Аккуратно сложенная лобная лента

      Цзян Чэн в очередной раз поймал себя на том, что в упор смотрит на профиль Лань Сичэня, сидящего на расстоянии, достаточном, чтобы, будь кто рядом, можно бы было подумать, что они незнакомцы, а то и вовсе неприятели. Однако правда была далека от этого — и Цзян Чэну хотелось верить, что очень далека. Всё то время, что они с Лань Сичэнем делили на двоих палатку, отношения между ними были, Цзян Чэн бы сказал, приятельскими. Причём, к таковым они пришли довольно быстро — так искренне Цзэу-цзюнь улыбался, умудряясь тем самым не раздражать Цзян Чэна, а наоборот располагать к себе. Новоиспеченный Глава Ордена Цзян, в последнее время привыкший чувствовать себя не в своей тарелке со всеми вокруг, вскоре обнаружил, что с Лань Сичэнем ему необычно легко. Тот никогда не требовал лишних объяснений, всегда понимая чуть больше, чем с полуслова, не проявлял способного раздражать любопытства, не навязывал свою помощь, при этом всё же нередко пытаясь мягко что-то подсказать. А в некоторых подсказках Цзян Чэн отчаянно нуждался, пусть и не был способен признаться в этом хоть кому-то, порой — даже себе. Сейчас, когда на его плечи свалились обязанности Главы Ордена, одной из которых было восстановить этот самый орден, когда подсказать и помочь было некому, ненавязчивые советы Цзэу-цзюня, которому Цзян Чэн невольно верил, были действительно нужны. Разумеется, общие темы у них были.       Однако в разговорах они, незаметно для Цзян Чэна, — а может, и для них обоих — со временем начали не только обсуждать вопросы дальнейших действий заклинателей и дела орденов, но и переходить на более личные темы. Всё так же мягко, постепенно, ненавязчиво, и это абсолютно не раздражало, а, кажется, даже делало легче. Цзян Чэн быстро привык к собеседнику в лице Лань Сичэня и стал даже ценить их разговоры. В конце концов, если хоть что-то сейчас способно сделать чуть легче, стоит этим воспользоваться?       Но в какой-то момент Цзян Чэн понял, что он периодически ждёт этих разговоров, хочет рассказывать чуть больше, чем уже позволил себе рассказать, и — что самое интересное — хочет больше услышать о Цзэу-цзюне. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять: за этой доброжелательной улыбкой стоит немало более глубокого и почему-то влекущего, сколько бы Цзян Чэн ни пытался это отрицать.       И сейчас, когда у них сложились такие ненавязчивые, почти тёплые отношения, которые, к тому же, несколько облегчали ношу, неожиданно свалившуюся на него, Цзян Чэн не хотел бы это испортить. Но, снова неотрывно глядя на напряжённое выражение лица Лань Сичэня, он понимал, что, возможно, уже испортил.       Он тихо выдохнул, опять подметив, что это лицо выглядит очень непривычно без обычно неотъемлемого элемента всех адептов Ордена Гусу Лань — лобной ленты… которая, к слову, свёрнутая максимально аккуратно, насколько это было возможно для человека не из Гусу, лежала в кармане Цзян Чэна.       Дело было в том, что сегодня, совсем недавно, когда они с Лань Сичэнем пытались добыть еду, их заметили псы из клана Вэнь. Разумеется, стало не до еды, но и сражаться они не могли — признай Вэни в одном из них сына почившего Главы Ордена Цзян, в небе тут же вспыхнул бы алый сигнальный огонь. Именно поэтому самым разумным решением было просто скрыться, что спутники и поспешили сделать. Но, видимо, именно в этот момент лобная лента Лань Сичэня ослабла и несколько съехала, а от рывка с места в попытках скрыться от Вэней — и вовсе слетела. Лань Сичэнь тогда лишь обернулся на неё, и Цзян Чэн увидел в его глазах слишком много: они расширились от неожиданности и осознания, в них мелькнула боль, а после довольно явно отразились колебания — стоит ли за ней возвращаться? Но Цзэу-цзюнь даже не остановился — зажмурился на секунду и тут же отвернулся, завернув за угол, должно быть, даже не увидев до конца падения настолько важного и личного предмета.       «Наверное, он даже не подумал вернуться из-за меня…» — позже предположил Цзян Чэн.       