Любит не любит

      Паша не мог поверить, что всё это происходит с ним.       Ну серьёзно! Ещё недавно они с друганами гоняли по отсыпанным гравием дорогам Лобнянки на приорке, пили Жигулевское и ржали над дебильными шутками про педиков, а теперь Паша сидит в магазине одежды на диванчике и послушно ждет, пока Лерка перемерит стотыщдохуищь рубашечек и выберет из них одну, самую-самую.       И магаз такой, прям как по телику: всё сияющее, элегантное, диван для посетителей лучше, чем у Паши дома, играет приятная легкая музыка и пахнет вкусно какими-то фруктами.       Он сидел на этом диване в своих джинсах и футболке (куртку ему предложили снять и повесить в шкаф для посетителей!), разглядывал грязь на зимних ботинках и офигевал.       Потому что самое странное — ему это нравилось. Очень нравилось, ведь Лерка после каждой новой рубашки отодвигал красную шторку и крутился перед ним, спрашивал, как ему эта тряпочка.       — А вот эта? — спросил он, снова переодевшись.       На этот раз рубашка была темно-зеленой, с карманами на груди, но какой-то очень грубой. На нежном, воздушном Лерке она смотрелась как дерюга на принцессе.       — Не, — Паша был непреклонен. — Это не твоё.       Лерка просиял и снова скрылся в примерочной. Его необъяснимо радовало, когда Паша проявлял внимание к его гардеробу. И своему тоже. Но на себя Паше было похуй, а вот Лерку он хотел одевать в лучшее, в самое-самое красивое.       Поэтому и притащил его в этот дорогущий магазин, который Завьял посоветовал. Поэтому нормально так пришлось поработать в гараже, покопаться с тачками клиентов бати Серого. Перед Новым годом наплыв был какой-то бешеный, он не справлялся, и Паша с радостью взялся за работу.       Он очень хотел отвлечь Лерку от смерти бабушки. Тот постоянно был грустный, часто вздыхал, иногда застывал, глядя в никуда, иногда потихоньку плакал, закрывшись в туалете.       Вот Паша и придумал, как его растормошить. Потому что в жизни Лерка любил три вещи: пиздеть, писать рассказики и покупать шмотки.       «А тебя в этом списке нет», — услужливо напомнил внутренний голос.       Вся радость от Леркиных примерок тут же погасла, и Паша нахмурился.       Когда он спалил Лерку по шпионскому приложению на телефоне за дрочкой и прибежал к нему, он был счастлив невъебенно сильно.       Лерка смотрел порнуху, дрочил и звал, так сладко звал Пашу по имени… Паше повторять дважды было не нужно, он тут же прибежал на этот зов, растеряв по дороге все мозги от радости.       Ведь Лерка хотел его! Он звал его! Он думал о нем!       И Паша наконец смог себя отпустить. Он ласкал его, целовал, нашептывая всё, что так накипело, а Лерка плавился под ним, и это было не просто охуенно — это было лучше и больше всего, что Паша испытывал за всю свою короткую жизнь.       А потом, лежа на диване и глядя на занятого своим рефератом про семантики-хуянтики Лерку, который отмахивался от него, как от тупого надоедливого кота, он вдруг жутко расстроился.       Паша с детства такого сильного расстройства не испытывал, он быстро повзрослел и никогда ни от кого ничего не ждал. Не придумывал для себя чего-то нереального, от чего потом можно было бы разочароваться.       Но Лерка и тут сумел пробить его броню.       Всего час назад он стонал и извивался под ним, умолял, плакал от удовольствия. А теперь сидит и не обращает никакого внимания. Просто получил своё — оргазм, и всё, Паша больше не нужен.       