нахуй твой флекс, просто дай мне...

руслан тяжелеет на грубой ладони за считанные секунды. довольный блеск хитрющих даниных глаз только распаляет, заставляет толкнуться дрожащими бедрами в тугой захват, почти обжигающий не только нежную кожу головки, но и что-то за ребрами. дышать тяжело; приходится прикрыть глаза от жара и быстро облизнуть опухшие от долгих поцелуев губы. капли спермы от прошлого оргазма неприятно стянули кожу в районе груди и подбородка, руслан жалобно стонет на сверхстимуляции, глядя снизу вверх беспроигрышным взглядом – таким темным и жалобным, точно голодный щенок. рыжий не сдерживается (никогда не мог); ведёт скользкими от смазки пальцами по острой линии подбородка, гладит подушечкой большого под влажными пьяными вишнями, собирая пот и слезы. старший почти мурлычет; на деле скулит бездомной псиной с открытым ртом; закатывает глаза, когда младший забирается в горло, давит на корень языка – в реальности давно под кожей, глубоко в органах самым лучшим наркотиком. – какая же ты мякушка персиковая, пиздец, – наклоняется ниже, дыша в потную шею; голос дрожащий и хриплый, посылающий тонну тяжести вниз живота, – так бы и сожрал, нихуя не оставив. размазывает смазку, держа ровный темп; выцеловывает только ему известные созвездия, пока тушенцов распадается на сверхновые; шепчет так много похвалы, особенно когда лишает прикосновений в самый последний момент, оставляя руслана хныкать, а красный член дергаться в воздухе. руки за спиной затекли, связанные надетым один раз в жизни галстуком; пробка давит на простату, но вибрации уходят вместе с теплой кожей даниных рук. руслан скручивается переваренной креветкой, стон от потерянной стимуляции разрезает пересохшее горло, пока кашин в последний момент не ловит его в нескольких сантиметрах от ковра, облокачивая на сильное плечо, куда старший скулит особенно разбито. неудовлетворенно. так, будто ему отрубают конечности, а не дрочат в третий раз. блять, ему даже не нужно говорить «я близко» как раньше, настолько хорошо младший знает его тело; лучше, чем собственное. – ты такой замечательный, русь, просто умничка, – он выводит маленькие круги у основания члена, задевая кожу поджавшихся яиц; скользит ниже под резкий вдох рядом с ухом; обводит основание пробки, утонувшее в обильном количестве смазки, – давай на коленки, покажи где болит. болело, честно говоря, везде... подумал руслан на периферии бесконтрольно плывущих от перевозбуждения мыслей, а через пару секунд осознал себя с подложенной под коленками подушкой; с торчащей кверху задницей, словно он сучка в течке, пока рыжий уже пробрался двумя пальцами вместе с пробкой в тугой розовый жар, оттянув покрасневшую ягодицу. следы зубов на пояснице и мясистых бедрах гладили что-то глубоко внутри даниной грудной клетки, пробуждая самое животное и отвратительное; порицаемое им самим, но безудержное. не сдерживаемое; не с чёртовым русланом тушенцовым, не с их историей длинною в целую жизнь целевой. даня не любит торопиться. он растягивает настолько тщательно, что руслан начинает думать, – издевается, уебок, – лишь в последний момент вставляя осторожно, но сразу до конца; ноги подводят окончательно, и младший ловит его, обхватив поперек живота; поднимает из коленно-локтевой, прижимая к себе, будто стремясь слиться в единый организм. руслан, запрокидывая голову, ощущает кашина как никогда правильно; хотелось бы умереть прямо так, с его каменным членом внутри, с влажным дыханием в висок, с теплой рукой, сжимающей сокращающийся в третьем оргазме живот. с эйфорией и усталостью, поселившейся в венах вместо крови, и с любовью древней как сама вселенная; от которой уже не задыхаешься, а принимаешь всецело и покорно. руки сжимаются на талии; даня прихватывает чувствительную кожу под челюстью, широко лижет по кадыку, смыкая зубы до болезненного выдоха старшего. рыжий падает на кровать, продолжая толкаться в безвольное тело, рухнувшее сверху; прихватывает бедра искусанные, раздвигая шире; ощущение такое, будто даня долбит его ещё глубже. хлюпанье смазки и тяжелое дыхание заставляют тело дернуться в спазме; руслан кладет подрагивающую ладонь на низ живота, втягивает его из последних сил, чтобы ощутить чужую головку. кашин стонет надрывно, заваливая руслана набок, и кончает. тушенцов кончается следом. как личность. – пиздец, блять.