Para bellum

Ему снится поле боя. Реальное настолько, что вес доспехов на собственных плечах кажется неподъемной тяжестью, по совместительству с переживаниями за свой народ. Тодороки не имеет ни малейшего представления, почему, но он будто бы мысленно умирает с каждым погибшем на поле боя воином. С каждой выпущенной противником стрелой сердце сжимается, а внутри разгорается настоящий пожар чистейшей ярости: они убивают его слуг, тех, кто борется за него и защищает его честное имя. Шото не замечает того, как начинают болеть легкие от громкого клича окружившей его коннице вступить в бой, как несется его собственный белый конь под ним, как натыкается меч на первого противника. Всему происходящему нет никакого объяснения, но душа ревет так сильно, что Тодороки нет никакого дела. Его волнует лишь победа, вырванная окровавленными руками из глотки врага. Вдруг он слышит истошный вопль противника, быстро охватывающий все войско целиком: так отчаянно кричат лишь животные, бьющиеся в агонии страха, предчувствуя свою скорую смерть. Тодороки оглядывается по сторонам, тяжело дыша, и сам того не замечает, как расплывается в улыбке, когда с уст срывается вздох облегчения. Он ясно видит краснеющее над головой небо, будто внезапно охваченное пожаром. Тучи сгущаются, опуская на землю жуткую темень. — Подъем, придурошный! Перед тем, как открыть глаза и отреагировать на невыносимый ор в комнате, Тодороки на секунду задумывается о том, как ему жаль, что он проснулся. Не в плохом смысле этого слова, манией самовыпила он не особо страдает. Просто. Такое чувство, где-то глубоко внутри, будто у него отнимают что-то важное, что-то прекрасное и такое дорогое, что ему посчастливилось подержать в руках, прижать к сердцу. Это нечто буквально отрывают от него, унося куда-то за пределы сознания, не дав даже проститься, и вместе с тем крадут абсолютно любые воспоминания, связанные с этим сгустком счастья. Кажется, ему впервые за долгие годы приснилось что-то хорошее. Кроткая улыбка от послевкусия встречи с счастьем мгновенно пропадает, когда в него в конце концов летит что-то тяжелое, с характерным шелестом страниц падая на кровать. — Вставай, блять! Я не нанимался с тобой нянчиться, — у него уходит добрые пару секунд на осознание того, кто вообще кидается в него книгами с утра пораньше и вопит на всю комнату. — Ты быстрее можешь?! Голос демона даже сквозь густую дымку сонливости определенно кажется взбешенным. Стоп. Чей голос? Господи, он призвал демона? Сон как рукой снимает, когда впервые выспавшийся Шото наконец приходит в строй и буквально подскакивает с кровати. Он раскрывает глаза широко, с удивлением наблюдая за тем, как демон ходит по его комнате из стороны в сторону и матерится, закрывая голову руками так сильно, как только может. На его ладони виднеется небольшое красное пятно, вызывающее еще большую волну вопросов, чем явно страдающий от боли Бакуго в целом. Тодороки подходит ближе к нему, немного наклоняя голову набок, чтобы заглянуть в его лицо и понять, что не так. — Что происходит? — спрашивает, немного повысив голос. В ответ демон лишь указывает на окно, тут же зашипев и вернув руку на место, закрывая уши. Вопросы только копятся. На короткий миг в голову лезет мысль, что демоны боятся солнечного света, как вампиры в фильмах, но эту теорию он пока не решается взять на рассмотрение, приняв за неубедительную. Было бы странно. Поэтому ему не остается ничего, кроме как подойти к окну и оглядеть все вокруг. На горизонте красивый восход, солнце доброжелательно освещает всю территорию монастыря, где уже вовсю кипит работа. Девушки выводят скот на пастбище, доят коров и собирают яйца в курятнике, юноши возвращаются с полей с полными телегами урожая, а из монастырской кухни вовсю валит дым — пекут хлеб к завтраку. Все собираются на утреннюю молитву, после которой можно будет поесть и приступить к своим обязанностям. Вдруг Тодороки слышит разговоры девушек под его окнами и различает скрип