Глупо было обижаться, Лерка сразу сказал: это просто взаимовыгодная сделка. Они трахаются и живут как обычно, никаких там соплей и колец. И Паша согласился, потому что мозги его в тот момент не варили, только булькали, как холодец в кастрюльке. Если бы Лерка сказал, что взамен на секс Паша должен будет продать свою почку, он бы согласился.              А теперь вот понял, что нихуя, не надо ему никаких дурацких договоров. Ему надо отношения, причём прочные, чтобы без всяких там походов на сторону, чтобы вместе время проводить, чтобы обниматься, целоваться и всё такое. Чё это за хуйня вообще: секс по-соседски? Типа сегодня я пилю тебя за черкаши на унитазе, а потом отсасываю с заглотом? Они же живут вместе уже дохерищу времени! Они и так уже ведут себя как парочка, тогда какой, нахуй, договор?! Нет уж, Паша был согласен только на отношения, потому что искренне считал, что люди, которые соревнуются в том, кто громче перднет, и при этом трахаются — это люди, созданные друг для друга.       Но он знал Лерку уже достаточно хорошо, чтобы понимать: если он себя в чем-то убедил, то разговаривать бесполезно. Переспорит, заболтает, закрутит своими умными словечками. Нет, тут надо было действовать тоньше. Подыгрывать ему, соглашаться с его правилами, потихоньку расшатывать его уверенность.       Паша был уверен в своих силах, поэтому тогда ничего ему не сказал. Он начал свою собственную игру. Потихоньку проникал в Леркину жизнь, как паразит: сначала в голову, потом в сердце, а потом вообще добился того, что они теперь спят вместе, как настоящая пара.       Паша взял да и подпилил корпус своей кровати. Естественно, когда они на ней трахались, кровать развалилась, и Паша с радостью поскакал на Леркин диван.       Ну а чё, Лерка по-другому бы не согласился! Вечно выгонял его после секса, как проститутку какую-то! Это был тактический ход, а не контузия части мозга, отвечающей за адекватность.       Лерка поддавался, пусть и неохотно, со страхом, но поддавался. В нем были какие-то барьеры, которые Паша упорно разламывал один за другим, открывая для себя совсем другого Лерку: заботливого, домашнего, уютного, ласкового, нежного, спокойного, ранимого и очень чувствительного.       И в какой-то момент Пашу как ломом по башке шарахнуло. Да он же, суканахуйблятьпиздец, любит Лерку! По-настоящему, без всяких там «ну, как бы». Он любит его так сильно, что готов всех угандошить, лишь бы ему было хорошо, лишь бы он улыбался.       Это открытие случилось в тот день, когда приехал Леркин папаша.       Лерка сразу притих, стал покладистым, но Паша уже прекрасно различал оттенки его безумия и видел, что он на грани. В такие моменты он становился суетливым, его голос — тонким, а в глазах плескалось отчаяние.       Папаша Лерки умом не отличался. Он начал поливать Лерку дерьмом под видом заботы прямо при Паше, не замечая в упор, что Пашкины глаза наливаются кровью, а мышцы дрожат от напряжения и готовности в любой момент расхуярить его будку до состояния разбитого об асфальт арбуза.       Лерка расстроился, потух, как будто в ярком красивом бумажном фонарике перегорела лампочка. Он сидел на ковре в одном носке, второй сжимал в руке и шевелил голыми пальцами на ноге, шмыгал сопливым носом и пытался не разреветься, и Паша застыл в дверях его комнаты, поймав тот самый лом на голову.       «Пиздец я его люблю, — с оторопью подумал он. — Люблюлюблюлюблю».       Это «люблю» с тех пор всегда крутилось в голове. Но он не мог ему об этом сказать, слишком боялся, что Лерка взбрыкнет и выдаст какой-нибудь ультиматум, вроде: «Ну всё, потрахались и хватит, это слишком далеко зашло!» У него были свои какие-то заскоки, о которых он Паше не рассказывал, и, зная его логику, Паша боялся даже предположить, что это за заскоки.       