Кернунн

Сон объял Уилла не биением полуночных волн, но тишью болот. Тихо-тихо, как на дне речном, только кровь шумит в ушах — и всё в дыму. Из воды кольями торчали обугленные останки елей. Двоились, пронзали текстуры неба и земли… О да, дешёвая графика сна. Закинешь уду в таком месте — выловишь предвечного змея. И с бешеным, болезненным рёвом мир вывернется и рухнет. Уилл остановился. Пошевелил пальцами в грязи и влажном мху: те, будто бледные слепыши-грибы, навек вросли во мховую глубь. Следы босых ног тут же наливались гнилой, тёмной водой. В них бултыхался больной глаз — убывающий месяц. Уилл сразу понял: за ним, как это бывает во снах, шёл зверь. Невидный, нечуемый. Осторожно ступал по его следам, и месяц трескался, ломался под копытом. Звук битой луны — кляк-кляк… Вздох, скрежет. Ишь, кору когтит. Обернёшься через левое плечо — и увидишь того, кто терпеливо, страшно крадётся за тобой по болоту. Уилл попытался скосить глаза. Больно. Казалось, они, неповоротливые, кукольно встряли в глазницах. И оглянуться не вышло — всё, что выше пояса, обмерло. Но руки кое-как движутся. Хватит, чтобы сложить ладони в мольбе. Он шёл чащобой, пробирался ежевичником — тот, по правде, расступался перед ним, как перед околдованным принцем — и потому Уилл дозволял лесу вести себя. Как бы этими тропами не выйти к замку чудовища... Здесь, во тьме, по стволам стекала красная смола. Оторвал, пожевал. На вкус как содранный с колена струп. Да и под ногами — алым ало. Кто-то, кто долго был мёртвым, воскрес — и просыпал ягоду. Из чёрного безгубого рта: кап-кап, кап… Странно, что не змеи да жабы каплют. Алая нанизь обрывалась у великого древа. Под еловыми лапами, свисающими до земли, притаился стихийный жертвенник. Развешенные на ветвях сердца и почки — стеклянные шары, венки из кишок — самонадеянный дар, умилостивление и пылкая любовь. О, дай мне то, чем владеешь сам! Могу ли я стать подобным тебе… Тошное, дивное изобилие сада, где яблони растут из кровавой, жирной земли. Сорвёшь яблоко-сердце, вкусишь его — и постигнешь всё, что некогда укрывалось в нем. Должно быть, то была плоть жертвующего. Уилл вкусил страх — и исступление. Чьи-то руки дрожали, не слушались, вытягивая возлюбленную свою внутренность из распоротого брюха. Очарование божеством превыше немощи телесной. Лишь взглянув на него, хочется взвыть от тоски, истерзать себя, вырвать истому… Эвоэ! Он придёт, вытечет из тьмы лесов — и бесстрастно совлечёт кожу с преданного ему. И тот, как Марсий, заалеет доспехом голых мышц. Кто-то, извиваясь, выхаркивает дикий, нечеловечий вой свежуемого заживо: такой, что ему подобные, уснувшие в полуденной тени, в ужасе очнутся — и внимут ему. Кто-то — молчит, оцепенев. В бесноватых зрачках лязгает нож о точило. У рта — след макового молока. Оттого-то он, сомкнув ещё не выдранные с мясом веки, безразлично, сонно любуется своим обнажением. Курчавая шкура, некогда обнимавшая ноги туже чулка, теперь валяется вверх мездрой. И утонченный мучитель, припав тёмной щекой ко склизлому и бескожему, огладит его когтями. Лесному царю не воспротивишься. Уилл нашарил в воде-на полу телефон и проснулся. Полон рот кровянистой оскомы. Точно это он всю ночь расцеловывал голое мясо. Глаза слиплись от сонной коросты. Чтоб хоть как-то воскреснуть, он ощупал себя. Под пальцами — колкость щетины. Хорошо… Лицо на месте, глаза бестолковые — тоже. Но в спутанных аркадских кудрях, давно некасаемых ножницами, вдруг возникли ребристые полумесяцы рожек. Уилл схватился за рог. Тот был сух и хладен, так и льнул к потной руке. Он потянул — и рог отозвался в черепе слабой болью. Дёрнуть за волосы и то больнее. Нет, нет. Вслепую Уилл добрался до раковины, умылся. Рассмотрел — занятная гадость. И думать нечего, такие сорняки не оставляют. Дай ему волю, прорастёт так глубоко, что и не выкорчевать. Раскинется ветвисто, черно — даст дурной плод. Решиться бы. Один надпил — и, отчего-то исполненный тонких вен, он брызнул кровью. Второй — ещё хлеще. Две горячих струйки потекли по лбу, ожгли глаза — белки задёрнуло красной поволокой. Ах ты чёрт… Маслянистая нечеловечья кровь не отмывалась с зеркала. Держа отпиленный рог, Уилл вообразил себя оскоплённым. Да, все равно что выломить ребро для поделки. Предурная затея. Подняв измученную безрогую голову, Уилл узрел-таки Его. О, Его нельзя не узнать. Чьё