Дева в башне

Надменность Сцилла считала чертой здоровой и только потому, что в себе эту черту принимала без каких-либо проблем. Но иногда чувство единения с людьми «простыми», стоя́щими ниже — фигурально и буквально, — вынуждало забыть о собственном превосходстве, взять в руки метлу и униженно сметать птичий помёт, пока «простые» женщины шли к озеру наполнять вёдра. Шли в третий раз, ведь два раза до этого вода расплёскивалась из-за того, что Сцилла слишком быстро крутила ворот. Разозлённая, она уже была готова потратить на мытьё смердящего пола (а заодно смердящей и чешущейся себя) запасы пресной воды, но шаперон и капюшон торопливыми жестами успокоили её, дескать, ничего страшного, сходят ещё. — Милые женщины. Зазвенел колокольчик — подарок шаперона, — привязанный к лебёдочной верёвке. Капюшон, стоя у подножья башни, прикрепила ведро, кивнула. Сцилла начала аккуратно, а потому очень медленно крутить ворот. Сажень за саженью — а было их точно не меньше четырёх десятков. Руки ныли от напряжения, но добытое ведро с малость подрасплескавшейся водой стоило этих мучений. Оставалось ещё каких-то три ведра… На последнем шаперон и капюшон аплодировали и свистели. Одухотворённая, Сцилла вернулась к уборке. Одеревеневшими руками собрала ошмётки пищи, птичьи тела, кости. Скинула всё к подножью, смела́ туда же мелкую грязь. Уголья, оставшиеся от костра, убрала в мешочек; золу, чтобы позже ею отдраивать посуду, пересыпала в пустой кувшин из-под вина. И приступила к долгому мытью полов, естественно, ругаясь и жалуясь пустоте на ноющую спину. Залетающих птиц тут же зачаровывала и приказывала им утопиться в ближайшем водоёме. Пернатый, к своей удаче, с утра отсутствовал по каким-то своим пернатым делам, а потому попасться под горячую руку не мог. Малость поутихла злость лишь тогда, когда пол был дважды перемыт. Сцилла некоторое время любовалась непривычной чистотой, вдыхала запах мокрого (и немного плесневелого) камня, восстанавливала дыхание. Но быстро опомнилась и поспешила на балкон, пока капюшон и шаперон не уехали. Наряду с обычной провизией они пообещали ей губки и мыло. Женщины уже запрягли одного коня в двуколку. Заметив Сциллу, побежали к ведёрку и закинули туда что-то, что всё время держали в поясных мешочках. Этим чем-то оказались ожидаемые подарки, правда, губки были дешёвыми — соломенными, всего на раз. Не менее дешёвым оказалось и мыло — не из масла, а из жира, судя по запаху, какой-то речной рыбы. «Чего ещё ожидать от простых людей», — подумала Сцилла с надменностью. Неожиданно капюшон и шаперон оглянулись, бросили друг другу по паре фраз и поспешили к лесу, оставив коней. Через некоторое время они вышли следом за самой настоящей делегацией. Сцилла вцепилась в бортик балкона, всмотрелась в фигуры. Едущие в ряд три всадника были вооружены: к поясу каждого крепились ножны, а к упряжи коней — кожаные чехлы с самострелами. За всадниками изящным аллюром шла словно не тронутая дорожной пылью чубарая кобыла с таинственной фигурой в седле, лицо которой было скрыто чёрно-белым, под масть кобылы, капюшоном гардкорпа. — София, — прошипела Сцилла. Ей не надо было видеть лица, чтобы по одному лишь вкусу в одежде и безукоризненной осанке определить недобрую знакомую. — Из всевозможных помоев на меня вылились самые смердящие. Очаровательно. И вновь я не успела помыться. За Софией, слегка запаздывая, ехали запряжённые волами телеги, нагруженные всяческим добром. За телегами — ещё одна порция вооружённых людей. Между всей этой процессией суетливо бегали, щебеча, раскланиваясь, капюшон и шаперон, пока София не крикнула в их сторону, после чего обе нарушительницы спокойствия получили нагайками по спине. Визг был слышен даже с высоты башни. Сцилла решила не играть в гляделки с Софией, а потому ушла с балкона ещё до того, как внимание нагаек переключилось на неё. Даже высота не спасла бы, а лишь отсрочила наказание. Сцилла встала у стены, которую Эмрис обычно трансформировал в проход, ждала долго, очень долго, пока