Крики за стеной

Всё началось с малого. Поначалу она даже особо и не замечала в его поведении ничего такого, о чём чаще всего читала в шокирующих новостях и уж никак не могла представить в своей собственной жизни. Да и он был на первый взгляд самым обычным мужчиной, слегка рассеянным, в меру ленивым, но, как ей казалось, абсолютно положительным человеком, насколько это возможно в этом изворотливом мире. История их встречи вовсе не была какой-то невероятно особенной. Это не было безумное столкновение душ на склонах заснеженных гор, как когда-то ей мечталось в подростковом возрасте. Хотя бы потому, что всякие мечты с годами остаются позади, а любовь к горнолыжному спорту со временем ослабилась в пользу проблем со здоровьем, и потому встретить своё счастье стоя на лыжах ей оказалось не суждено. Зато в канун Нового года, по традиции подбирая в украшение к своей ёлке что-нибудь особенное, чего не бывало на ней раньше, она случайно столкнулась с мужчиной, что так же в этот день был особенно неравнодушен к ёлочным игрушкам. Он почти напоминал сказочное создание, весь увешанный гирляндами и мишурой, с полными руками самых диковинных вещиц, что только можно найти было на торговых рядах. Он казался растерянным, но таким обворожительным и славным в мерцании разноцветных огоньков. Некрупный и не сильно маленький, самый обычный, но с глазами такого глубокого синего цвета, что нельзя было оторвать взгляда, что нельзя было не улыбнуться. И он улыбнулся в ответ. Тогда будто бы велением судьбы ей было суждено провести с ним тот Новый год. И ещё два последующих. Если бы ей выпала такая возможность, то в тот день она бы лучше выбрала пройти мимо. Он казался ей приятным человеком, и ещё краше стал в её глазах в тот момент, когда начал присматривать детские вещи. Видя, как горят его глаза, она сама воспылала надеждой создать с ним такую семью, какую только можно представить в самых красивых фантазиях. Но уже тогда в глазах этих она заметила такой странный, грязный дьявольский огонёк, от которого мурашки по коже. В его глазах она увидала нечто среднее между удовольствием, стыдом и бесконечным ужасом. У них не было детей. И если раньше она бы от этой мысли вздохнула с грустью, то сейчас с облегчением её приняла. Сейчас, проезжая леса, даже средь бела дня укутанные мраком, она думала: почему она так за него держится? Что такого особенного в мужчине, который посмел подумать в своей голове худшее? Почему не ушла? Почему никуда не сообщила? Закрывая воспалённые от слёз глаза, что позволяла себе мучить, пока никто, — и особенно он, — не видит, она размышляла об этом всю дорогу, то проваливаясь в сон и просыпаясь в слезах, то просто мирно погружаясь в мысли, стараясь справиться с тошнотой. И невдомёк ей было, укачало её в многочасовом путешествии, их бегстве, их паломничестве, или же причиной тому был человек, или же уже существо, что молча крутило руль. Она находилась в том самом удивительном среднем возрасте, когда либо открывается второе дыхание и хочется жить, веря во всё самое светлое и прекрасное, либо окончательно умирает вера в магию наподобие любви. К счастью для себя, она относилась ко второй группе, и потому не могла сказать, что испытывала к этому мужчине что-то столь горячее. Она вспоминала их совместные вечера в нескончаемых прогулках, его смех, его сказочные ухаживания, шутки, то самое крепкое мужское плечо, о чём только может мечтать такая простая женщина как она. И даже вспоминая это, раз за разом прокручивая в голове, уже начиная верить, что события последних двух месяцев были лишь страшным сном, даже тогда она не могла бы сказать, что любит его. Тогда она вспоминала те самые байки, когда человек обнаруживал нечто настолько безобразное, что было насколько же и беспомощным, решаясь взять на себя ответственность прятать и оберегать это существо. Вот как бы она могла описать сейчас свои эмоции по отношению к нему. Искалеченный, потерянный, уродливый. Его пустой взгляд был