Птицеед

      — Знаешь, пернатик, а я ведь частенько играл в покер в Хэнфорте, — Джон ухмыляется, перекатывая оранжевую фишку номиналом 500 V меж пальцев. — Довольно смешная игра. Нет, смешнее всего тот факт, что люди готовы проигрывать что угодно: машину, квартиру, свои банковские счета, конечности, детей… Азарт, Джодах, азарт! Что он творит с людьми?       — Меня не особо интересует это, JDH, — Ави цокает языком, хмуря брови. — Наигрался в пари в свое время.       Он разворачивается к нему лицом. Джон обхватывает пальцами стопку фишек, делит ее на две равные части, а затем делает звонкий шафл — соединяет две стопки в одну, и фишки теперь чередуются: синяя, оранжевая, синяя, оранжевая, синяя, оранжевая. Этот звук начинает раздражать.        — Я знаю, — Джон хихикает в кулак, не прекращая движения пальцами. — Конечно, тебя ведь интересует только маленький Лололошка. Джодах, я отобрал твою любимую игрушку? Извини. Прости, я не хотел тебя обидеть, sweetie. Бедный, бедный голубой шарфик… Готов поспорить, что он снится тебе в кошмарах и влажных снах, mon chéri.        — Заткнись, Джон, — цедит Джодах, — тебе вообще никогда этого не понять. Тебе чужда привязанность.        — Это правда, — ухмыляется Харрис, спокойно расставляя фишки на белом столе. — У твоего друга амнезия — защитный механизм психики, в то время как я мыслю всегда рационально. Зачем водить дружбу со смертными существами? Но боги бессмертны, не так ли, Джодах? — он вынимает из упаковки колоду пластиковых карт и размеренно их тасует — слышится шелест.        — Бессмертно только Время.        — Посмотрим… — Джон вздыхает, а его пальцы умело перемешивают карты. На лицевой стороне мелькают тузы и короли, дамы и валеты, десятки, девятки, восьмерки — и так до двоек. Рубашка у карт, естественно, в черно-оранжевую клетку. — Сыграем, падший ангел? У нас еще уйма времени до следующего сигнала.        Джодах сердито смотрит на него сверху вниз. Его темно-серые густые брови нахмурены, руки сложены на груди, а фиалковые глаза пристально следят за тонкими аристократичными пальцами без единой мозоли и с оранжевым глянцевым покрытием на ногтях. Джодах даже спрашивать не видит смысла, откуда Джон знает, через сколько времени у Лололошки появится возможность связаться с ними снова — он как всевидящее око, только совсем не магическое, а строго научное.       — Мне не нравятся игры, правила которых устанавливаю не я.        — Я не удивлен, ma bae. Но тут и я не в праве to reinvent the wheel, шаришь?       — Ты со мной заигрываешь?        — А тебя это смущает? — Джон звонко смеется, выравнивая перемешанную колоду карт об поверхность стола. — Не будь dickphobe, Джодах, это не модно. Садись, садись напротив. Карты в перьях прятать запрещаю, глазеть на вероятные комбинации с помощью твоих чертиков — тоже. Это, пожалуй, единственные правила лично от меня. Хотя, вряд ли тебе это поможет.        — Как же меня раздражает твоя самоуверенность, — с тяжелым вздохом Джодах опускается на стул, что издает скрип под его весом. Он со своим огромным ростом и крупной комплекцией выглядит так, будто сидит за кукольным игрушечным столиком. — И на что ты хочешь сыграть? Деньги не имеют значения ни для тебя, ни для меня.        — А что для тебя имеет значение? — Джон поднимает на него взгляд, и его карие глаза с янтарным отливом блестят из-под спущенных на кончик носа прямоугольных темных очков. Узкие губы растягиваются в привычно хитрой ухмылке. — Ло-ло-лош-..?       — Нет, черт тебя дери.       Джон задумчиво накручивает на указательный палец краешек своего клетчатого шарфика.       — Ah, pardon. Тогда просто на желание? Потри лампу джинна и загадай желание. Вылови волшебную Золотую Рыбку и загадай желание. Сорви четырехлистный клевер и загадай желание. Выиграй у меня в покер и загадай желание.       — Что?       — Проще, конечно, потереть лампу, — его рука скользит к раскрытой ладони Джодаха и играючи поглаживает ее пальцами. — Потереть тщательно, конечно. Или выловить рыбку… Или найти клевер. Думаешь, у богов есть преимущество? Магия выше человеческого разума? — Джон открыто потешается с озадаченного выражения лица Джодаха и одергивает руку. — Вот это gay panic!       