Конечно, Лань Сичэнь и не подумает упрекнуть или тем более — обвинить его за это. Но догадка неприятно скребла по сердцу — не было абсолютно ничего приятного в том, что кто-то, зная, что тебе необходимо выжить и не попасться Вэням, ради этого решил пренебречь даже традициями собственного ордена. И лицезрение лица Цзэу-цзюня, на котором привычную улыбку сменила, казалось, за несколько ли заметная напряжённость, совершенно не облегчало ситуацию. Цзян Чэн редко хорошо понимал людей, но конкретно сейчас, как назло, слишком ярко видел, как Лань Сичэнь думает о моменте потери лобной ленты и не может отпустить эту ситуацию.       Но всё ещё самое идиотское в этой ситуации то, что причина этих переживаний лежала у Цзян Чэна в кармане!       В тот момент он не подумал ни о чём, кроме эмоций, слишком явно вспыхнувших в золотых глазах. Не подумал — и вернулся, чтобы подобрать ленту и сунуть её в карман, а после, едва вновь не попавшись на глаза Вэням, завернул за тот же угол, что и Лань Сичэнь.       А теперь сидит и как идиот не может просто отдать эту чёртову ленту. Ещё бы — он-то, в отличие от Вэй Усяня, знал, как Лани пекутся о своих лобных лентах. Ему не нужно объяснять, что он не может прикасаться к ленте Лань Сичэня. Он хорошо помнил, как холодный и невозмутимый Ханьгуан-цзюнь вмиг разозлился на этого идиота, догадавшегося стянуть его лобную ленту. И это того самого Лань Ванцзи Цзян Чэн считал непробиваемо отмороженным. И у теперь не было ни единой причины полагать, что более открытый и свободный в выражении эмоций Лань Сичэнь отреагирует спокойнее брата. Скорее — наоборот.       Чёрт, и можно же было так едко подколоть Вэй Усяня насчёт того, что Лань Ванцзи его ненавидит, а теперь попасть в столь идиотскую ситуацию!       Цзян Чэн вздрогнул, когда в голове раздался слишком знакомый смех. Вместе с ним зубы скрипнули от раздражения, но сердце вновь болезненно замерло.       «Интересно, где сейчас этот придурок? Живой ли вообще? Ну не додумался же он умереть вот сейчас вместо сотни тысяч раз, когда я желал ему смерти?..»       Цзян Чэн мотнул головой, пытаясь отогнать эти мысли, без которых не обходилось ни одно упоминание Вэй Усяня — пусть оно и возникало лишь в голове. Сейчас это было раздражающе неуместно. Эмоционального равновесия и так никакого, а всякие идиоты — последнее, что может помочь в такой ситуации.       Как бы то ни было, Лань Сичэнь переживал. А причина переживаний всё ещё покоилась в кармане у Цзян Чэна. В любом случае ленту отдать придётся. В конце концов, что Цзян Чэн будет с ней делать? Выбросить, наверное, рука не поднимется. Будет хранить у себя всю жизнь? Он невольно поморщился.       Прошло уже достаточно времени, чтобы подумать, но Цзян Чэн так и не понял, что было бы предпочтительнее для Цзэу-цзюня: чтобы к его ленте прикоснулся тот, кто на то не имеет права, но лента вернулась к нему, или же чтобы она продолжала лежать там, где упала.       «Должно быть, если её топчут кто ни попадя… возможно, даже псы из клана Вэнь, этот вариант не должен устраивать Сичэня?»       На самом деле, чёрт его знает, какой вариант устроит этих Ланей. Цзян Чэн всегда считал добрую половину правил — из тех, что запомнил — этого ордена странными и ненужными, а сейчас — особенно их ненавидел. Хоть что-то не учтешь — того и гляди всё испортишь…       Но при всём желании послать эти правила туда же, куда и псов из клана Вэнь, Цзян Чэн просто не мог этого сделать — из уважения к Лань Сичэню. Неважно, каким дураком он бы выглядел, неважно, что бы кто сказал, — даже Вэй Усянь — если бы Цзян Чэн пренебрёг этими правилами… но вот обидеть или оскорбить Лань Сичэня абсолютно не хотелось. И это единственное, что было действительно важно…       Помимо того, что, кажется, лишившись своего ордена, Цзян Чэн невольно стал более уважительно относиться к традициям других орденов — даже если это Гусу Лань с их порой до невозможного глупыми традициями. И особенно — если это орден, также пострадавший из-за деяний Цишань Вэнь. Но основной причиной всё ещё являлось искреннее нежелание задеть помогавшего ему всё это время Лань Сичэня.       