лицо, утопшее в плюще, сотканное из листьев, томно улыбается с витийстых церковных плит? Изо рта тянутся побеги, плющ и вьюн врезаны в щеках… Кровопийственно. Вот только рогов, преображённых в ветви, не видно. И как Он, нечестивец, пробрался в святая святых?.. Но листья жухнут и опадают, сгнивают цветы — и в зелени проступает чёрный, сохлый лик. Зима, смерть, кожа-да-кости. Острые зубы во рту мумии. Зеркало треснуло. Не снесло Его красы. …так было раньше, так и будет и впредь: без сомненья, Ганнибал, изничтожив его, придёт полюбоваться на дело рук своих — подразнить запертого в клетке единорога, обессилевшего, с рогом отпиленным. Уилл глянул сквозь скрещенные пальцы. Стук-постук. Явился. Где же, сударь, ваше копыто?.. Без него не признать. Ах вот оно, чёрное, глянцевое — торчит из-под отглаженной брючины. Обворожены!.. Хвоста Уилл не ищет, грубо. Пусть другие изучают его на предмет нечистости. И Ганнибал молчит. Вот он-то не робеет — и взгляд его рассекает плоть. Подмечает в корню загубленную поросль рогов, обкусанные, грязные ногти. И нутро — невинное, нетронутое. Невытасканное во славу его. Ну-ну. Уилл обернулся. Тень, блекнущая на стене камеры, выдала его с потрохами. О-о, «рогатый ангел мой»! Этот безбожный венец — сплетение усыпанных лишайником ветвей, дом белоснежно-чёрных сорокопутов. Старый бархат повис лоскутьями, обнаружив лакомую изнанку — и под ней ночной, гладкий рог. Клювы вымарались в подгнившем мясе, гнёзда свиты из обрывков, о-о… Ш-ш-ш-ш… И нежное скрипение, и шелест ветра, и позвякивание колокольцев, когда Ганнибал на прощание кивает ему — по телу дрожь. Он уходит, наваждая тюремную затхлость не мускусом и кожей, обаятельной вонью закованного в костюм зверя, но лесом — терпким мхом, сырой водой. И ещё — гелиотропом, затмевающим трупный смрад. Пополам с кровью, конечно. Сердце пало с ветви в прозрачный след, оставленный оленем, и разбилось — брызнуло на прелый лист. Уилл лежал плашмя, вылезшие пружины впивались в живот, кололи. Пусть его и заперли, дух — не запрут. Тот скитается по лесам, упорный — ищет, страшась и алкая… Нет, больше страшась. Где же Он?.. А Он замолк в глущобе, где устроил алтарь себе самому. Рогатые черепа убиенных прежде срослись с Его кроной, многокостной и неподъёмной. Не шевельнуться, иначе с криком и воем падёт лес. Он мреет, клокочет в лесной гуще: недвижный, осмысляющий движенье крови в тёмных своих венах. Под Его взором истлевает то, чему должно истлеть. Тают алые разводы на костях, распадаются в прах крошечные тельца — пища грибов. …нынче ночью Он явит себя; круги из мухоморов и избела-серых поганок вырастают там, где ступало Его копыто. Ночь так холодна, что луна леденеет. В зимних сумерках лес обольстительно гол. Да и Уилл, как всегда в своих странствиях, почти что наг и бос. Но чрез тело его проходит свет, а значит — и холод. Кривые ветви не смеют задеть-ободрать его, крапива — обжечь, Он запретил. Ему одному, лукавому и жестокому, дозволено глумиться над Уилловой плотью, жечь до стыдной розовинки. Плоть же слаба и не ведает, что творит, а потому идёт на свист и хохот. В шабашном гуле слышится сладость свирели… Когда Уилл переступил круг, он увидел Его. …да, то был Он, от чьих касаний усыхает древо и гибнет скот, кто насылает мор и обращает в кровь молоко; весь — темнота и ненасытность; прильни ко мне, объемли, отведай меня. Из-за чёрного, обожжённого дуба выпятились рога и когти. Славься, ведьмин бог! Милостивый, благоволящий нехитрым приношениям: детскому мясу да плодам земли. В оловянных глазах перекатывались белёсые зрачки: один-второй, третий… Ищет, ищет. Замрёшь среди стволов — и там найдёт. Прозрев Уилла сквозь толщу нагих и сплетённых в пляске тел, Он поманил его. В нетерпении помавал долгими-предолгими когтями. Утопая в плотском изобилии, Уилл приметил Алану. Бледна, печальна. И кружилась со всеми будто бы приневоленная. Невидяще оглядывалась, тоже кого-то искала. Укутать бы её, укачать на руках. Медленно, вздрагивая за неё, извлечь из белых, узких стоп стекло и осколки раковин. Нет, не выйдет, вся она — в Его алых отметах. И на шее багровеет свежий укус. Края потемнели, как у яблока. Уилл отвернулся. Толку-то. Он не позволит увести её из круга. Алана — тень. Усомнишься — растает. И Уилл шёл, и не думая отказать Ему. Если отказаться, попрать любовь — будет больно. Очень