Поэтому он молчал и потихоньку продолжал захватывать территорию.       Его любовь к Лерке не была похожа ни на что, испытанное им прежде. Он двигался в темноте, опирался только на свои ощущения и цели, и иногда ему становилось страшно, что он стал так зависим от другого человека.       Ведь Лерка хочет уехать в Пиндосию свою. А Паша уехать не может. Он не знает языка, у него нет хорошего базового образования и мозгов, нет денег, чтобы поступить, ничего нет. Да и кому он там нужен за бугром? Тут всё родное, своё: мама, друзья-приятели, родственники, люди, земля, в конце-концов! Паша америкосов недолюбливал, все они такие рафинированные, как масло подсолнечное, все вежливые и дотошные.       То ли дело русский человек! Матюкнется, рожу начистит, если за дело, а потом сядет с тобой водку пить. Никто в суд не бежит по любому поводу, никто не улыбается тебе вежливо и мило, затачивая нож. Если русскому ты не нравишься — ты это почувствуешь всей шкурой. Никто сор из избы не выносит, всё между собой по-тихому решается, если что — всегда можно попросить помощи у соседей или друзей и получить её.       В глубине души Паша надеялся, что всё изменится. Что примут и у них какой-нибудь закон, разрешающий узаконивать однополые отношения, что люди станут добрее, в интернете вон дофига все толерантные же! Они с Леркой могли бы переехать в столицу, где перспектив больше, хоть Паша и терпеть не может мегаполисы.       А в столице Лерка сможет развернуться и исполнить свои мечты. Там же другая страна, считай! Все знают: Москва — не Россия. Это отдельное государство со своими правилами и укладом, которое паразитирует на огромной территории их Родины. Там геи живут свободно, там кондиционеры в автобусах и дороги целые, там доставки и весь движ, там метро, и мусор вовремя вывозят, там гей клубы и тусовки, там латте на кокосовом молоке и каршеринг, там самые умные люди и наука, искусство, хорошие зарплаты, уровень жизни — в общем всё то, чего в исконной огромной России нет.       Может, Лерка влюбится в него и не захочет в эту Пиндосию уезжать. И будут они вместе в Москве жить — не тужить. Потом и маму туда можно будет перевезти, куда-нибудь в пригород. И пусть Паша не хочет покидать свою родную землю и переселяться в шумный чужой мегаполис, но… Люди-то там русские, все с регионов, такие же, как они. Всё своё, всё родное. Там он сможет прижиться.       Паша лелеял эти мечты, сжимая Лерку в объятиях, любуясь им, пока он работает за ноутбуком или готовит, целуя его и трахая. В его голове уже всё устаканилось, он уже знал, чего хочет: быть с ним.       А потом умерла Леркина бабушка и оставила ему в наследство дом и три ляма. Хоть сейчас поезжай поступать в Америку. Ничего его теперь не останавливает.       — Ой, Паш, смотри какая! — прервал его тяжелые размышления Лерка, высунувшись из примерочной, и покрутился перед ним. — Я в ней как селеба с миллионом подписчиков! Ещё брюки посветлее и обувь другую, а ещё цепочку, и будет просто восхитительно!       «Просто восхитительно!» — говорил он. А Паша…       — Заебаче, — рубашка и впрямь Лерке была в самый раз. Небесно-синяя, как его глаза в тени, легкая, с интересным кроем. На Паше такая смотрелась бы так, словно кто-то нашел бомжа на улице и обрядил его в модную парижскую сорочку. А на Лерке — действительно… восхитительно. — Берем её, если тебе нравится.       Лерка радостно улыбнулся и полез смотреть ценник, а потом его улыбка увяла.       — Хотя, знаешь, — беззаботно улыбнулся он. — Мне больше нравится первая, молочная. Она кожу удачнее оттеняет, а в этой я похож на труп.       