательски копируя манеру Селестины, называть старшего Мастера "золотыми руками Астрограда". - Потрудись во славу часовщиков. Но тот неожиданно резко прервал ее, перевернул и поставил на четвереньки. Она инстинктивно прогнулась в спине. Под ним она была не похожа на себя: часовщица, давшая поставить себя на колени. Не забирающая, а отдающая. Такой ее дозволялось видеть, вероятно, лишь Константину. Ее маленькая тайна. Оба выдохнули в унисон, когда соединились в единое целое. Это удивительно, как стыкуются такой великан, как Лазарев и такая хрупкая Мортинова. Но они подошли друг к другу, как винтик и гайка с нужной резьбой. Его большие руки резко вдавливали ее в себя, бедра совершали грубые толчки. Сама Елена судорожно сжимала ткань, когда Лазарев, выбрав верный наклон, заставлял ее стонать. В этот момент, сжимая ее сзади смуглыми пальцами, он становился не похож на себя. В нем проявлялось что-то темное, что-то, что открылось только Елене. Его маленький секрет. Ее бедра задвигались в такт его - единственный момент, когда оба действовали солидарно. Она упёрлась ладонями в матрас, пока он обхватывал ее шею шершавыми пальцами. Елена тут же почувствовала сладкое чувство удушья, начала пульсировать сильнее. Лазарев нетерпеливо зарычал, с силой сжал ее ягодицы и толкнулся в последний раз, резче и глубже обычного. Он шумно выдохнул, в единственном и естественном приступе радости за процесс, позволил себе стянуть ее волосы. Она глухо простонала в простынь, взбрыкнула, чтобы Лазарев поскорее вышел из нее. Оба мокрые, красные и обессиленные рухнули на постель, рядом. Он полубоком, она - лицом. Какое-то время они тихо лежали, давая друг другу восстановить дыхание. Они не испытывали реального счастья. Только временное, искусственное, как астральный двойник. Оба понимали: Это счастье, реальное, живое, оно никогда не будет нашим. Ведь люди, которых они любили, определенно заняты. - Интересно, а ты представляешь Белку в процессе? - вдруг спросила часовщица. Голос Мортиновой звучал глухо из-за того, что она все еще уткнулась носом в простынь. - В последнее время, нет. - его широкая ладонь стирала едкую помаду с лица. - И кто о ком больше думает? - От этого ты такая злая, Стрелка? Его забавляло называть своих женщин: Белка и Стрелка. Правда, ни одна из женщин целиком и полностью не была его. - Ну уж точно не от недотраха, кретин. - на этот раз голос ее прозвучал строго, но вполне естественно и даже задорно. Возможно, она действительно веселилась впервые за долгое время. - Какая Вы, однако, интересная, когда гормоны бьют по мозгам. В Лазарева снова впились ногти. На этот раз в ягодицу. Он не взял реванш. Он был уставшим, по своему радостным, хоть на короткий миг.