неотрывно уставлен на дорогу, а мысли где-то в глубине его души казались настолько трагичными, что казалось, едва коснёшься его — сам обратишься пеплом страдания. Наверное, она хотела защитить его, уберечь от него самого. Наверное, она видела в нём ещё что-то хорошее. Наверное, он сам ещё в себе это хорошее видел, и потому так сильно изнывала, как казалось, его душа. Так она и провалилась в беспокойный сон, где видела отголоски прошлой жизни, обыкновенной человеческой жизни, без высоких желаний, но и без сильных печалей. А сейчас она чувствовала себя словно не на своём месте, словно в чьей-то чужой жизни, где-то там, далеко от неё. Как легко было раньше думать, что ничего столь страшное не коснётся её. И как тяжело принять, что такие вещи гораздо ближе к нам, чем кажется. В тот день, когда мир перевернулся с ног на голову и в своём предсмертном полёте раскололся на грязные осколки, она как и обычно возвращалась с работы, размышляя о всяких типичных вещах обычного человека: что приготовить сегодня, что придумать на завтра, как провести вечер, куда можно пойти на выходных, или же никуда не пойти и просто остаться восстанавливать силы дома. Тогда она увидела то, от чего ранее могла бы лишь откреститься как от ночного кошмара. Но, к своему ужасу, она обнаружила, что всё происходит на самом деле. Её мужчина, человек, которого она знала несколько лет, которому никогда не отказывала ни в постели, ни в будничных развлечениях, ни в откровенных разговорах, стоял на лестничной площадке, стискивая в своих мохнатых лапищах соседскую девчонку лет одиннадцати. Обычно шумная и активная, сейчас бедняжка так сильно перепугалась, что не могла молвить ни слова, а лишь беззвучно рыдала, пока существо, всё то время притворявшееся её мужчиной, как дикая зверюга словно размышлял, какой кусок ему отгрызть в первую очередь. Не помня себя, она бросилась на него в такой ярости, будто спасала родную дочь от растерзания бродячей псиной. Не ведая самой, откуда у неё взялось столько сил, она швырнула его так, что он едва ли не треснулся головой о ящик счётчика. Тогда она желала, чтоб он разбился насмерть, но спустя время поняла, что если бы взяла на душу грех, покрывая свои руки кровью чудовища, она бы себя попросту никогда не простила. Наскоро проверив, цела ли девчонка, она с коротким облегчением отправила её домой. А самой предстояло дело сложнее, нежели своими ногами залезть в клетку к хищнику. Он стоял в углу, схватившись за горло, едва дыша, то ли пытаясь удавиться, то ли пытаясь прийти в себя. Бешеный взгляд его не двигался с мёртвой точки. Красные, страшные, мерзкие глаза его выпучились так сильно, что едва ли не выскакивали из орбит. Весь он покраснел и надулся, будто в любой момент был готов взорваться. Сердце? По привычке она хотела подбежать ему, помочь, разузнать не плохо ли ему, но вовремя одёрнула себя, вернувшись в реальность. Она сама не могла вспомнить, как смогла схватить его, как втолкнула в квартиру, опрокинув на пол бессильное тело. Зато она прекрасно помнила, как наслаждалась, пока била его всем, что попадётся под руку. Помнила, как он прятал рукой свои испуганные глаза, как разбила ему все пальцы и лицо. Она думала, что убьёт его. Она думала, что если сделает это, то всё, что она увидела, всё, что ей удосужилось прочувствовать, какой страшный стыд и шок испытать, всё это исчезнет как не бывало. Если она своими руками вывернет его изнутри, то и весь мир вывернется иначе. Пусть не так, как было, но хотя бы немного по-другому. Но, к счастью или сожалению, он остался жив. Тогда она сама без сил свалилась на пол, разрыдавшись так, как никогда не рыдала. Она билась головой и руками о пол и стены, хотела вырубиться, хотела дорыдаться до того состояния, когда уже всё становится безразлично. Но этого не выходило. Чем больше она отдавалась страданию, тем более пустой и гнилой становилась дыра, образовавшаяся в её душе и тем глубже она затягивала всё хорошее, оставляя после лишь отвратительные