наконец-таки не услышала шаги, за которыми, впрочем, ничего не последовало. Нетерпеливый стук в камень с обратной стороны — снова ничего. Яростные удары, судя по звуку, палкой — ничего. — Эмрис! — нервно выкрикнула Сцилла. Несмотря на клятвы Эмриса, дескать ничего-то он не видит и не слышит, сразу же после этого в стене образовался проход. — Отойди в сторону, иначе тебе пустят болт в глотку! Сцилла подчинилась, чувствуя призрачную боль в спине. Первыми внутри оказались двое телохранителей, вооружённые самострелами, следом за ними с посохом в руке (как будто больше для обороны, чем для опоры) вошла София. Скинула капюшон гардкопра, осмотрела келью, задержалась на Сцилле. Огромные голубые глаза без ресниц были единственной яркой деталью на фоне серого морщинистого лица. Хмыкнула. Она нисколько не изменилась, пускай минуло пара десятилетий с тех пор, как Сцилла слушала её лекции в университете и терпела розги за непослушание. Седой старухой с пронзительным взглядом она была уже тогда. Боль в спине из призрачной стала почти что реальной. Посох в руке Софии дрогнул. Его навершие в виде испещрённого дырами вулканического камня зашипело, заскрежетало и наконец загундосило голосом Эмриса. — Соф-фия, ты в-фнутри?.. Соф-ф… — Да, Эмрис, вручаю Сцилле подарки. София щёлкнула по камню. Голос утонул в трещинах и дырочках. Обернулась ко входу и скомандовала: — Вносите. Двое мужчин затащили в келью сундук, богато украшенный бронзовой чеканкой. Затем со шкатулками в руках вошли шаперон и капюшон. Увидев Сциллу, они остановились. Шаперон хлопнула носом и дрожащим голосом проговорила: — Госпожа… Её тут же прервала София, стукнув посохом об пол. Женщины молча отнесли шкатулки к сундуку. После чего помогли притащить льняные мешки, несколько тюков с одеждой, ещё один сундук. Всё это время самострелы телохранителей были нацелены на Сциллу. Когда все вещи оказались внутри, София ещё раз стукнула посохом об пол, и носильщики вместе с вздрогнувшими шапероном и капюшоном удалились. Взгляд водянистых глаз без ресниц обжёг Сциллу: — Пока я обустраиваюсь на нижних этажах и отдыхаю, ты будешь сидеть взаперти. Потрать это время на то, чтобы разобрать свои подарки — они мне стоили огромных денег и лишних дней: уж очень хрупок товар для галопа. Позже к тебе поднимутся трое вооружённых господ и сопроводят в купальню. Без шалостей, Сцилла! Я, в отличие от Эмриса, ценю твою жизнь не выше жизни комара. Сделаешь хоть что-то подозрительное, подойдёшь слишком близко, не будешь хранить молчание — умрёшь раньше, чем запланировано. — А моя смерть запланирована? — к своему удивлению, Сцилла задала вопрос спокойно, голос не дрожал. Тонкие губы Софии сложились в улыбку, хотя глаза остались холодными, рыбьими. — Конечно. Тебя не станет на закате. — Это шутка? София некоторое время не отвечала, смотрела исподлобья, как привыкла смотреть на нерадивых студентов. — Смесь ядов пустынного тайпана и жёлтого скорпиона, Сцилла, — драгоценнейший подарок, дороже вороха безделушек, накупленных тебе для вида. Пару капель в вино, пару глотков из чаши, и всё. Тело парализует, сердце остановится, умрёшь ты быстро, безболезненно и незаметно для Эмриса. По мне, такого щедрого милосердия твоя персона не заслуживает, но других вариантов у меня нет. А потому я не скрываю намерения и ожидаю содействия. — В моём убийстве? — Ну а как же? Эмрис дурак, его мечты о власти магии — бред, по которому плачет монастырь для душевнобольных. Ты дура и неудачница, раз позволила поймать себя в силки. Я же делаю то, что единственно правильно и для тебя, как бы странно это ни звучало, и для Эмриса. Телохранители молчаливо ожидали, нацелившись на Сциллу. В глубине прохода хлюпнула носом Шаперон. — А если я решу сопротивляться? София зевнула, интеллигентно прикрывая рот рукой. — Прости, поездка и этот скучный разговор меня совсем разморили… Если ты решишь сопротивляться, то умрёшь — болезненно, не очень быстро и, наверное, очень заметно для Эмриса. И прямо сейчас. Но нам такое ни к