Каторга

Июнь. Утренняя пасмурность: небосвод заполнен плотными, непроглядными тучами, налитые темным светом, и не пропускающие лучи солнца. Бесконечное небо, уходящее в далекие горизонты, незнающее конца, кажется вот-вот вспыхнет. Душно, близится ливень. Погода была меланхоличной. В городе сегодня шумно. Потому Рэйх здесь. Советский ссылается на этот счет причину. Они идут в унисон, перебирая ногами, утяжелявших из-за обуви. Пальцы на ногах были в сильных мозолях у Советского, и тот ходил с трудом, перебирая ногами по земле и нарочно шелуша ими. Протоптанная дорога стала родной: и Союз знает, что не только для него. Нацист не поднимает глаз, смотрит в пол. Вид поникший, а глаза строгие и ледяные. Это напоминает их первую встречу, с каким недоверием они смотрели друг на друга, ожидая, кто первый заведет диалог. Большевик то простенький, из низкого социального общества, так считал фриц. Так и разговорились, благодаря коммунисту, естественно. С тех пор не расставались практически с пеленок. Они были непризнанными для всех, держались вместе из-за этого. Нацист горел желанием мести, а Советский подначивал его, поддерживал. Много ли надо для дружбы? Вечное согласие и доброжелательность — верный залог хорошего начала общения. Оба не из робкого десятка, и давали отпор назойливым странам. Советский Союз был уверен в его надежности, и доверял максимально искренне, так, как не доверял никому. Питал к нацисту то, что не позволял себе питать больше ни к кому. СССР даже сам порой не знает, что его так зацепило в нем. Он был особенным, Совет сделал из него прекрасный образец того, каким должен быть самый лучший товарищ. Порой представлял его в эротических мечтах, и наказывал себя за такие думы, хотя чего уж таить, ему действительно нравилась его внешность, а заносчивый характер не давал полного покоя, что так манило СССР. Он был ошеломлен собственным безумством к нему. Время шло, но чувства оставались неизменны, хотя отношение нациста стало другим. Советские студенты сегодня празднуют выпускной: рестораны, общепиты, парки наполнены радостной молодежью. Они планируют новую, счастливую жизнь, выбор работы, и составляют планы на будущее. День и завтра обещают быть насыщенными. СССР невольно-артистично разводит руками, надувая щеки и губы, чтобы испустить истощенный вздох. Его глаза широко раскрыты: сопровождают взглядом нациста, шагающегося бок о бок с ним. В груди распыляется приятная тревога, в животе бабочки от волнения: перенапрягается до дрожи. Но фриц выглядит спокойным. Предательски дрожат руки у обоих, и лишь Совок подмечает этот жест у собеседника. — И почему ты здесь? — Он почесывает свою неаккуратную щетину: на лице куча царапин из-за использования плохого станка, выглядит сурово, а взгляд мягкий. Советский кладет ладони в карманы, и его рука проваливается во внутрь плаща. Дыра. Он неловко равняет руки в одну шеренгу, притворяясь, что ничего не было. Рэйх медленно переводит на него очи. — Тебя навестить, — Немецкий акцент искажает его речь: Союз недобровольно умиляется с этого, стараясь сдержать смешок. Русский язык из его уст звучал практически необычно. Мешая немецкий с русским, Совет плоховато, но понимал его нечленораздельную речь. — Нет, — Отрезает СССР, останавливаясь посреди чащи. Он молча осматривает его, и нацист отводит взгляд, — Что задумал? Рэйх поворачивается, на этот раз выглядя раздраженно. — Я не буду повторять. — Недовольно бормочет нацист, колупаясь в карманах. Его ладони мерзли: он всегда был доходягой, и Советский часто злился на него. СССР промолчал. Они снова пошагали по тропе, не произнося ни слова. Будто неловкое молчание повисло меж ними, и от этого становится не по себе. Дискомфорт вынуждает Союза заговорить: — Я скучал. — Тихо проговаривает тот. Рэйх ведет на него озабоченный взгляд. Приятный июньский ветер бьет в лицо, но СССР становится холодно. Нацист молчит, подбирая слова. Взаимность не лезет из уст, и тот лишь криво давит лыбу, изображая довольствие. — Я тоже. Молчание пробирает в глубину души, и чувство одиночества, раздирающего изнутри, обволакивает грудь. Дыхание становится тяжелым, хотя Советский вряд-ли покажет уязвимость. Он что-то роет в карманах, очевидно, что демонстративно и ничего