отголоски самого худшего. То ли прошло несколько минут, то ли целая вечность, но очнулась она уже, когда от света с улицы осталась лишь призрачная дымка. И именно в этот момент она собралась с мыслями, сама от себя не ожидая такой решительности, и крепко поднялась на ноги, вытащив из шкафа пыльную походную сумку и с яростью швырнув её в лежачее на полу, не сказать иначе, тело. — Собирайся. С чего она решила уехать? Может, испугалась, что родители девочки придут к ним. Испугалась, что ей будет стыдно. Испугалась, что ей придётся отвечать на стороне хищника. А может, ничего она не испугалась и впервые в жизни повела себя смело, решившись взять на себя такую ответственность. Одно она знала точно — им нельзя возвращаться. Ни в тот дом, ни в тот город. Думала ли она о том, что уединение в глубинке, вдали от чужих глаз, вдали от соблазна, поможет ему исцелиться? Может быть, и думала. Но чаще всего она думала о том, что этого человека просто необходимо изолировать. Когда они подъехали к дому, уже начинало смеркаться, и последние огоньки солнечного света очерчивали старенький домишко, доставшийся ей то ли от какой-то из тёток, то ли от прабабки по отцовской линии, и всех их она едва ли знала лично. Зато свой небольшой закуток заиметь удалось, как говорится, на всякий случай. И вот случай настал. Погружённый в полутьму дом казался уютным, хотя сама она прекрасно знала, какую рухлядь на самом деле он из себя представляет, потому была рада, что его практически не удавалось разглядеть. Она мысленно уже настраивала себя, что сейчас придётся вспоминать искусство разжигания печей, стелить новёхонькое дорогущее постельное бельё на старые пыльные диваны, а завтра крепко заняться уборкой и приведением этого старушечьего места в более или менее человеческий вид. А ещё она прекрасно понимала, что так они долго не протянут, и сил маленькой печки хватит максимум до ноября, и тогда уже нужно будет придумывать что-то ещё. С другой стороны, всё это будет потом. Пока начало осени ещё не устрашало своим холодом, лишь едва играясь ветерком с ветками деревьев да тихо окрашивая их жёлтым. Всё остальное будет потом. Остаётся лишь надеяться, что зима не решит вступить в свои права раньше срока. Затёкшее после долгой поездки тело пришлось буквально заставлять выползти из узкого проёма машины. Выбравшись, она оглядела просторный дворик, без забора, без сарая и бани — привычных прелестей загородных домов. Зато по достоинству оценила расположившееся прямо возле дома озеро, что в её воспоминаниях даже при свете дня оставалось таким чёрным, что она ни за что бы не рискнула окунуться в спокойную, почти мёртвенно тихую воду. Озеро не отражало последние отблески солнца, как обычно это умеют озёра, что невозможно не залюбоваться. Напротив, оно словно бы жадно поглощало свет, жрало его, в ответ возвращая лишь ледяную тревожную тишину. Не зря подумала она, в нём никогда не было видно никакой живности — утки за километры облетали водоём, даже не глядя в его сторону, лишь с небес посылая земле приветы. Вздрогнув то ли от вечерней прохлады, то ли от неприглядного вида озера, она захлопнула дверь машины, и вдруг спустя нескольких долгих часов она в упор встретилась взглядом с ним. Её словно окатило ледяной водой с головы до ног. Словно она стояла над самым обрывом, боясь пошевелиться лишь едва. Можно было подумать, что он выглядел угрожающе, опасно, жутко. Можно было подумать, что сейчас, вот здесь, за сотни километров от цивилизации он расправится с ней подобно бездумному животному. Отомстит за то, что помешала ему закончить задуманное. Но даже это не было бы так страшно. Страшнее было то, как обстоял дела на самом деле. Он казался потерянным. Синие глаза стыдливо заливались красным, будто невоспитанная собака наконец-то поняла, что сделала что-то не так. Будто через всю эту пелену отчаяния и угрызений совести наконец-то проглядывалось в нём то человеческое, что долгие годы уберегало его от падения. Будто