чему, согласись. Вдруг Эмрис совершит какую-либо глупость в порыве чувств? Например, запрёт башню или, чего доброго, порвёт движением стен мой костюм. По мне, выгодным для нас обеих вариантом является твоя тихая смерть. Ты выпьешь яд, ляжешь в постель и уснёшь навсегда. Я же, пока тепло не покинуло твой кадавр, спокойно выйду из башни. Избежать трогательной тирады Эмриса мне это не поможет, но хотя бы слушать её я буду без синяков на теле. Что скажешь? Сцилла не ответила, но Софии этого и не требовалось. Она ещё раз зевнула, быстро вышла за порог. За ней последовали телохранители. — Твоя смерть была неизбежна ровно с того момента, как тебя схватили. Смирись и будь хорошей девочкой. Хотя ты всегда была сорванцом. — София щёлкнула по навершию посоха, дождалась шипения и свиста. — Закрывай, Эмрис. — Соф-ф-фия, с-сыры в кладоф-фке. Буйфолиные, ов-фечьи… — Эмрис, закрывай Сциллу! Голос утонул в возникшем скрежете, камни моментально залатали проход. Вышла из оцепенения Сцилла лишь тогда, когда шаги утихли. Поднесла ладони к лицу — пальцы дрожали. Осмотрела келью, вымытую, непривычно тихую и прямо сейчас напоминающую огромный саркофаг. Усмехнулась. — Давно мне не было так страшно. Очарование суетливого дня полностью растворилось. К груде подарков «для вида» Сцилла не подошла, даже не взглянула на них. Обняв себя за плечи, она медленно шагала у покрытых плесенью стен, размышляя. «Последний человек, с которым я хотела бы встретиться в нынешнем состоянии, решил встретиться со мной. Комедия! Но только почему мне не смешно, почему так сильно подрагивают плечи, путаются мысли? Успокойся, малышка, ты уже давно не ребёнок — от кошмара не выйдет спрятаться под одеялом. Источник кошмара надо устранить. Но как?» Сцилла остановилась. «Убить? Фантазии. Убить надо было тогда, когда была возможность, годы назад. Кто ж знал, что я окажусь в настолько дрянном положении… Заговорить, обмануть, притвориться бесполезной дурой? Вряд ли. Тогда поведу я себя как самая настоящая дура: Софию не растопит моё неожиданно возникшее слабоумие. Чертовщина! — Сцилла вскрикнула от злости и бессилия. — Как же ты меня подставил, Эмрис, как же сильно ты подставил себя! Самая старая, самая беспринципная, жестокая — пускай и уважаемая тобой — волшебница вызвалась проведать своего злейшего врага в моём лице — это повод хотя бы насторожиться. Идиот! И ведь единственная возможность связаться с тобой кроется в эхотранзисторе — в навершии посоха. Я бы могла рассказать правду, выдать намерения Софии. Ей ты не причинишь вреда, не хватит духа, но сможешь огородить меня стеной, поглотить, перемолоть, выплюнуть из башни вооружённых мужчин. Жаль лишь, что София вряд ли согласится одолжить эхотранзистор и, скорее, прикажет начинить меня металлом ещё на подходе к нему. Пустая надежда». Снаружи раздалось громкое карканье. — Пернатый? Сцилла моментально оказалась на балконе. Разочарованно выдохнула. Её встретил не Пернатый, а обычный старый грач, который испуганно вспорхнул с бортика балкона на голову каменному льву. Снова каркнул. «Я так привязалась к Пернатому, что, находясь на пороге смерти, ищу его поддержки. Какой стыд, — надменно подумала Сцилла. — Быть настолько слабой, чтобы рассчитывать на простое, бесполезное, низменное создание. Однако же…» Сцилла присмотрелась к грачу, потерявшему к ней интерес. Он клюнул ползущую по стене усатую чешуйницу — их много развелось с появлением хлеба. Выследил ещё одну, снова клюнул, мягко стукнув плотным клювом по камню. — Однако же, — повторила Сцилла, — выбор у меня небольшой. Стараясь не спугнуть грача, она медленно подняла руку. Сконцентрировалась, послала магический импульс. Грач забыл о жуках, вытянулся, ожидая приказа. Таким же образом Сцилла зачаровала пролетавшего мимо ворона, двух вяхирей, сову, крикливую чайку, пикирующего ястреба и многих, многих других, на кого хватало сил и отведённого ей времени. Голова болела от невероятного усилия, но надежда теплилась в груди, вынуждала улыбаться и даже предвкушать грядущее.