на деле он там и не пытался отыскать, и сделав глубокий, разочарованный вздох, Союз останавливается. — У меня дела, — Совет сдерживает себя от недовольного, хмурого взгляда, опуская очи в пол. Ладони сильно потели от нервов, — Работа. Рэйх не останавливает его, кивает, и скептично улыбается, тяня ладонь. Но рукопожатия так и не случилось, Союз скорым шагом покидает лес, идя по протоптанной тропинке. Грузная фигура не сразу пропадает из виду, сумеречно виднеясь средь ветвей. Фриц мерзко фыркает, лицемерно провожая его взглядом, и убирая не пожатую ладонь за спину. Чувство совести и угрызения он так и не почувствовал, лишь Советская душа трепетно дрожала от тревоги. Эта была их последняя встреча. СССР долгое время наблюдал за нацистом в политической сфере, каждый его шаг, исследовал и вникал в логику. Нацистская Германия в это же время развивалась все активнее и тщательнее, расширяя территории на границах, залезая на Прибалтику и Скандинавию, Франция давно была взята под Рейхскомиссариат, хоть и оказывала иной раз сопротивление. Это довольно пугало, зная, как превосходна немецкая нация и как грозна она на боевом поле. Совет практически закрывал глаза на прямые угрозы и предупреждения от разведчиков, умоляя их, что Германия не нападет, ведь у них пакт, и вряд-ли нацист будет разрывать такое соглашение без каких-либо причин. «Внимание, говорит Москва…» Праздник сильно сбавил бдительность народа, выпивающие солдаты, люди, даже не успели среагировать, поздним утром слыша страшные слова. Танки не успевали выехать из ангаров, самолеты не успели взлетать, как тут же были уничтожены боевыми снарядами, летящими прямиком на цели. Были уничтожены железнодорожные узлы, аэродромы, военно-морские базы. Страх выводит на суматоху, и даже в такой ситуации, СССР пытается соблюдать сдержанность. Советский злится. Он сильно зол, но также сильно разочарован, что из-за собственной мании не смог обезопасить и дать гарантии своему народу, подставив под такой дикий риск. И это случилось. Он сжимает кулаки, колотит ими по столу, тяжелые веки переводя на часы. Так вот на кой черт Фриц приезжал к нему вчера. Он вспоминает его черты лица, его льстящую улыбку, вырисовывающуюся на губах, и багреет от злости еще больше. Нацист врал ему прямо в глаза, говоря мягкие вещи, и держа в мыслях такое. Хотя Совет опять романтизирует его поведение, никаких теплых приветствий и намеков в том разговоре не было, и это лишь его идеализация. Руки неконтролируемо дрожат у рта, держа табачную трубку. Горьковатый дым в этот раз ощущался совсем по-иному, вязко, мерзко, и удушающе. Совет сидел на стуле, потому что ноги не держали. Страна фактически только оправилась и встала на ноги после первой мировой, как её настигло новое потрясение. Он сомневается, но не позволяет тревоге взять верх. Министры, стоявшие в кабинете, ждали распоряжение вождя, но он молчал, безэмоционально смотря в стол. — Все под контролем. — Отзывается Советский, на ватных ногах поднимаясь, чтобы проводить толпу возмущающихся и таких же напуганных министров из кабинета. Он садится на стул обратно, даже не зная, что ему следовало бы предпринять. Ненависть заведует в его отголосках, и он проникается неприязнью, понимая, что его глупо водили вокруг пальца, пытались обхитрить, и это вышло. Вряд-ли бы Рэйх взял трубку, но он не теряет надеж. Он не будет ругаться, не было сил. Набирая его номер, пальцы безудержно треморно дрожат. Гудки медленно идут, и в чужой трубке раздается вздох. — Мне казалось, что мы друзья, товарищ мой. — В горле пересохло, и СССР всячески старается скрыть колебания в голосе, выдающие его страх. По ту сторону молчат. — Я не собираюсь оправдываться, Союз. Совет кладет трубку. Он не хотел слышать его голос. Не сейчас. Война продолжалась беспощадно еще несколько мучительных лет. Красная Армия потеряла убитыми и ранеными неимоверно-огромное количество людей, в плен попало около 1 миллиона человек. Страна держалась на последнем издыхании, союзники помогали чем могли, хотя толку от них практически не было. Снабжение Америкой Советской армии с помощью ленд-лиза было достаточно прогрессивным, конечно, небескорыстно, но на данный момент это мало интересовало СССР, благо это держало в