Зло
Дай же слово мне быть со мной во сне
Игоря везут куда-то ниже, ниже и ниже в подвальные помещения больницы на старой, виды видавшей кресле-коляске. Руки и ноги пристегнуты. Бесполезно, Гром все равно бы не смог подняться сам. В подвале слабо мигают зловещим желтым светом лампы, отбрасывая неестественно длинные тени и оставляя темноте слишком много места. Рубинштейн что-то говорит-говорит-говорит, не прерываясь, о своих злодейских планах. Игорь честно пытается вслушаться, но слова ускользают, прячутся в углах, до которых не дотягивается желтый свет. — Ты ведь поймал его. Ты оказался сильнее. Это значит, что в самой глубине души ты точно такой же, как он, — Вениамин Самуилович сдергивает красное полотно с темной глади зеркал. Гром переводит на них взгляд, и наконец понимает, что последние несколько минут втолковывает ему Рубинштейн. Думай Игорь, думай. Думайдумайдумайдумайдумай. Гром предпринимает попытку вырваться – получается лишь немного пошевелить руками. Кожаные ремни крепко его опутывают, сильно врезаясь в кожу. Он оглядывается вокруг, надеясь найти что-нибудь, что поможет ему выбраться. Игорь видит вещи – разбитая рама, желтые лампочки, зловещие зеркала. Просто вещи. Думать не получается. — И я хочу проникнуть в эту глубину, — Рубинштейн со зловещей улыбкой заговаривает снова. Игорь в этих словах и собственном ужасе, отразившемся в отблеске очков доктора, видит свой приговор. Вениамин с помощью Софочки, при таком освещении и ситуации казавшейся бестелесным призраком, перетаскивает его на старую, пружинистую кровать с жестким матрасом. Кожаные ремни сковывают Грома по груди, рукам и ногам. Рубинштейн продолжает свой монолог, но Игорь уже не пытается вслушиваться. Сердце громко-громко стучит, отдаваясь болью в висках и заглушая любую речь. Игорь чувствует, как в рвано пульсирующую на шее вену входит острие иглы. Игорь ощущает, как кровать становится гробом. Как он проваливается в темноту. Огромные руки с когтями царапают кожу и внутренности, не оставляя ран. Они хватают его и тянут вниз-вниз-вниз настолько глубоко, что глубже, кажется, даже представит нельзя. Он падает, крошит под собой землю, а из рваных её краев снова выползают руки. Игорь пытается отдышаться и встать. Встать, чтобы начать бороться. Чтобы хотя бы попытаться. Я, я, я! Что за дикое слово! Неужели вон тот — это я? Слова появляются словно бы из ниоткуда, сами собой звучат в громовой голове, неожиданно предавая сил. Игорь вскакивает, пытается отбиться от многочисленных когтистых лап. Голос говорит правду, это ведь не он. Эти руки не могут быть им, не могут. Значит он должен бороться. Значит он может бороться. А глядишь — заплутался в пустыне, И своих же следов не найти. Особенно сильная рука хватает его за горло и душит. Сжимает до хрипов и закатившихся глаз. Другие лапы обвивают его, снова тянут вниз, продавливая неожиданно податливую землю. А может эти руки – действительно он? Может, Гром действительно не в силах справиться с самим собой, найти свои же следы? Может, он действительно убил ту семью? И Виргилия нет за плечами, - Только есть одиночество — в раме Говорящего правду стекла. Когти надавливают на глаза, заставляя закрыть их. Воздуха становится все меньше. Руки все настойчивее тянут во тьму. Игорь невольно прислушивается к словам внимательнее. Рама. Стекло. Ведь были же они где-то. Там, где нет этих рук, где моргающий желтый свет лампочек, где разбитый прямоугольный обод у стены и зеркала. Гром огромным усилием заставляет себя распахнуть глаза. Он не видит ожидаемых стекл, рам и даже желтых лампочек нет. Вместо всех них – тонкая, изящная мужская фигура с книгой, с выражением декламирующая стихи. Мужчина заканчивает чтение и переводит взгляд на Игоря. Из темноты на Грома с восторгом и предвкушением сверкают изумрудные глаза.Поэт всегда хотел пробираться в сердца людей, оставляя там свой собственный след, находя себе место. Гипноз дал ему эту возможность. Впервые Поэт опробовал эту способность, заставив одного из пациентов выпрыгнуть из окна. Вениамин Самуилович после этого случая запер его в подвале вместе с Огнепоклонником и Кризалисом. Видимо, они стали слишком опасны. Там гипноз использовать было невозможно. Ему не поддавались ни медсестры, ни сокамерники, ни сам психиатр.
И Поэт чувствовал, как в этой клетке медленно увядает чувство, которое могло бы наконец хотя бы немного заполнить черную пустоту внутри него. Чувство, что он стал наконец героем. Что он в этот краткий миг контроля кому-то важен и нужен.
И тут, когда это отчаяние затапливать его все чаще, совершенно неожиданно появился новый пациент с потерянным, чуть сумасшедшем взглядом и росчерком молний-бровей.
И Поэт решил, что попробовать стоит. Он знал не по наслышке, как невыносимо находится в реальности, правила которой диктует Рубинштейн. ,,Перед зеркалом’’ Ходасевича идеально описывало сложившуюся ситуацию, и Поэт принялся читать. Незнакомец оказался удивительно восприимчив к его словам – Лирику никогда раньше не удавалось вытащить кого-либо из лап Вениамина Самуиловича. А для этого нового пациента почти ничего не пришлось делать – только читать. Он сам начал хвататься за голос Поэта, как за последнюю ниточку надежды выбраться из своих кошмаров. Сам позволил себя подчинить.
И чувство, в этой клетке постепенно угасающее, снова начало расцветать.
Дай же руку мне на той стороне
Я чуть более приспособлен, чтобы драться
***