***

В купальне ей прислуживали шаперон и капюшон. Они не разговаривали, двигались дёргано, испуганно и то и дело норовили что-нибудь да уронить. Сцилла испытывала к этим трепещущим женщинам странную смесь жалости, ненависти и желания прибить, чтобы не страдали. Они были бесполезны — натирали кожу губками слишком слабо и никак не могли расчесать волосы, не вырвав добрую часть гребнем. А ещё постоянно поглядывали на «трёх господ», которые всё это время не опускали самострелы. Господа казались профессионалами, целиком и полностью сосредоточенными на работе. Лишь один из них, тот, что был усатым, плотоядно и крайне непрофессионально поглядывал на Сциллу, любовался обнажённым телом в мыльной пене. Стоя напротив витража с изображением Эмриса, шаперон и капюшон пытались распутать шнуровки-застёжки платья и корсета. Сцилла, ожидавшая в одном исподнем, рискнула обратиться к усатому, хотя прекрасно помнила о запрете Софии. — И много она заплатила? — Много, господарыня, а как же, токмо не за то, чтобы мы языком трещали. — Я могу заплатить больше. Усатый широко улыбнулся, явив пару дыр в ряду передних зубов. Приподнял самострел к лицу, держа одной рукой за ложе, другой поддерживая за цевье. — Господарыня, если мы вас пристрелим, заплатят меньше. Молчите. — Я… — Молчите. Снаружи кружили птицы — чёрный ураган, сжимающий башню со всех сторон. Некоторые протискивались сквозь узорные рейки арочных окон. Оказавшись внутри, они становились подозрительно спокойными, цеплялись за камни стен, прятались по углам. Не издавали звуков и не привлекали внимание. Да и не то чтобы София и её охранники хотели отвлекаться от Сциллы, которая без особого желания поддевала вилкой свинину в брусничном соусе. Они расположились за небольшим столом, как тогда, с Эмрисом. Посох с эхотранзистором был прислонён к спинке стула, на котором сидела София. — Вино. Шаперон, не поднимая головы, подошла и наполнила кубок. София немного отпила, промокнула морщинистые губы платком. Осанку она держала безупречную. Вилкой и ножом чопорно, медленно, тщательно отделила мясо запечённого осётра от костей. Глянула исподлобья на Сциллу. — Хочешь, служанка нарежет сыр? Эмрис не зря нахваливал свои запасы. — Не хочу. — Это твой последний ужин. — И, к несчастью, я не голодна. София подцепила кусочек отварной репы, макнула в соус, осторожно, чтобы не испачкать рукава или воротник, откусила. Прожёвывая, смотрела на Сциллу: — Хотя бы перед лицом смерти соблюдай приличие. Для тебя приготовили дюжину превосходных блюд, о такой королевской трапезе мечтает каждый преступник перед казнью. Окажись на моём месте Мельхиор, он бы не стал соблюдать формальности. Тебя бы просто забили, как корову на убое. — Разве? Мельхиор тоже хотел предать Эмриса, нарушить ваш договор? — А у нас был какой-то договор? — Так сказал Эмрис. В огромных глазах Софии сверкнул синий огонёк. Она хмыкнула, впрочем, сохраняя беспричастное выражение лица старого профессора. Коротким жестом подозвала капюшон. — Вино. Не мне — Сцилле. За пылким разговором всегда разгорается аппетит, не так ли? — София, не избегай ответа. Что с договором? — Его не было. Неожиданно с потолка слетела ворона, села на край стола и замерла, полубоком глядя на Сциллу, словно ожидая приказа. Щелчок, свист — выпущенный болт прошил птицу, откинул её на блюда. Она замерла с открытым клювом в пшеничной каше. Перья разлетелись