Кислый комок встал в горле, и Паша с трудом его сглотнул.       — Нихуя. В той рубашке ты как моль бледная, эта самая лучшая, её берем. Сколько? — упрямо спросил он, мысленно подсчитывая, сколько у него бабла осталось.       — Это… Ну, Паш, она пятнадцать тысяч стоит, я просто не заметил, что она не по акции! А бежевая со скидкой — шесть. Я не могу её взять, это слишком дорого! — взгляд у Лерки стал умоляющим, но Паша не прогнулся.       Чё он за мужик такой, если не может купить своему любимому понравившуюся ему тряпку. Отец бы обязательно вывернулся, заработал бы, но матери купил всё, что ей очень сильно хочется.       А Лерке эта рубашка явно понравилась, он едва не подпрыгивал на месте, пока вертелся в ней перед ним.       Да и в целом… Отдаст пятнаху за рубашку, а потом будет работать больше. Зачёты почти все автоматом, а Лерке можно сказать, что он на учебе пропадает, или что тачка сломалась опять. Он и не заподозрит ничего. Главное, чтобы своё наследство разбазаривать не начал. Главное, чтобы счастлив был, чтобы не плакал больше по бабушке, чтобы знал, что на Пашу можно положиться полностью.       И похуй, что три косаря всего останется, потому что за ком услуги и жрачку тоже Паша платил. Кто не работает — тот ноет и жалуется, что денег нет, а он работать любит и умеет. Всё порешает без Леркиных нервов.       — Да всего пятнадцать косарей, чё ты переживаешь, — улыбнулся он, с удовольствием разглядывая его. — Я недавно нормально так в гараже заколымил, хочу купить тебе эту рубашку, так что не спорь.       Леркино лицо сделалось пиздец каким забавным. Паша буквально видел, как в нем борются эгоизм и жлобство. У людей вроде Лерки всегда так: они очень хотят красивые дорогие вещи, но из-за своего скряжества не могут позволить себе купить что-то дорогое, и на других тоже смотрят волком, даже чужие бабки экономить пытаются. Потому что с одной стороны: это же так красиво, это охуительно, бла-бла-бла! А с другой: блять, за какую-то тряпку выложить пятнашку, ну что за пиздец, да ей себестоимость полторы тысячи!       — Лер, ну чё ты, дай мне, блять, мужиком побыть, ты меня совсем под каблук загнал, — надавил Паша, прекрасно зная, что Лерка испытывает чувство вины за все свои истерики, когда дрочил Пашу со всей силы. — Мне так хочется. Хочу, чтобы ты в этой рубашечке пошел на этот ваш универовский концерт, и чтобы все рты пооткрывали, завидовали тебе. А там ещё Артур этот тупорогий будет, вот он офигеет, когда нас рядом увидит.       И Лерка сдулся. Если бы Паша начал тупо спорить, он бы пошел в протест. Нет, и всё тут! Но Паша уже не так наивен, он уже знает к нему подходы. Это же целая наука! Сделай так, чтобы он принял твоё желание, но не распсиховался и не расстроился. Пиздец, Паше уже диплом по Лерковедению можно защищать.       — Ну ладно… — Лерка опустил светлые ресницы, и щеки его покрылись очаровательным румянцем.       Ради этого Паша готов был батрачить сутками и покупать ему всё, что он хочет. Ну пиздец, он реально каблук, конечно. Да и похуй. Если нравится — то надо делать, другой жизни у него не будет.       Паша с гордостью и трепетом в желудке купил ему эту рубашку, а потом на последние деньги отвел в кафешку пожрать итальянской еды, и чувствовал себя таким счастливым, таким прям «ну ты мужик», что чуть не искрил.       Хер его знает, откуда это взялось. Но он испытывал почти болезненную жажду подарить Лерке всё-всё-всё. Чтобы он посмотрел на него и понял: это лобнянское полено — самое лучшее полено в его жизни. Что он хочет быть с Пашей несмотря на то, что они совсем разные.       