груженой телеги у ворот, наконец понимая, что приносит демону боль. — Тебе придется мириться с этим, — он поднимает взгляд к колоколам на церкви, откуда уже спускаются на службу смеющиеся звонари. — Они звонят не меньше пяти раз в день. Время от времени чаще. — Чего, блять?! Я этим придуркам руки переломаю, сука, звонить будет нечем! — с ярко выраженным недовольством на лице, Бакуго продолжает ходить из стороны в сторону по комнате, но уже с опущенным вниз руками. Выругавшись сполна и несколько раз прошипев сквозь зубы, демон вдруг срывается с места, очень настойчиво пытаясь пройти к окну. Не сказать, что в комнате Шото достаточно места, чтобы этот путь был долгим, но предоставленного времени догадливому священнику хватает сполна. Демон не шутит и действительно собрался избавиться от звонарей. Тодороки хватает с кровати книгу, которой совсем недавно в него кидались, и выставляет руку перед демоном, по большей части понадеявшись на свой запас какой-либо удачи. На удивление, его догадка оказывается более, чем рабочей. Рукой с книгой он преграждает путь демона к окну, из-за чего тот демонстративно обнажает свои клыки и останавливается, едва не упираясь грудью в Шото. В дьявольском котле алых глаз прекрасно читается все, что он думает о своем новоиспеченном знакомом. В голову Тодороки приходит ясная мысль, что хорошего там, очевидно, мало. — Почему ты можешь ходить по этой земле, если все освещенное причиняет тебе боль? Вопрос рождается сам собой, будто напрашиваясь. Шото кивком головы указывает на библию в своей руке, между страниц которой помещены молитвенные четки с крестом, и пытливо смотрит в недовольные глаза напротив. Демон с силой сжимает руку, на которой виднеется красный шрам, будто от ожога. Скорее всего, он схватился за первое, что оказалось под рукой, чтобы разбудить священника. Ему кажется, что сам Бакуго замечает свое ранение только сейчас, явно задумавшись об этом. — Спроси у первоисточника, как его блядская система работает, — процедив сквозь зубы каждое слово, с ядовитой ухмылкой, Катсуки большим пальцем указывает на распятие, висящие позади него. — Я есть грех, если еще не понял. Все, чего касался грех, подвластно и мне, — в его взгляде появляется отчетливая издевка. — Вот и думай, сколько в этом твоем притоне греха. Не стирая с своего лица гадкой ухмылки, Бакуго вытягивает руку вперед и касается пальцами лба Тодороки. Он явно наслаждается собой, а во взгляде так и читается "ты в моей власти"; на секунду Шото кажется, что он действительно читает это бегущей строкой в демонических глазах. Очевидно, что он грешен, а потому и прикосновенен для Разрушителя. Хорошо, что у всех есть свои слабости. Недолго думая, парень резким движением выводит библию перед собой, вынудив демона отступить с яростным шипением на несколько шагов назад. Он никогда не позволит Бакуго забыть, кто у кого здесь в долгу. Он призвал его ради своих целей, ради которых он готов пожертвовать абсолютно всем, что имеет, и несмотря на его терпимость и спокойный нрав, Шото не позволит, чтобы им помыкал кто-то из Ада. — Будешь тыкать в меня святым дерьмом, и я заставлю тебя молить о смерти, когда придет час расплаты. Он глубоко вздыхает, рыча на выдохе, а в глазах мелькает странная искра. Парню начинает казаться, что это больше не плот это воображения. Демон, воспользовавшись коротким замешательством священника, хватает его за руку, выкручивая, из-за чего библия падает на пол, а Тодороки шипит от резкой боли. Он не успевает выпрямиться, как Бакуго припечатывает его к стене, с силой приложив его к ней затылком. — Не забывай о своей ебаной хрупкости, сучонок, — черный острый коготь оказывается прижат к горлу. Кровь в артерии пульсирует под ним, напоминая, какой опасно тонкий слой кожи отделяет Шото от смерти. Приходится дышать медленнее. — Убей, — своим холодом его голос буквально разрезает всю комнату. — И ты ничего не получишь. Вокруг встает звенящая тишина. Демон ничего не отвечает, но и не отходит