по всему столу, как и ошмётки пищи. — Отвратительно! — София осмотрела рукава, воротник и, видимо, результатом осмотра осталась довольна, потому что тон её снова стал спокойным, поучительным. — Благодарим за демонстрацию, господа, но в следующий раз лучше просто спугните птицу, иначе пострадает жалованье каждого. Я ясно выражаюсь? Усатый охранник кивнул и улыбнулся плешивой улыбкой, глядя на Сциллу. Достал из колчана болт, чтобы перезарядить самострел. — Служанки, унесите птицу, протрите стол и обновите блюда. Но не несите десерты! Рано. Что насчёт тебя, Сцилла, то, как я и сказала, никакого договора не было. Эмрис обманул тебя. — И что же было? — Тебя удовлетворит мой ответ, если я скажу, что ничего? — Нет. София тяжело выдохнула. — После того, как тебя схватили, мы не собирались ни на какие мирные обсуждения, Сцилла. Глупее лжи я не слышала. Началась страшнейшая сумятица, самая настоящая бойня. Эмрис удерживал тебя в летаргическом сне с помощью дорогущих артефактов и под конвоем вооружённого отряда вёз в эту башню. Никто из волшебников, конечно же, не одобрил такой вольности. На конвой нападали люди местных вассалов, наёмники Роксаны, Мельхиора. Не какой-то подкупленный сброд, а мастера своего дела. Жители ближайших посёлков клялись, что гремело как в преисподней, а от сверкающей магии ночь казалась ярче солнечного дня. Ты была и остаёшься ценнейшим товаром, Сцилла, ради тебя убили дюжину хороших мужчин, отдала свои жизни даже тройка моих учеников. Умер Гален, он лично попытался подобраться к Эмрису. — Эмрис убил его? Не верю. — Намного позже Эмрис привёз тело Галена с собой, отдал нам. Ткани лица выжгло, буквально расплавило, да так сильно, что они облепили череп. На вопрос: «Что произошло?» — мы получили крайне туманный ответ: «Несчастный случай». Сцилла облизнула пересохшие губы, отпила вино из кубка. Кажется, в её взгляде слишком явно читалась заинтересованность, потому что София тут же кисло проговорила: — Как я вижу, тебя радует смерть бывших друзей? — Нет. Меня очаровывает Эмрис, я не ожидала от него такой прыти, такого цинизма. Но ещё я не ожидала, что вы окажетесь настолько слабы, что даже не попытаетесь расправиться с ним. Где Лазарь, где Мельхиор и Роксана? Почему никто не отомстил за Галена? Скажи мне. София взглянула на неё, смотрела долго. Белки́ огромных голубых глаз были затянуты кровавой паутинкой лопнувших капилляров. Сцилла осознала, что всё-таки София постарела, десятилетия не минули бесследно. — Дура, — ответ был буквально выплюнут, с отвращением, ненавистью. Однако очень быстро София взяла себя в руки. Придвинула блюдо с рябчиком в соцветиях маринованной капусты. — Скажи мне, — повторила Сцилла. — Тебе прибавилось смелости перед смертью? Ну хорошо, я скажу. Скажу! — сказала София, разделывая рябчика с возвращающейся яростью, но не забывая о безукоризненно чистеньких рукавах и воротнике. — Я скажу, а как же, что ты страшнейшее разочарование всей моей жизни. С таким талантом, с такой врождённой мощью вырасти в аморальную и, что гораздо хуже, необразованную волшебницу — это ещё надо постараться. — Скажи. — Ты неделями рассматривала стены в своей тюрьме, Сцилла, любовалась с балкона кривой конструкцией. Не надо быть архитектором, чтобы понять, что с таким хлипким камнем и бросающейся в глаза ассиметрией башня должны была рухнуть ещё до того, как её достроили, от первого