в глубине его очернённой души ещё теплилась надежда вернуть всё то, от чего он отрёкся ради дикой фантазии. Её едва не стошнило. Она не могла смотреть на него без отвращения, а потому поспешно отвернулась, вдохнув поглубже прохладного воздуха. попытавшись справиться с подступающей рвотой. Бросив его рядом с машиной, она пошагала к дому, стараясь не идти чересчур уж решительно, как если бы дом мог раскрошиться от любого дуновения ветра. Немного возни со старым замком — и вот оно, её собственное уютное гнёздышко, что неприветливо встретило её спёртым воздухов и густым облаком пыли. Преодолевая неприязнь, она скользнула внутрь, лишь сейчас заметив, что он стоял уже рядом, терпеливо держа в руках громадные сумки со всем, что они только успели с собой захватить. Не утруждая себя возможностью придержать ему двери, она шагнула в тёмный коридор и, пощёлкав светом, она с грустью обнаружила, что кто бы ни была предыдущая хозяйка дома, об удобствах она беспокоилась слабо. Предусмотрев это, она достала из сумки заряжаемый светильник и поставила на ближайшую полку, таким образом хоть немного вдохнув кусочек света в эту всепоглощающую тьму. Войдя в ближайшую комнату, она вздохнула тяжелее того, что от себя ожидала. Практически пустое помещение могло похвастаться лишь старым страшным диваном, даже посмотрев на который хотелось помыться. Чувствуя, что вот-вот свалится с ног, она всё ещё уселась на это страшилище, тихо жалея новые джинсы. Можем с минуту, а может и больше она наблюдала, как пламя заката становится всё тоньше и тоньше, погружаясь в сумерки всё глубже и оставляя в комнате всё меньше света. Пусть и большая любительница светлых помещений, доверху залитых солнцем, она тем не менее поблагодарила тихое время суток за то, как вовремя оно упало на её ноющие плечи — лишь бы не увидеть больше ничего лишнего. И тогда она содрогнулась всем телом, когда пол под ней истерично затрещал от поднявшегося грохота. В испуге она обернулась на шум, обнаружив на полу его скрюченное, трепещущее в припадке тело. Он схватился за голову и всё бормотал про себя всякое, что ей не сразу удалось распознать в этом хоть что-то осмысленное. Он рыдал, извинялся, страшно проклинал себя, безжалостно колотя себя по голове, и едва ли не катался по полу в истерике, упрашивая её простить его. Упрашивая убить себя. Она наблюдала за ним в оцепенении, не то что никогда его самого не видя таким ранее, да и в целом никогда раньше не наблюдая в своей жизни такой неистовой истерики. Таких эмоций. Такого раскаяния. И в беспамятстве она, разучившись владеть своим телом, упала рядом с ним, сжав в объятиях как ребёнка, как больное животное, как обречённого. Он всё продолжал рыдать, прижавшись к её груди, а она терпеливо стискивала его, думая про себя, что ещё немного — и сможет его задушить. Но она бы не сделала этого. Не сейчас. Сейчас она держала в руках самое беспомощное, самое жалкое, отчаявшееся создание, для которого она обратилась целым миром. Единственным спасением. Так и она сама видела себя. Так, мало-помалу, не спеша и практически в полном молчании они провели следующие недели за тем, чтобы сделать из этого места хоть что-то напоминающее жильё. Они вымыли всю грязь и пыль, избавились от всякого мусора и тщательно проветрили каждую комнату. Он обучился управляться с дровами и печью, а на её долю выпало разобраться с проведением в эту берлогу электричества. С каждым днём это место становилось всё уютнее, что и не зазорно почти стало называть его домом. И почти не зазорно ей стало разговаривать с ним. Общий труд сближает, не так ли? Даже самым страшные враги, объединённые общим делом, находят друг в друге что-то светлое. Вот и она словно начала возвращать в своё сердце человеческое отношение к нему. Апогеем этого стал один из выездов за продуктами. Как-то незаметно для себя она вдруг заговорила с ним о таком будничном явлении, как приближение зимы, а вместе с тем и наступление морозов. И так их неловкая