от Тодороки, попросту застыв на месте, с ровно такой же глубокой ненавистью во взгляде. Кажется, в его голову лезут различные варианты развития событий, только вот он упускает одну важную деталь. Шото не важна его жизнь. Умрет, выживет, он не успел изменить мир хоть как-то, поэтому в обоих случаях смысла и толка остается мало. Призвав Разрушителя, Тодороки намеревался действительно внести внушительные изменения в этот мир, ведь если не он — то кто? Пусть его жизнь закончится сразу после исполнения сделки, ему все равно. Лишь бы улучшить то, что сейчас лишь глупо существует. — Позже. Бакуго с утробным рычанием отталкивает человека, оставив лишь небольшой порез на его шее. Кровь быстро стекает по коже, струясь куда-то за шиворот. Его глаза вдруг начинают странно метаться по комнате, будто в поисках того, за что зацепиться и не выдать себя. Видимо, человеческие повадки слишком сильны и свойственны даже таким властным демонам. Алый взгляд, наконец, упирается в икону, висящую на стене, буравя ее, словно та просто обязана вот-вот загореться, не выдержав такого напора. В двухцветной голове это пугливо растерянное действие Бакуго вызывает только больше вопросов, на которые пока никто не в силах ответить. — Значит, твоя цена за сделку в любом случае подразумевает мою смерть, — как-то слишком буднично выдает Тодороки, отстраняясь от стены и прижимая руку к шее, чтобы остановить кровь. В ответ он получает лишь короткий смешок и никакого более внимания. Наступает какое-то даже неловкое молчание, которое очень хочется быстрее закончить. — Я пойду. На службу. Отец не поймет, если не приду, — он безуспешно пытается зацепиться за демонический взгляд, меняя тему. — Подожди меня здесь. Шото оглядывает ладонь, окропленную несколькими каплями крови, и пропадает всего на минуту в ванной, смывая красные следы с шеи и рук. Порез совершенно неглубокий, скорее царапина — демон явно не хотел причинять ему вреда. Почему-то. Может, бережет для дальнейшей расправы, может, просто не хочет возиться с покалеченным человеком. Не став придавать этому особого значения, парень наскоро умывается и выходит из ванной, взглядом цепляя стоящего без движения Бакуго. Его будто парализовало, настолько глубоко он ушел в свои мысли, не отрывая глаз от иконы; Тодороки невольно находит эту картину достаточно пугающей. Стоит Шото шагнуть за порог комнаты и оглянуться через плечо, будто бы желая убедиться в действительности происходящего еще раз, он натыкается взглядом лишь на абсолютно пустую комнату. Пустые стены и тишина, которая давит на него сильнее, чем присутствие демона. Оказывается, страшно все-таки не наблюдать за демоном, а осознавать, что ты потерял его из виду. Ему ничего не остается, кроме как глубоко вздохнуть и закрыть за своей спиной дверь в надежде, что внизу его не ждет сожженный дотла монастырь. На удивление, все идет своим чередом, будто пару часов назад его не разбудил голос сущего зла на Земле. Служба проходит буднично, отец читает молитвы все тем же надоедливо громким голосом, прихожане целуют крест на его груди, исповедаются и молят об отпущении грехов; только сверлящий взгляд святых с икон в церкви сегодня кажется Тодороки по-особенному осуждающим. Энджи вновь оставляет его после службы, кивком головы указывая сыну на двери алтаря. Шото прикрывает глаза на секунду, и со вздохом следует за ним. Знакомая комната алтаря давит на Шото своей помпезностью. Слишком много золота, слишком много красок, слишком много символов, которые отец заставлял его заучивать, но так и не объяснил по-настоящему. Стены словно надвигаются, угрожая раздавить бременем долга и невыполнимых обязательств. Концентрированный запах ладана мгновенно вызывает головную боль, а минутная тишина кажется даже зловещей. Привычный тусклый блеск серебряных подсвечников, строгие лики святых на иконах. Каждая вещь имеет свое место и свое предназначение, подчиняясь строгим правилам и ритуалам. Сколько бы раз он ни бывал здесь, комната