Он же всё для него сделает. Ну вообще всё. Почему Лерка этого не видит? Почему не может сказать «я тоже тебя люблю»? Паше ведь ничего больше и не надо, только знание, что его любят в ответ. И всё.       И ведь Лерка один раз уже сказал. Они трахались на парковке у мебельного гипермаркета, и Паша в порыве попросил его сказать, что он любит. И Лерка сказал. А потом начал морозиться и отнекиваться, что просто выкрикнул в моменте, что вообще не думал. И, наверное, так и было. Сказанное во время приближающегося оргазма — не считается.       Может, он просто реально его не любит. Может, Паша для него — просто удобный хуй с кошельком? Был бы на его месте кто-то другой, он и с ним бы спать начал. А может, и трахается… На работе вон никогда не отвечает на сообщения. Вдруг и работы никакой нет?       Мысли Паши сворачивали в сторону ревности очень быстро. В последнее время он только и делал, что изводил себя ревностью и подозрениями. Ведь если не любит, то и трахаться с другими — это не преступление? А уж желающих переспать с ним должно хватать, вон их сколько вокруг него вьется, уродов.       Вот буквально недавно Паша заметил одного утырка.       Они с Леркой бродили по супермаркету рядом с домом и громко спорили, что купить. Лерка обожал спагетти, а Паша в упор не понимал, нахуя покупать длинную неудобную лапшу, которая вечно валится и половину ебала пачкает, если на вкус она точно такая же, как обычные ракушки или спиральки, которые, сука, можно наколоть на вилку и отправить в хавкоприемник на переработку без уляпанной футболки и подбородка.       Лерка увлекся, толкая речь про виды макаронных изделий, и Паша резко развернулся, чтобы уйти подальше, в раздел с паштетами, потому что Лерку могло остановить только отсутствие слушателей, а на них уже народ косился с подозрением. И наткнулся на додика, который снимал Лерку на видео, спрятавшись за ростовой фигурой помидора в кедах. На полузакрытом лице было написано чистейшее восхищение.       Паша сразу срисовал их соседа снизу. Он не знал, как зовут этого ханурика, но часто видел его в подъезде и на улице. Ханурику было лет семнадцать на вид, он был тощим, белобрысым, прыщавым пацаном с нелепыми усишками над губой. Таких обычно в школе все гнобят до самого выпуска.       Паша оглянулся на Лерку, который уже цапался с какой-то толстой теткой из-за последней пачки макарон непременно какого-то особого сорта, и потопал к ханурику.       — Слышь, — он обошел полку, подкрался к нему сзади и положил руку ему на плечо, отчего тот дернулся и выронил телефон. Но Паша успел увидеть, что он реально снимал Лерку с зумом, причем нихуевым таким. Снимал его губы.       — И хули это ты делаешь? — тихо спросил он, наклонившись к затылку ханурика и наступил на телефон тяжелым ботинком так, что тот захрустел. — Я-то думаю, хули ты вечно рядом вертишься, да с балкона на нас пыришь. А ты у нас очередной сталкер?       — Н-н-н-ет, — ханурик сильно заикался и дрожал всем телом.       Паша с большей силой сжал его плечо и растоптал телефон окончательно.       — Слушай сюда, хуйло прыщавое, если я ещё хоть раз увижу, что ты смотришь на моего пацана, снимаешь его или даже рядом проходишь, я тебе усишки твои ублюдские клоком вырву и заставлю сожрать вместе с телефоном. А если и после этого ты будешь продолжать… Ну что ж, где ты живешь я знаю, соседушка.       Ханурик что-то пискнул, сжался весь, трясясь, как алкаш с похмелья, и Паша убрал руку с его плеча.       — Ты меня услышал? — спросил он, убирая ботинок с телефона.       