беседа превратилась в настоящий разговор двух скованных общей ответственностью людей. Они вместе размышляли, как им быть дальше, вместе искали выход. а в конце концов кто-то из них то ли смешно оговорился, то ли искромётно пошутил, и не осталось ничего более, как рассмеяться после столь долгого времени в тоске и самокопании. Гладко выбритый, опрятный и свежий, со спокойным игривым взглядом, в её глазах он будто вернулся. Будто не было той его тёмной версии и всё, что произошло тогда, показалось ей дурной иллюзией. Она была готова принять его снова, была готова поверить в то, что он действительно больше не опасен. Он улыбался ей, за спиной хрустели пакеты с продуктами, а впереди ждало тихое уютное местечко лишь для них двоих, и больше никого. Она впервые за пару месяцев вздохнула с облегчением, позволив себе вальяжно откинуться назад и позволить себе действительно немного отдохнуть. Они небыстро проезжали леса, что потихоньку начинали покрываться золотом, а между тем иногда ей наконец-то начинали попадаться на глаза люди, которые по ощущениям до этого как находились в спячке, и как перепутав все времена года, начали вылезать именно ближе к зиме. И что примечательно, взгляд её зацепил единственный дом, что находился рядом с ними, и то не сказать, что близко — не менее двадцати минут на машине. Но что важно, именно в этот день она увидела, что он, оказывается, обитаем. Однако чего она действительно тогда не заметила — это раскиданных по двору детских игрушек. Всё, что ей нужно было тем днём, это ненадолго вернуться в город за оставленными в квартире нужными вещами. Нужно было подоспеть туда к раннему утру, когда её никто не мог заметить, так что пришлось выезжать вечером. Всё, что ей нужно было — это просто пара вещей. Просто несколько часов. На несколько часов он остался без присмотра. Вооружившись тёмными очками, сражаясь тем самым от слепящего солнца, что ещё старалось отдать последние тёплые лучики, она в приподнятом настроении возвращалась к домику у озера. Ей удалось незаметно прокрасться и взять всё необходимое, что помогло бы окончательно устроить их быт. Наладить хоть что-то. Вернуть их отношения. Выскочив из машины, она бросилась домой едва ли не летя, не ожидая и не подозревая ничего особенного. Ей думалось, что он уже тоже успел встать и наверняка позаботился о том, чтобы обеспечить им двоим горячий завтрак. Она распахнула дверь, влетела внутрь, и… В голове вспыхнуло пахнущее морозом и праздником воспоминание из прошлой жизни. Они не спеша шли к своим автомобилям, растягивая непринуждённую беседу и сжимая в руках пакеты с новогодними украшениями. А воздух пахнет ожиданием чуда, одаривает душевной теплотой, что подпитывает находящийся рядом мужчина. Такой славный, милый и прекрасный. Такой замечательный в свете мигающих огней. Такой родной, такой… Она никогда в своей жизни не видела столько крови. Весь пол был ею залит, стены, даже потолок, откуда липкие капли лениво падали. В воздухе стоял запах смерти. Запах чистого страдания. А посреди всего этого стоял он. Нечеловеческого вида. Самый страшный зверь, которого только можно представить. Полностью облитый кровью, как если бы его окатили с ведра. С глазами бешеными. С глазами, жаждущими крови. Она заставила онемевшие руки захлопнуть и запереть дверь в тот момент, когда он едва лишь сдвинулся с места. Она рванула со всех ног к машине, так сильно хлопнув дверью, что стекло затрещало. Дрожащей рукой она вытащила из кармана телефон и набрала номер полиции. Долгий, издевательски протяжный гудок тянулся, казалось, целую вечность, пока её не связали с безразличным голосом на том конце провода. С голосом, что находился в безопасности и тепле. Голосом, которому не было дело до творящегося на обратной стороне ужаса. И всё, что мог сказать этого голос, это то, что прибыть к их дом они смогут лишь к утру. Она выронила телефон в тот момент, когда взгляд её чуть коснулся стрелки показателя топлива в баке. Бензина не было.