алтаря остается для него чужой, враждебной территорией. — Где ты был вчера вечером? Отец всегда обрушивается с претензиями прямо с порога, буквально, едва парень успевает прикрыть за собой двери. Удивительного крайне мало, но Тодороки все равно сдерживает порыв закатить глаза и тут же развернуться на сто восемьдесят. Вместо этого он делает глубокий вдох, медленно опуская плечи на выдохе, чтобы попытаться расслабиться под снова гневным напором отца. — У себя, — коротко отвечает он, подняв уверенный, спокойный взгляд к глазам напротив. Он врал отцу десятки, если не сотни раз, ни разу не каявшись в содеянном. В ответ ему прилетает мерзкая усмешка: Энджи явно не верит его словам. Следом, достаточно ожидаемо, следует внушительной силы пощечина, от которой в горле застревает вдох. Тодороки замирает, отвернув голову в сторону, и сжимает руки в кулаки, вновь поворачиваясь к отцу. — Не смей лгать мне, — он цедит каждое слово, будто сплевывая яд с губ. — Тебя видели на улице посреди ночи. После отбоя никто не покидает своих комнат. Мне нужно вбить это в твою нелепую голову, чтобы запомнил?! Шото невольно стискивает зубы до скрипа, чувствуя разрастающуюся в груди злость. События прошедшего дня настолько увлекли его своей дикостью, что он совершенно забыл придумать хоть какое-то оправдание нарушению правил. Он медленно вдыхает через нос, смотря отцу прямо в глаза. — Я помню, — следует короткая пауза. Взгляд мельком цепляется за вымытые до блеска иконы позади Энджи. — Убирался в храме. Не заметил, как зашло солнце. Отчасти, он даже не лжет в этот раз. Перед тем, как отправиться за той самой книгой в хранилище, он и вправду собственноручно очищал стеклянные рамы икон от следов бесчисленных поцелуев прихожан. Отец щурится, скрещивая руки на груди, и одаривает комнату суровым взглядом под сведенными к переносице бровями, будто оценивая проделанную работу. Спустя мучительные десять секунд, за которые сердце Шото успевает выпрыгнуть из груди раз сто, Старатель наконец выдыхает, качая головой. — Тренируй внимательность. За это время мог справиться и лучше, — он даже фыркает, раздраженно дергая губой, но хотя бы верит своему сыну. Тодороки невольно опускает плечи, ощущая, как вес минувшей угрозы буквально падает с них. Воздух вокруг них медленно, но верно разряжается, пусть и не до конца. — За это время мог и перестать приставлять ко мне своих доносчиков, — слова соскальзывают с губ Шото сквозь плотно сжатые зубы. Он честно пытался держать свое мнение при себе. Увы. — Замолчи, — с угрозой в голосе вновь цедит отец, нависая огромным угрожающим силуэтом над фигурой парня. — Я смотрю, греху внутри тебя есть, что сказать. Попробуй развязать свой поганый язык еще раз, Шото. То ли от внезапного упоминания греха, словно отец смотрит прямо ему в душу, то ли от внезапной растерянности в ожидании большой ссоры, Горло сдавливает спазмом, а в легких словно заканчивается воздух. Он открывает рот, но не может издать ни звука, глупо пялясь на полыхающего гневом Энджи. Тот быстро теряет терпение, заводя руку наверх для очередного удара, но в последнюю секунду вдруг останавливается, услышав чей-то внезапный оклик из основной залы церкви. Его рука опускается с тяжелым выдохом, он отстраняется, выпрямляясь, и разворачивается на сто восемьдесят. — Прочь с глаз, — бросает напоследок через плечо, и быстрым шагом покидает алтарь, оставляя Шото стоять в недоумении. Вынырнув из оцепенения лишь спустя минуту, парень, наконец, вновь слышит собственное ровное дыхание. Еще ни разу отец не реагировал так спокойно на чей-то обычный оклик; еще ни разу подобное не мешало ему закончить начатое: ударить, закончить выплескивать свое разочарование на Шото, что угодно. Он задерживает взгляд на образе разочарованной Девы Марии, будто ища какой-то ответ в ее опечаленных глазах, прежде чем покинуть помещение вслед за отцом. Выйдя на свежий воздух, Тодороки мгновенно чувствует уходящую на задний план тошноту от ладана и