Ханурик мелко закивал, так и не обернувшись к нему лицом, и Паша удовлетворенно крякнул.       — Вот и заебись.       Он так же обошел полку и вернулся к Лерке как раз в тот момент, когда тот уже готовился звать охрану на неадекватную тетку, которая замахивалась на него пачкой с макарошками и орала так, что слюни во все стороны летели. Паша просто выхватил пачку у неё из рук, подхватил Лерку за талию, приподнял и привычно потащил его подальше, не слушая, что эта истеричка кричит им вслед и что Лерка ей отвечает.       Мысли его были заняты лишь тем, что Лерка постоянно притягивает к себе внимание. Много внимания. И просто по статистике среди этих «многих» обязательно встречаются геи, которых к нему тянет.       Теперь вот сосед этот ебанутый. Жить рядом с человеком, который тайком снимает Лерку на видео, а потом, скорее всего, дрочит на него — такое себе удовольствие, но куда деваться. Паша проследит, чтобы он угомонился.       А вот на работе или в универе? Он и про препода догадался случайно, а вдруг на работе у Лерки тоже кто-то такой есть? Только не урод и не сталкер, а нормальный пацан, вроде Паши? Лерку же очевидно тянет на высоких мускулистых мужиков.       А если универ, значит там не просто мускулистый и высокий, но ещё и умный. Не то, что Паша.       И он не выдержал. Они уже собирались спать, натрахавшись в своё удовольствие, и лежали на новой кровати в обнимку.       — Лерк, а ты… — Паша решил начать издалека, прощупать почву. — Вот ты на подработке своей чë делаешь?       — Работаю, — пробубнил сонный Валера ему в грудь.       — Нет, ну чё конкретно? Кофе носишь? Не знаю там, двери открываешь?       — Паш, ты дебил? — немного встрепенулся Лерка. — Какие двери? В копи-центре я. Печатаю рефераты, брошюрую их, скрепляю, и всё такое.       — И чë, много работы? — нахмурился Паша. — Раз ты мне не отвечаешь никогда.              — Паш, вот ты как думаешь, много ли работы у единственного копи-центра на весь огромный главный универовский корпус? — фыркнул Валера и шлепнул ему по груди своей тонкой лапкой. — А не отвечаю я, потому что моя начальница — тиранша страшная. Увидит, что ты в телефоне сидишь — уволит. И вообще, что за вопросы на ночь глядя?       — Да просто… — вздохнул Паша. — А с кем ты работаешь? Ты никогда про коллег не рассказывал.       — А что рассказывать, — Лерка поерзал, устраиваясь поудобнее. — Я работаю с Анькой и Светкой, на подменке у нас Лиля, она тоже как я — после учебы. Я с ними не общаюсь и не хочу, они скучные и глупые сплетницы. Вот и всё.       — И чё, у вас ни одного пацана там нет? — недоверчиво спросил Паша.       — Раньше был Вадим, таскал нам пачки бумаги, но он в том году выпустился. Теперь сами таскаем, — вздохнул Валера грустно. — Не хотят к нам парни идти, это вроде как женская работа. Только штатные программисты есть, но они удаленно работают, приходят редко, починить что-то или поменять.       Паша сразу успокоился. Он уже знал, когда Лерка начинает вилять, а когда правду говорит. Сейчас не врал.       Он поцеловал его в макушку и прикрыл глаза, но сон всё не шел. В разгоряченном разуме всё бурлили эти дурацкие мысли о любви и отношениях.       Паша всегда был очень основательным. Мама называла его запасливым хомяком и хозяйственником, потому что ему было очень важно всё вокруг устроить так, как ему нужно. Он с самого детства, насмотревшись на папу, всё делал сразу и по красоте, чтобы было кайфово. Чтобы дверь не скрипела, чтобы комп летал, чтобы тачка была в идеальном состоянии, чтобы двери у шкафа не отваливались и унитаз не тек, чтобы дома всегда было всё, что может понадобиться внезапно, вроде набора инструментов, саморезов, кучи разных проводов и всего прочего. В Лобнянке у него целый гараж добра был, которое он регулярно пускал в дело. Паша не терпел халатности в быту. Наверное, поэтому так легко принял Лерку — он и сам от него не очень далеко ушел.       