***

Работая в полиции при глухой деревне за время своей службы он видел всякое. И какой страшный кошмар ни пытайся назвать, он с уверенностью мог бы сказать, что видел гораздо хуже. Ничего так не пробуждает в человеке животное, как уединение вдали от городской повседневности, скрывающей от нас самих же нашу дикую натуру. Ничего так не сводит с ума, как дребезжащая чем-то потусторонним тишина. Такая гладкая и беспрерывная тишина, такая неестественная, будто все звуки разом отключили, и никуда от этой тишины не скрыться. А мысли проедают голову, открывая в тебе то, чего ты никак не мог от себя ожидать. От чего начнёшь бояться самого себя. Потому в своё время ему суждено было стать меломаном. Бардачок машины ломился от разнообразия дисков с песнями в самых разных жанрах — чем громче музыка, тем лучше. Тем легче дышать. Тем легче считать себя человеком. Тишина была создана природой. В самом глухом лесу, сколько ни прислушивайся, не выискать тебе гармонии звука. Человек же придумал музыку, чтобы научиться отделять себя от зверя. Но в том месте, куда ему велели ехать в самую рань, даже музыка не могла пробиться через пелену тишины. Густые кроны деревьев словно не давали лишним звукам проникнуть в это кишащее бесконечной тишиной пространство. Выходя из машины, он не стал выключать музыку, и мощное диско продолжило рвать колонки, но даже это не спасло его от обсыпавших тело мурашек. Не издавая более ни звука, место зазвенело, задребезжало, затряслось в истерике, и уши у него сразу же заложило. Живописный вид вовсе не скрашивал ситуацию, а напротив лишь сильнее нагнетал своим бессовестно прекрасным величием, словно насмехаясь над глупыми людишками, что не умеют ценить красоту, пока находятся в настоящем ужасе. Будто сам не свой, он медленно понёс себя на едва ли не трясущихся ногах напрямую к захудалому домишке и только сейчас обратил внимание на притулившееся к территории участка озеро. Подобно чужому пустому взгляду оно неустанно следило, впитывало информацию о вновь прибывшем, разыскивая в мыслях его хоть что-то, за что можно было уцепиться. Хоть какой-то признак чудовищного. Он отряхнулся не пойми от чего — как многовековая грязь разом покрыла его тело. Захотелось помыться. Захотелось сбежать. Лучше закутавшись в куртку, он попытался взять себя в руки, увести свои мысли в профессиональное русло. Как это часто бывает, никто не объяснил ему, что произошло, а потому нужно было разбираться самому. Так, вооружённый этой идеей, он решительно шагнул в сторону дома. Грязь под ногами глухо хрустела. Руки замёрзли так, что пришлось прятать их в карманы, а нутро дрожало от накатывающего морозца. Он уже успел подумать о том, что зима приближается как-то чересчур уверенно и пора бы получше утепляться, пока не подпрыгнул на месте в настоящем ужасе. Пока не понял, что причиной мелко бьющей дрожи был вовсе не холод. А нечто не из этого даже мира. Нечто страшное, неприсущее таким местам, как это. Нечто, что он почувствовал за несколько метров. То самое чувство самосохранение, присущее даже такому могучему животному как человек. Мелкой, но яркой густой дорожкой от самого порога дома, подобно ручью вливалась в чёрное озера болезненно красная дорожка крови. Он родился и вырос в деревне. Как на мальчишку едва ли не с ранних лет на нём лежала забота о самой неприглядной стороне содержания домашнего скота, и потому крови он не боялся. Но как человека, как существо, умеющее предчувствовать худшее, его потрясла страшная догадка. Как околдованный жестокой пустотой озера, он не мог остановиться и всё шагал по направлению к спокойной воде, что даже под силой ветра не смела колыхнуться. Чем ближе он подходил, тем отчётливее становилась неровная красная дорожка, и тем пуще заходился стук собственного сердца, пока и вовсе не обратился болезненным гулом в ушах. Время шло как во сне медленно, тянулось подобно густой тягучей массе. К горлу подступила тяжесть страха, омерзения и чего-то ещё. Какой опрокинувшей сознание слабости, неотвратимости кошмара человеческой души, её самых ужасных и отвратительных поступков. Подступил к началу воды он уже совсем иным человеком. Словно всю его душу выжрал этот короткий путь. Словно ничего светлого не осталось ни в душе, ни в мыслях. И потому он даже не закричал, когда увидел, что омывающий берег кусочек воды был не прозрачным и даже не чёрным. Весь берег озера был окрашен густым красным цветом. Кровавая пелена поглощала воду и уже добиралась до мелкого камня, и так глядишь, дай ей время, она поглотит весь мир. Он с холодным спокойствием принял бы и это. Он попытался бы вернуться в реальность. Он и не такое видел. А потом взгляд его задел цветастый ворот рубашки, а дальше него… Не успел его взгляд протянуться дальше, как из-за спины донёсся протяжный скрип старой деревянной двери.