машинально потирает пальцами лоб. Ранее утро в монастыре по-особенному умиротворяет: все приступают к своим обязанностям, семеня из одной стороны в другую. Послушники громко болтают, пока катят в сторону сарая тяжелые телеги, доверху груженые собранными с поля овощами; в другой стороне слышен звонкий смех молодых девушек, группой следующих на урок церковного песнопения, прижимая к груди тетради. Их волосы прикрыты платками, краями которых они прячут улыбки, украдкой оглядываясь на Тодороки и перешептываясь. Монастырь кипит жизнью, и весьма странно, что он не пересекся с Энджи на выходе, словно он попросту растворился в воздухе. Странно и то, что-… — Видел бы ты свое лицо, придурок. Его аж передергивает от неожиданности, когда он резко оборачивается в сторону уже знакомого голоса. Бакуго стоит возле ворот церкви, опираясь на белую стену спиной со сложенными на груди руками. На его лице заметна самодовольная ухмылка, больше напоминающая оскал, а глаза непривычно сверкают чем-то отдаленно похожим на насмешку. — Ну и уебок же твой папаша, — демон усмехается, качая головой и отстраняясь от стены, чтобы подойти ближе к Шото. — Че, язык проглотил? Бакуго откровенно издевается, демонстрируя это всем своим видом. Видимо, насладившись вдоволь обескураженным выражением лица Тодороки, он вдруг щелкает пальцами, успев подойти к нему на расстояние вытянутой руки. Спазм в горле мгновенно исчезает, заставляя парня невольно поднести ладонь к горлу, растирая кожу и кашляя пару раз для достоверности. — Это ты сделал? — его голос звучит слегка необычно, будто он надорвал его криком пару дней назад. — Позвал отца тоже ты? — Скажи спасибо, что не подпалил его зад, — демон нагло ухмыляется, демонстрируя клыки. — Это был план Б, если бы ты чудом не заткнулся. Бакуго качает головой, прикусив кончик языка передними зубами и явно, очень очевидно наслаждаясь собственноручно созданным шоу-издевательством над Тодороки. Тот, в свою очередь, слегка сводит брови к переносице, скорее непонимающе, чем озлобленно. Что он только творит? А главное – зачем? Загадка. Побежденный, парень шумно выдыхает и уходит прочь от церкви под ехидный смех демона за спиной. — Давай-давай, не забудь прикрыть свой ебучий зад, принцесса! Контраст образа устрашающего демона сегодня утром и вот этим пусть и злобным, но хохотом, посылает целый строй мурашек по позвоночнику Тодороки. Непредсказуемость Бакуго может в конечном итоге встать ему боком очень скоро, если он вот так вот продолжит беспардонно вмешиваться в его рутину. О странности намерений демона парень даже не хочет задумываться лишний раз, и так сполна удивленный такой странной «заботой». Часть контракта, написанная мелким шрифтом в уголке, или что это вообще такое, Шото и без того хватает дел, чтобы тратить время на бестолковые вопросы, на которые все равно не получит ответа. Бакуго – демон, а демоны знамениты своей странностью и неочевидностью намерений, совершая большинство вещей абсолютно без веской на то причины; по крайней мере, так его учили в воскресной школе. Тодороки возвращается в свою комнату, с глухим стуком закрывая за собой тяжелую дверь. Он уже почти не удивляется, увидев Бакуго, бесцеремонно развалившегося на его кровати. Он сбрасывает книги со стола одним небрежным движением руки в воздухе, заставляя парочку подлететь к нему в открытом виде. Окно открыто нараспашку, впуская в помещение легкий утренний ветер и перелистывая страницы разбросанных по полу книг. Тодороки с тихим вздохом наклоняется, чтобы поднять их и расставить по своим местам обратно на полки. — Ну и бредятина, — фыркает демон, листая одну из книг, не касаясь ее страниц. — Бля, откуда вы вообще это берете? «Ева вкусила запретный плод», — передразнивает он, складывая пальцы в кавычки, — Адам тут сукин сын, а не эта рёберная дура. Тяжелый, полный отчаяния вздох вырывается из груди Шото, когда он опускает плечи и разворачивается лицом к кровати. Он серьезно? Призывая демона, парень ожидал