узде. Немецкая армия оккупировала значительную часть страны, продвинулась вглубь до 300-600 км. Однако план молниеносной войны, в ходе которой германское командование намеревалось за несколько месяцев захватить европейскую часть СССР, провалился. Альянс Ось также значительно действовал и с другого континента. Япония активно враждовала с Америкой, нападение на Перл-Харбор стало последней каплей. Это втянуло США и заставило встать на сторону союзников, помочь во второй мировой, затронувшей все страны. Блокада Ленинграда была самым тяжелым и переломным моментом, но СССР также грозно выдержал натиск нацистов. Перед тем, как Нацистская Германия капитулировала, Советский Союз лично наведался к нему. Нет, он действовал не из злости и мести, а из желания поговорить с ним лицом к лицу, видеть его настоящие чувства, эмоции, мимику. Совет бы соврал, если бы сказал, что уже не зависим от него. Он долго боролся со своими чувствами, ненависть затмевала любовь, но малейший дисбаланс не позволял злости доминировать. СССР ненавидел себя. Стоя перед друг другом, все на той же поляне, приятный майский ветерок ударил в лицо. Уже не холодно. Случайное чувство дежавю, и СССР достает пистолет, чтобы избавиться от навязчивого чувства. — Я думал ты другой. — Советский опускает взгляд вниз. Ему гораздо больнее смотреть на Рэйха, чем раньше. Нацист не двигался, молчал. Затаился и боится, как загнанный в угол зверь. Выглядит также паршиво, весь исхудал, небритый, в грязной одежде, прилипающей к кровоточащим ранам. Хотя СССР не лучше. Он больше не хотел ничего выяснять, но он солгал бы, если бы сказал, что ему нечего говорить. Ариец все также держал тишину, не разрушал покой. Отводит взгляд, чувствуя себя беспомощно, хотя он бы никогда не признал это. Фриц открывает рот, чтобы сказать едкую язвительную вещь, но затыкается. Ему говорить и нечего. — Бесчеловечный кусок дерьма! — Советский от злости поднимает руку, замахиваясь, ударяет его по щеке. Громоздкий кулак начинает жечь, и нацист почти в беспамятстве смотрит на него, держась за ошеломлённую голову. В глазах отчаянный страх, скрытый за пеленой смирения и одновременной злости. Постоять за себя очень хотелось, да не позволяли обстоятельства. Фриц тянется к кобуре, где красуется блестящий люгер. Видя это, Совет наступает на его ладонь тяжелым ботинком. Пальцы под таким весом прогибаются, жгучая боль тянется по руке, и Рэйх сдавленно мычит, сдерживаясь от крика. — Я был на грани победы, ты понимаешь это?! — Возмущается нацист, переводя хмуро-напуганный взгляд на СССР. Хотя теперь это все кажется бессмысленным, и он снова затихает. Зачем Союзу знать его мысли? Совет мотает головой, зажмурив глаза. Брови стянуты к переносице, а губы дрожат. Ариец с энтузиазмом смотрит на него, даже не сводя взгляд. Фриц раздраженно вздыхает. Его сильно напрягал пистолет, направленный дулом на собственный лоб, и он тяжело сглатывает, тщательно подбирая слова: — Я должен сказать тебе. — Начинает бубнить нацист, но видя скорченную гримасу СССР, берет паузу. Все же, в такой момент хотелось и вовсе исчезнуть. Казалось, Союз хочет что-то сказать, но только глухой свист и грохот раздается в лесу, посреди чащи. Нацист замолкает, с открытыми веками лежа на сухой траве, его тело бездыханно валяется. Он не успел договорить. Алая кровь медленно впитывается в землю, даже не успевая растечься. Он убирает свою ступню с его пальцев, отряхивая пистолет от пороха. Ноги не держат, ватные конечности с дрожью сгибаются в коленях, и он падает на четвереньки перед его лицом. Сомнения, терзания, все исчезло, и навряд-ли застанут Союза. Он смотрит на него, оглаживая щеки, но от прикосновений никакого тепла. Вязкое чувство отвращения. Союз добивался его, старался и пытался достучаться, что тот поступает неправильно, но проникся неприязнью. — Уже нет. — Сухо шепчет тот, взглядывая в открытые глаза Рэйха. Зрачки неподвижно статично стоят на месте. Завораживающе-пугающее зрелище, и он приподнимается с сырой земли. В горле пересохло, а пульсирующая боль в висках затмевала сознание от рациональности. Сейчас все дела и чувства отходят на второй план, и тяжело перебирая ногами, прямо как тогда, он плетется к тропинке, роняя ослабшими руками пистолет.