Цзян Чэн надеялся, что сгладить ситуацию помогут правильные слова, которые он когда-нибудь обязательно подберёт… Только вот была проблема: Цзян Чэн абсолютно не умел разговаривать так, чтобы хотя бы случайно никого не задевать, не то что пытаться выйти из неприятной ситуации, не испортив отношения. Нужные слова всё никак не приходили на ум. Да и Цзян Чэн не был уверен, что понимает, какие слова — «нужные».       — Ваньинь? — вдруг раздался всё ещё мягкий, но явно пронизанный напряжением голос. Настолько неожиданно, что Цзян Чэн вздрогнул. — Ты хочешь мне что-то сказать, не так ли?       Он сглотнул и только через секунду сообразил, что был замечен в упор смотрящим, даже нагло разглядывающим Лань Сичэня. От этого осознания не то что нужные — вообще любые слова вылетели из головы, и Цзян Чэну оставалось лишь отвернуть голову, стушевавшись.       Он услышал, как Лань Сичэнь тихо выдохнул, и буквально увидел перед собой его мягкую улыбку, пусть и не смотрел на него. Цзян Чэн знал — Цзэу-цзюнь терпеливо ждёт, давая возможность подумать над тем, что он хочет сказать, и подобрать слова. Цзэу-цзюнь не станет торопить или упрекать. И это несколько успокаивало.       Однако слова так и не пришли, и Цзян Чэн, видимо, решив, что ничего лучше придумать не сможет, встал со своего места и довольно быстро подошёл к Лань Сичэню. Тот не переставал улыбаться, но во взгляде мелькнула некоторая растерянность. Он грациозно поднялся, и Цзян Чэн в очередной раз подумал, что просто двигается слишком резко для восприятия Ланей.       Глядя в глаза Лань Сичэня, Цзян Чэн понял, что обречён, — нет у него на уме никаких «нужных» слов, если таковые существуют вообще. Тогда он решил действовать как всегда — говорить то, что придёт на язык. Пусть не самые надёжная стратегия, но хотя бы привычная, да?       И, неожиданно для самого Цзян Чэна, первым, что пришло на язык, было довольно безэмоциональное для обычного человека, но слишком уж тёплое для него самого:       — Гэгэ…       — Да, Ваньинь? — отозвался, кажется совсем не смутившийся Лань Сичэнь, продолжая улыбаться, пусть и глаза его были грустные.       — Мне действительно стоит кое-что сказать, ты прав…       Цзэу-цзюнь кивнул, давая понять, что слушает. И так внимательно он смотрел в глаза, что Цзян Чэн не выдержал и отвёл взгляд.       — Твоя лобная лента… — начал он и тут же замолчал.       Лань Сичэнь тихо вздохнул, и Цзян Чэн заметил, как его рука дёрнулась к лицу, но тут же вновь опустилась. Словно Лань Сичэнь хотел прикоснуться к ленте — либо поправить, либо убедиться, что она всё ещё с ним, — но вовремя сообразил, что на лбу у него теперь ничего нет.       — Если ты переживаешь, то не стоит, — тихо произнёс Цзэу-цзюнь. — Лента важна для нас, но главное, что мы оба смогли убежать.       Лань Сичэнь словно не пытался скрыть свою грусть, но смотрел вполне уверенно, стараясь дать понять, что действительно так считает.       — Да нет, тут другое, Сичэнь… Дело в том, что я…       Цзэу-цзюнь слегка склонил голову вбок, наблюдая за Цзян Чэном. И слишком уж внимательными и проницательными были эти глаза…       — В общем, чёрт знает, что нужно было делать в этой ситуации по вашим дурацким правилам. — Всё же сорвался Цзян Чэн. — Но я подобрал твою ленту! Она у меня в кармане. Если не хочешь, чтобы я снова к ней прикасался, просто возьми сам, ясно?       Он выдохнул и замолчал. Между ними воцарилась тишина, а Цзян Чэн уже снова опустил взгляд, так что даже не видел, какие эмоции выражает лицо Лань Сичэня. Терпения ему хватило лишь на несколько долгих секунд, и он попытался взглянуть на Цзэу-цзюня. Тот выглядел так растерянно, как никогда, словно и сам не знал, что говорят их правила о такой ситуации и какому из них стоит следовать. Или же знал — и поэтому не понимал, как реагировать.       Когда молчание между ними начинало напрягать Цзян Чэна, как сейчас, Лань Сичэнь начинал говорить первым. Но почему-то теперь ситуация ощущалась так, будто всё должно было быть наоборот. Кажется, начать стоило именно Цзян Чэну. И сказать не просто то, что на ум придёт, а извиниться. Он даже не успел воспротивиться этой мысли, когда Лань Сичэнь выдохнул, прикрыл глаза, видимо, разобравшись, как ему действовать, и вернул лицу спокойное выражение.       — Ваньиню вовсе необязательно позволять мне такую наглость, — раздался наконец мягкий голос Цзэу-цзюня.       Цзян Чэн вскинул голову, что, видимо, вышло слишком резко, и Лань Сичэнь решил пояснить:       — Ты можешь сам передать мне ленту. Меня это не заденет.       Цзян Чэн в ответ смог лишь выдохнуть, после чего быстро полез в нужный карман, желая поскорее покончить с этой ситуацией. Он вытащил руку с белой, бережно сложенной лентой. Цзэу-цзюнь, кажется, немного расслабился, увидев её, и медленно, всё так же грациозно протянул руку к руке Цзян Чэна. Тот невольно вздрогнул, когда чужие пальцы, забирая ленту, коснулись его ладони, и уже смущённо отвёл взгляд, но тут понял, что Лань Сичэнь не заметил этого.       «Сделал вид, что не заметил», — решил Цзян Чэн.       Он опустил руку и позволил себе тихий выдох, тем не менее пытаясь скрыть облегчение, когда главная сегодняшняя проблема оказалась в руках Лань Сичэня. Но тот вдруг замер и задержал взгляд на лобной ленте. Цзян Чэн сглотнул — неужели он всё-таки сделал что-то не так?       — Ну чего ещё? — не выдержав, спросил он.       Лань Сичэнь смотрел на ленту ещё несколько слишком долгих мгновений и наконец поднял взгляд на Цзян Чэна. А после его лицо осветила улыбка, кажется, даже чуть более широкая, чем обычно. И Цзян Чэну показалось, что в этот момент небо стало светлее, несмотря на то что на деле уже смеркалось.       — Спасибо, что вернул её, Ваньинь.       Цзян Чэн моргнул, выдав тем самым, что ожидал вовсе не этого. Наверное, стоило что-то ответить, но слова никак не шли.       — Ты ожидал от меня иной реакции? — спросил Лань Сичэнь.       Цзян Чэн в ответ нахмурился — не было никакого желания выдавать то, как он переживал из-за этих нескольких секунд разговора. Как оказалось — ещё и зря. Но Цзэу-цзюнь смотрел слишком искренне и говорил слишком доброжелательно. Достаточно, чтобы Цзян Чэн выдохнул и честно ответил:       — У меня были подозрения, что ты разозлишься, гэгэ… Я ведь знаю, как важна для вас лобная лента, я вообще просто не подумал, когда схватил её тогда…       Цзян Чэн замолчал, когда ему на плечо почти невесомо опустилась чужая ладонь. Он встретился с понимающим и, кажется, действительно благодарным взглядом Лань Сичэня. И ему даже подумалось, что этим осторожным прикосновением Цзэу-цзюнь просто обошёл одно из правил своего ордена — не перебивать собеседника.       — Ваньинь абсолютно прав, в моём ордене лобная лента — очень ценный предмет. Мы не можем снимать её, когда заблагорассудится, и не можем позволять кому-либо прикасаться к ней.       Цзян Чэн немного нахмурился и тут же почувствовал, как рука на его плече мягко сжалась, словно говоря, что это не упрёк и переживать не следует.       — Но лучше уж к ней прикоснётся человек, которого я знаю и которому доверяю, чем я её потеряю и она попадёт в неизвестное место.       Цзян Чэн сглотнул, кажется, забыв на какое-то время, как нужно дышать, а отражающаяся в чужих глазах искренняя благодарность совершенно не помогла вспомнить — лишь почему-то заставила сердце забиться сильнее.       «…человек, которого я знаю и которому доверяю…»       — Поэтому я благодарен тебе, Ваньинь. Кроме того, — Лань Сичэнь издал тихий смешок, — ты избавил меня от необходимости появляться перед шифу без ленты и объяснять, что с ней случилось.       — О да, это было бы куда хуже моего прикосновения к ней… — невольно вспомнив строгое лицо Лань Цижэня, скептично отозвался Цзян Чэн.       — Двух, — мягко заметил Лань Сичэнь.       Он ненадолго прикрыл глаза и замолчал, наконец принявшись завязывать ленту, словно давая Цзян Чэну время. Время ему было необходимо. Причём, больше, чем мог сейчас дать Лань Сичэнь. Время, чтобы успокоить сердце и чтобы ответить себе на вопрос, что вообще за странная реакция проявилась у него на слова Цзэу-цзюня.       «…человек, которого я знаю и которому доверяю…»       Цзян Чэн тяжело вздохнул и тихо произнёс:       — Сичэнь…       Кажется, это был просто плод непонятно откуда взявшегося желания ещё раз произнести это имя, но Лань Сичэнь, закончивший с лобной лентой и ставший выглядеть наконец привычно, в ожидании взглянул на него. Цзян Чэн лишь отмахнулся:       — Не за что.       Он довольно резко отвернулся и направился к тому месту, где сидел до этого разговора, краем глаза успев заметить, что Лань Сичэнь на это снова улыбнулся.       Уже сев на землю и подперев голову кулаком, Цзян Чэн задумался, что при всей совершенно точно искренней благодарности и открытости Цзэу-цзюнь как будто чего-то не договорил. И Цзян Чэн догадывался, что это было как-то связано со значением этой чёртовой лобной ленты Ордена Гусу Лань. Ведь сам он, на самом деле, не знал точного значения, лишь уяснил правило — прикасаться к ней нельзя. Но спрашивать Лань Сичэня сейчас казалось совсем неуместно — разговор вроде как был закончен. Причём, по инициативе Цзян Чэна.       Он тяжело вздохнул, когда даже эти мысли перебили недавние слишком приятно греющие душу слова.       «…человек, которого я знаю и которому доверяю…»

***

      Стоило Цзян Ваньиню отвернуться, как взгляд Лань Сичэня тут же устремился на него. Глава Ордена Цзян двигался действительно слишком резко, как не двигался ни один человек из Гусу Лань, но Лань Сичэнь находил в этих движениях простую, но совершенно невероятную красоту.       Он невольно улыбнулся пряди волос, упавшей на лицо Цзян Ваньиня, и всё-таки отвёл взгляд. Лань Сичэнь всё ещё чувствовал себя слишком растерянно и неуверенно, не имел никакого понятия, как нужно реагировать на случившееся с его лобной лентой. Однако очень хорошо он понимал две вещи. Первая — от понимания, что Цзян Ваньинь прикоснулся к его ленте, Лань Сичэнь не испытывал дискомфорта. Что, должно быть, было странно, но ощущалось очень правильно. А вторая — он действительно ощущал греющую сердце благодарность. И даже не только за возвращение ленты.       Дело в том, что Лань Сичэнь прекрасно знал, что для адептов других орденов правила Гусу Лань — не то чтобы что-то важное. Другие не привыкли к такому огромному своду правил, многие считали их глупыми, ненужными и уж соблюдать их за пределами Облачных Глубин явно никто не горел желанием. И Лань Сичэнь, с детства привыкший и к необходимым манерам, и к режиму дня, и ко всему остальному, что было высечено на стене послушания, тем не менее никогда не обижался на адептов других орденов при несоблюдении правил Гусу Лань. Он понимал — многие правила только адепты его ордена и помнят. И Цзян Ваньинь явно не был исключением. Лань Сичэнь понимал, что он даже скептично относится к этим правилам, хотя и никогда не стремился их нарушать в таком количестве, как его шисюн. Но так или иначе, Цзян Ваньинь был пусть и нетипичным, но вольным юньменовцем, и это Цзэу-цзюню даже нравилось.       Однако он заметил, что сегодня Цзян Ваньинь, хотя и неумело, но пытался не сделать ничего лишнего, чтобы не нарушить правил. Лань Сичэнь понял сразу — чтобы не обидеть и не оскорбить. Предложение залезть к Цзян Ваньиню в карманы, разумеется, удивило Лань Сичэня. Да и он бы ни за что не позволил себе подобной наглости. Но сколь бы неуместно это ни было, такая своеобразная забота приятно согревала и волновала душу. Более того, Лань Сичэнь за время их совместного «путешествия» заметил, что Цзян Ваньинь, по меркам Гусу, — далеко не самый аккуратный человек. Тем не менее лобную ленту из своего кармана этот «не самый аккуратный человек» достал бережно сложенной. И всё это было сделано просто потому, что Цзян Ваньинь знал, как дорога эта лента Лань Сичэню, пусть для него самого она и была куском белой ткани.       Лань Сичэнь вновь перевёл взгляд на Главу Ордена Цзян. Глядя на то, как тот нервно прокручивает Цзыдянь на пальце, Лань Сичэнь даже задумался о том, что когда-нибудь — может, когда этот кошмар, в который они попали, закончится, — стоит рассказать ему о значении лобной ленты Ордена Гусу Лань.