чего угодно: смерти, пыток, постоянного напряжения и вставших на затылке дыбом волос от ощущения чужого присутствия. Но никак не этого. Блондина наглеца, названного в книге одним из опаснейших существ в мире, сидящего у него на кровати и отпускающего насмешливые библейские комментарии. Его демоническую сущность выдают разве что зловеще поблескивающие алые глаза, острым взглядом приковывающие абсолютно все в радиусе его обзора. — Нужно обсудить, — на выдохе негромко произносит Шото, — некоторые вещи. Бакуго только брови приподнимает, не отвлекаясь от чтения давно известного ему текста детской Библии с картинками. Его, кажется, не сильно интересует или вообще волнует то, о чем говорит с ним Тодороки. Он все еще одет в его джинсы и футболку, что делает всю представшую перед ним картину только более издевательски сюрреалистичной. — Я не стану ходить по монастырю и разговаривать с пустотой. Сочтут сумасшедшим. И это помешает расследованию, — продолжает Шото, медленно подходя ближе. — Ты должен стать видимым для всех и представиться новым послушником. Шелест страниц обрывается, словно перепуганная птица замирает в полете. В комнате повисает такая звенящая тишина, что слышно, как бьется сердце священника. Тодороки чувствует собственный пульс в ушах; дыхание интуитивно замедляется и становится тише. Бакуго замирает, смотря куда-то сквозь книгу перед собой, не моргая, пока наконец нарочито медленно не поднимает взгляд к Шото. В голове проскальзывает сожаление, что минуту назад его не устраивало отсутствие опасности ауры, источаемой Разрушителем. Теперь, под хищным взглядом алых глаз, ему вдруг особенно сильно хочется жить. — Нахуй иди, — ровным ядовитым тоном озвучивает демон, вновь переключая свое внимание на книгу. Возможно, за последующие адские мучения и терпение Шото вполне себе можно присвоить медаль, или как минимум возвести памятник прямо перед церковью. Громко матерясь на всю округу и поджигая все, что парень не думал, может вообще воспламениться, Бакуго превращает комнату Тодороки в ночной кошмар, который ему придется разгребать еще пару дней. Разбросанные на полу вещи, порванная и подожженная одежда, которую Шото кое-как успевает вовремя тушить, в клочья разодранные книги и перекошенные стенки шкафа — теперь украшение его комнаты. Посреди всего беспорядка, больше напоминающего поле боя, стоит вымотанный до безумия Тодороки, про себя молящий о прекращении своих мучений, и одетый в черную рясу взбешенный демон. Картина маслом. — Клянусь, блять, ты об этом пожалеешь, — рычит Бакуго, вертясь перед надколотым зеркалом на стене. — Последний раз я носил форму ебучих нацистов, а теперь, мать твою, напялил тряпье святоши?! Что касается мелкого шрифта в уголке контракта, оказывается, демон должен содействовать своему «хозяину», если это поможет в выполнении условий сделки. Бакуго долго плюется ядом, буквально прожигая деревянные половицы, но в конечном итоге не может предпринять ничего против. Когда Тодороки протягивает ему нагрудный крест, демон едва ли снова не вспыхивает, скалясь ему в лицо. Справляться с древнейшим злом, оказывается, намного проще, чем парень себе представлял, особенно, когда их связывает контракт. — Смени цвет глаз, пожалуйста, — балансируя на грани своего бесконечного терпения, Шото все же не бросает вызовов своей удаче и сохранности тех немногих вещей, что уцелели в его комнате. — И когти. Отшвырнув в сторону предложенный крест, Бакуго все же прячет длинные черные когти на пальцах и меняет цвет глаз на серый. Правда, его разъяренный взгляд от этой перемены менее пугающим не становится, все еще заставляя все тело Тодороки невольно напрягаться. — Ты помрешь мучительной смертью, урод, — демон демонстрирует оскал, одергивая рукава своих новых одежд. — Я позабочусь. Тяжело вздохнув и покачав головой, Шото бросает мимолетный взгляд на занавески, углы которых вновь весело пляшут в пламени. Эта сделка обещает быть мучительно долгой, сколько бы она не продлилась.