больно. Рогатый бог склонился над ним. Мёртвые, замёрзшие птицы в короне зазвенели, взвыл завязший в ветвях ветер. Обхватив чернотой рук его голову, Он вжался гладким лицом в макушку — вдыхал страх и боль. И Уиллу померещилось, что сейчас Он взгрызётся в череп, приласкает обнажённый мозг языком. Говорят, мозг сладок, как поцелуй. Да ещё политый ликёром… Ум отъешь. В самом деле: от поцелуя заломило зубы. Но не от сладости. На Уилла дохнуло гнилью вод и мертвецов, что колышутся на дне. На щеках остались следы когтей. Теперь, когда нет нужды прикидываться человеком, Его кожа пахнет дёгтем и смолой, как раненая ель. Не горелым пластиком — древесной кровью. Уилл вгляделся в лик, который, словно эбеновая маска, лежал у него в ладонях. Уветливо разомкнулся зубной частокол… Не бойся. И тогда он, трепеща, нащупал свод пасти — и почуял себя святым в китовом чреве. Вот-вот хрустнут неосторожные пальцы и, утлые, поплывут в телесной тьме. Высмоковав их, Он угрызёт запястье. И тотчас новая ветвь расцветёт в его короне. Каково это — без фонаря, вне света северной звезды — путешествовать в Его безмерной внутренности?.. …найти бы Его сердце из трав и мшистой мякоти, неживое — не сердце, а посмешище, пустая замена; найти бы — и расцвести в нём. Игольчатые зубы мягко заскользили по коже. Как в верше, в одночасье поросшей шипами… Белизна — и тысячи тысяч ран, кошмар трипофоба. Из сна не выплыть. Но Уилл — выплыл. Хмыкнул, потрогал обожжённые ноги, ссаженные костяшки. И больно укушенный рот. Весь во въедливых черничных пятнах. Бывает, онемел со сна... И язык-то высосали, как моллюска из хрупкого панциря. Слова не сказать. Не дай Боже Он придёт снова. Мало ли, не налюбовался. А нет — так они всё одно встретятся в Аду, вихрем несомые. Но кто-то должен сойти туда первым. Уилл привалился лбом к стене и прислушался. Внутри, из самой сути его, под гулкое биение, что-то прорастало. Рога, как корни, метались в подкожной тесноте — искали выход. Вылезти во рту и глазах, пробить череп — скучно. То ли дело прорваться наружу стрелами… Истязание наоборот, от этого ослабевает вера. Они-то не побоятся ранить божественное тело там, где ранить не следует. Уилл замер, скорчившись — если не дышать, лёгкие не заденет — и ощущая, как чёрная рука медленно, тешась противлением упругого мяса, выдёргивала кости-стрелы. Нежила подтекающие сукровицей уколы. О-о, красота! Буде кому донельзя скорбный вид и безрадостно обвисший член — не любовная стрела, острием пронзающая желеистые телеса — покажутся прекрасными. Никакого упивания болью и восставшей плоти. Даже досадно. — Уилл? Уилл вздрогнул. Рога стыдливо сжались папоротниковыми улитками. Сонное сладострастие развеялось. Пришёл. И смотрит так, как смотрел в чащобе, вырывая стон из прободенной груди. Да, бывают такие глаза, которые могут тебя съесть. Он не ответил. Поворочал во рту слова, как горькую таблетку, и не стал говорить. К чему слова, когда Его голос — неустанно, неотступно — звучит в голове. Уилл подумал о крови, что хлынет из тела Рогатого бога, и слабо улыбнулся. — Приходите ночью. И Ганнибал, облечённый в человечность, кивнул ему. Тронул решётку. Рога не звякнули, когти не заскрежетали. С какой дотошностью он блюдёт свой облик… Кого хочет обмануть? В ночи, милованный бессонницей, Уилл вновь брёл тёмным ельником, тяжело, зверино дыша. Стук-постук — никого. Стук, стук. Он остановился, запнувшись о корень, и стук затих. Не к добру. Опустив тяжёлую голову, Уилл увидел копыта. Ах вот оно что! Незаметное, тайное преображение… Ударил копытом, взрыл землю. Фыркнул. И вдруг понял, что в невсамделишном, вымершем лесу он один. Припав на передние ноги, усталый олень — с оком загноившимся, с шерстью свалявшейся — свернулся у подножия древа. Где-то в лесу, по ту сторону тумана, раздался визгливый лай его своры. Отчего-то, сам не зная отчего, он задрожал в багряной опали и паутине корней. Рога запутались в низких ветвях — не сбросить. Не высока ли цена за прикасание к божеству? Особенно когда Он, как надсадный, нестихающий крик, откликается в тебе самом. Из-под бока натекла лужа талого снега. Уилл не смотрел — знал, кто привидится в отражении — и позволил сну во сне утишить свой страх. Вот бы покрыться корой, одеревенеть, стать полым… Попробуй разорви. …с чёрных рогов мерно капала кровь; вздёрнутый на них мертвец трупно улыбался ему.