Это и на отношения переносилось. Паша сразу обустраивал для себя комфортные условия: кто и что ждет от этих отношений, как всё будет происходить и всё такое. Проще ведь сразу профилактику сделать, а не бегать потом с горящей жопой, когда что-то наебнется. А с Леркой вот не получилось, потому что он сам нихуя не понимает, что хочет, и вообще у него в голове какая-то ебанина.       И это его грызло. Он не чувствовал уверенности, он был уязвим, а уязвимым и напуганным он быть не любил прям очень сильно. Настолько, что начинал творить хуйню.       — Лерк, — снова позвал он. — А почему именно в Америку? Ну чё там такого? Почему не Москва?        Лерка вздрогнул. Наверное, успел задремать, а Паша его разбудил.       — Ну Паша-а-а, — промычал он. — Дай поспать.       — Ну ты же не спишь ещё. Так чë тебе эта Америка? — уперся Паша.       — Да потому что там можно получить общемировое признание, — сонно пробормотал тот. — И вообще… Я теперь точно не хочу в Москву, я же гей. Куда мне? Чтобы вечно трястись и бояться, что кто-то поймает и скальп отрежет? Я хочу жить там, где меня будут считать нормальным, где я буду обычным налогоплательщиком с правами, свободным. Чтобы не прятать свои отношения, свои волосы, свои предпочтения. Чтобы однажды в брак вступить. Я не хочу жить тут, для меня это невыносимо. Чтобы наш народ принял меня, должен пройти минимум век, и то при поддержке государства. А государство не спешит нам что-то разрешать, наоборот, всё кошмарит. Боюсь, всё идет в сторону того, что рано или поздно нас признают вне закона и начнут насильно лечить током. Так что нет, уезжать нужно. Даже бежать, пока не поздно.       Паша будто в прорубь на крещение нырнул.       — Да ну, щас же все такие толерантные, — проскрипел он, прижав Лерку к себе покрепче. — Примут закон…       — Пф, — Лерка щекотно выдохнул ему в шею и погладил по голове. — Паша-Паша. Наивная душа. Толерантных очень мало. Ты вокруг посмотри. Если мой папаша узнает, кто я такой, он меня самолично прибьет. И таких миллионы. Я всегда был не таким, всегда не вписывался в эти их тупые стандарты, а теперь так вообще. Так что… Я мечтал отсюда уехать с одиннадцати лет. Я просто… Не знаю. Не могу. А ты? Ты бы смог уехать, если бы… Ну… Не знаю. Вот если бы тебя начали унижать или ещё что…       Паша не думал о таком. Хотя это правда! Это в интернете толерантные есть, а в реальном-то мире… Никто фотки свои не выкладывает и вслух никогда не говорит, все боятся, потому что кто-то обязательно тебя отпиздит, если не хуже. И государство никогда закон о браках не примет, потому что их тут же с говном сожрут.       И Лерка никогда не сможет познать то, на что имеет полное право. Они с Пашей никогда не смогут гулять за ручку, целоваться, как обычные парочки, надеть друг другу кольца на палец, как Паше хотелось бы.       — Я… Наверное? Тоже не знаю, — выдохнул он. — И вообще, тупой разговор затеял. Давай спать, поздно уже.       Избегать этой темы — вот, какую стратегию решил взять Паша. Потому что слишком больно, потому что сложно, потому что нужно всё основательно обдумать, прежде чем делать заявления Лерке. Он сначала сам всё расфасует по полочкам, обустроится с этими мыслями, а потом уже нервному тревожному Лерке выдаст готовый план.       И всё у них будет хорошо. Если Лерка, конечно, любит его.