дуновения ветра. Стои́т она только потому, что в ней, в каждом камешке, каждой трещинке, находится магия Эмриса. Не станет Эмриса — не станет башни, а вместе с ней не станет драгоценной тебя. — Теперь понимаю… — Ничтожество, — надменно фыркнула София, раздражённым жестом подозвала шаперон. — Вино! Как только шаперон прикоснулась к откупоренной бутыли, к столу слетел грузный вяхирь. Одной лапой угодил в сырный суп, загремел посудой. Телохранители нацелились на птицу, усатый приложил самострел к плечу, но София остановила его. — Не сметь, это всего лишь птица. Брысь, а ну брысь! Вяхирь не шелохнулся, замер, как статуя, и лишь неловко переступил лапами, когда подбежавшая капюшон попыталась столкнуть его на землю. С потолка слетела синичка, замерла на углу стола; спустились две ласточки, одна угодила в разделанного рябчика. Все птицы застыли, полубоком глядя на Сциллу, словно ожидая приказа. Ситуация казалась настолько же странной, насколько и комичной, поэтому усатый телохранитель тихо усмехнулся. Неожиданно София поняла, а потому вскочила со стола, но ещё до того, как успела отдать приказ, кое-что произошло. Птицы, которые всё это время цеплялись за щербатый камень, настенные светильники, подвесные канделябры, прятались в тенях и кучковались в углах, неожиданно ожили. Пронзительно застрекотали-закричали-загалдели и в этом гомоне, в шуме оглушающих взмахов набросились на телохранителей. И если какие-нибудь синички, воробьи и голуби почти не могли причинить вреда, то с залетающими сквозь окна воронами, грачами, орлами и совами было не так-то легко справиться. Когтями они легко рвали кожу и всё время норовили выцарапать глаза. — Пристрелите её, убейте Сциллу! — визжала София и дрожащими руками пыталась активировать эхотранзистор. Шаперон, до этого момента стоявшая рядом, вырвала из рук Софии посох, но тут же выронила его, дёрнувшись и страшно выкрикнув. На её шее расцвёл металлический бутон — наконечник болта. Увидевшая это капюшон заревела. Усатый ругнулся, ведь целился в Сциллу, однако второго шанса ему не дали два ястреба. Один тут же вцепился в руку огромными загнутыми когтями, второй сел на спину и быстро клюнул в лицо раз-два-три. Кровью залило глаза, затопило открытый в крике рот. — Отдай, мерзкая ведьма! Отдай! Это всё из-за тебя! — Капюшон пыталась сделать то, что не вышло у шаперона, а именно вырвать посох у Софии, которая вцепилась в него мёртвой хваткой. — Госпожа, помогите мне! — позвала она Сциллу. Сцилла, всё это время неподвижно любовавшаяся кошмаром, приподняла руку, послала импульс. Несколько дюжин птиц налетели на Софию и капюшон, последней повезло меньше всего, так как ей тут же клюнули в глаз. Полуослепшая, обезумевшая от боли, она вскочила и побежала прочь, на ходу срывая с себя грачей, сапсанов, сычей и многих-многих других. Пошатнулась из-за налетевшей на неё пустельги и упала за арку на ступени винтовой лестницы, огибающей узорную колонну. Покатилась вниз. В это время София почти что неподвижно лежала на полу, согнувшись и спрятав лицо в ладонях. Богатые одеяния были порваны и измазаны в крови, облеплены пухом. Движением руки Сцилла отогнала от неё птиц. Медленно подошла, переступая через скинутые со стола блюда. Услышала заглушенный вой Софии и голос Эмриса, исходящий из эхотранзистора. Ещё до того, как успела что-то сделать, заметила шевеление стен. В тот же миг башня рухнула.