JDH перетасовывает карты еще раз и откладывает колоду в сторону.       — Как я могу тебе доверять? Сомневаюсь, что ты не попытаешься себе что-то подмешать.       — Я никогда не вру, мой пернатый коллега, но ты прав, в покере доверять нельзя. Ты бы видел тех мафиози и их физиономии! Что ж, сними колоду, я даже отвернусь, — Джон протягивает ему карты, и тот толкает от себя практически треть.       Харрис кладет себе три фишки — две фиолетовые, номиналом 100 V, и одну синюю, номиналом 50 V.       — Сделаем это быстро, — говорит Джон. — Тебе оранжевая на big blind, пятьсот.       Джодах послушно кладет возле себя оранжевую фишку, на ребре которой виднеется гравировка JDCasino.       Джодах не знает, зачем соглашается играть с ним. Вчера они играли в шахматы, и он проиграл. Позавчера они играли в маджонг — он тоже проиграл. Еще они играли в тетрис, в шашки, в гомоку, в «четыре в ряд», в крестики-нолики, в уно, и Джодах ни разу не выиграл. Эти игры — просто способ убить время. Находиться с Джоном тет-а-тет ему уже невыносимо, и, кажется, даже демоны в его голове с ним солидарны, ведь и их тысяча болтает не так активно, как этот вечно изогнутый в язвительной улыбке рот.       Раньше Джодах думал, что заточение в Тюрьме Времени почти довело его до безумия — одиночество и вечная тишина звенела в ушах, а бесцветные стены сдавливали тело. Но нет. Быть с этим… сумасшедшим в черно-оранжевом шарфе — хуже.       Джон раздает им карты.       — Техасский холдем, — говорит Джон, — самая распространенная разновидность покера. Я мог бы сыграть в омаху, твои большие ладони вполне позволили бы тебе с легкостью держать четыре карты, но боюсь, что мозг твой в уме их держать долго не сможет. Иду на уступки, Джодах. Позволяю сделать мне комплимент, ведь я такой благородный.       — Даже не расскажешь мне правила?       — Зачем? Твои демоны в голове сделают это за меня, — он усмехается и опускает взгляд на свои две карты, лежащие на столе, чуть приподнимая их большим пальцем. В его глазах блестит хитрость. — Raise полторы тысячи, — он докладывает поверх уже выложенных фишек еще несколько.       Джодах смотрит на свои карты тоже. Поджав губы, он уравнивает количество фишек, и Джон сгребает их в одну кучу, называемую банком.       — Как думаешь, Джодах, — JDH откладывает в сторону первую карту из колоды и открывает первые три — флоп. — Могу я тоже считаться Богом?       — С какой стати? — сиреневые глаза бегло цепляются за масти и цифры на картах на столе, мысленно сверяя их с тем, что есть на руках.       — Я сотворил автоматонов по образу и подобию своему. Разве это не чудо? — Джон делает звонкий шафл фишками и выдвигает их вперед. — Bet две тысячи.       — Они все равно не живут своими жизнями. Они запрограммированы тобой на определенные алгоритмы, — он хмуро смотрит на крупную ставку и толкает пальцами столько же. — Колл.       — Как и люди. Все наши пути предопределены нашими создателями, это фатализм, Джодах, — мироходец вновь небрежно смахивает все фишки в одно место. — Почему заколлил, пернатик? Думаешь, у тебя есть шансы? Какова вероятность, что у меня на руках две червовые карты? А при условии, что они у меня есть, вероятность того, что у тебя на руках две червы… Стой, не нагружай свой куриный мозг, я подскажу тебе сам: в колоде 52 карты, 13 из которых — червовые. Две есть на столе: девятка и тройка. И одна девятка пик. 9-9-3… Ну и совпадение! Итак, вероятность — 3,19%. Мало, мало. Но далеко ведь не факт, что следующая карта тоже будет червовой? А если обе оставшиеся будут червовыми? Тогда это все меняет, тогда…       — Ты можешь молча открыть следующую карту? — на выдохе произносит Джодах, скучающе подпирая щеку рукой.       — Не терпится увидеть терн? — ехидно улыбнувшись, Джон выкладывает четвертую карту. — Ох, какая неожиданность! Four of hearts! Коллега, быть может у тебя третья девятка? Или пара на руках? Иначе, боюсь, шансы у тебя совсем плохи.       — Ты блефуешь, JDH, я уже достаточно хорошо тебя знаю. Делай свою ставку.       — Ты очень, очень заблуждаешься. Ведь я никогда не вру, Джодах, — Джон стучит кулаком по столу дважды, указательным пальцем другой руки упираясь в висок.       — И что это значит?       — Check.       — Ставлю пять тысяч.       Харрис думает ровно сорок две секунды, а после выдвигает вперед все свои фишки.       — All-in. Ха-ха, Джодах, что у тебя с лицом?       — Я пас, — Ави скидывает карты рубашкой вверх и зарывается пальцами в волосы. — Который час?       — Тебя так легко напугать? А ведь так решительно ставил, — Джон сгребает все фишки в банке к себе с наигранной грустью в глазах. — Половина четвертого, пятнадцать тридцать две, если быть точнее. Я сверяю время по квантовым часам, ничего точнее них быть не может.       В тишине громко стучат друг об друга пластмассовые фишки — оранжевые и сиреневые.       — Может, нарушим правило? Не хочешь посмотреть ривер? — насмешливо спрашивает Джон.       — Не хочу, — отрезает Джодах, откидываясь на маленькую спинку хлипкого стульчика и скрещивая руки на груди.       — Странно. А я думал, ты любишь подсматривать в будущее.       — Иногда это вынужденная мера.       — Не расстраивайся, Джо, у меня был nut flush, — Джон смеется, переворачивая одну свою карту — червовый туз. — Я же сказал, что никогда не вру. Полагаю, у тебя была третья девятка, так? Разномастные А-9 — не лучшая рука.       Вторую карту Джон не показывает.       — Как ты понял, что у меня был туз?       — Любую другую руку ты бы выбросил, — Джон кокетливо пожимает плечами.       Джодах смотрит на него исподлобья. Бесспорно, внешностью они с Лололошкой чертовски похожи: тот же мягкий овал лица, такой же вздернутый нос, немного веснушчатый, губы, улыбка… улыбка такая же, но выражает совсем иные эмоции. У Лололошки она была редкой, но искренней.       — Мы с ним похожи друг на друга намного больше, чем ты думаешь, коллега, — будто читая его мысли лепечет Джон.       Джодах привык, что этот тип зачастую озвучивает то, что, по идее, знать не должен был.       — Нет.       — Да. У тебя — small blind, двести пятьдесят.       Пока Джон, прикусив язык, снова перетасовывает пластиковые карты, время от времени делая с ними разнообразные трюки в воздухе для эффектности, Джодах удрученно рассматривает его лицо.       — А ты, Джодах? Ты считаешь себя Богом? — Харрис усмехается, демонстрируя свои навыки в кардистри — идеальный card spring.       Тот отвечает не сразу — его взгляд на время сместился с лица на порхающие карты в чужих красивых руках.       — Да, ведь во мне есть божественные силы.       — Ты какой-то ложный Бог, — говорит Джон, — ничего особенного не сделал, чтоб тебя им считали.       — Скажи это народу Мисра, — теперь уже усмехается Джодах.       На лице мироходца расползается загадочная маленькая улыбка.       Они играют уже второй час. Джодах не старается мыслить логически или читать оппонента по эмоциям и позе — это невозможно. Джон из тех, кто может в абсолютно рандомный момент сделать колесо. Рассказать интересный факт про самцов птиц-амадин — они блефуют перед незнакомыми самками и стараются выдать себя за более здоровую и сильную особь. Выполнить подсчет вероятности того, что следующей картой будет бубновый король. Раздеться, в конце концов. Распахнуть свой халат резким движением — отвлекающий маневр или эксгибиционизм?       — Жарко, — говорит Джон. — Так неудобно проводить эксперименты и наблюдения, когда являешься человеком, знаешь ли: тело потеет, сбрасывает чешуйки эпидермиса — около двадцати миллионов мертвых клеток в час. Человек дышит и нагревает тем самым воздух. Энтропия растет! И как в таких условиях можно что-то наблюдать? — он вздыхает, одергивает белоснежный выстиранный халат и феерично кладет перед Джодахом две свои карты рубашками вниз. — У меня quads.       Ави смотрит на его глупое каре двоек со своим фулл-хаусом на руках и может лишь с раздражением признать свое поражение.       — Я должен тебе желание? — угрюмо произносит он, еле шевеля губами.       Ангел Смерти, послушно сложив крылья, сидит сутуло за маленьким столиком и играет от скуки и беспомощности в карточную игру. Таким жалким он себя никогда еще не ощущал.       Таким… ненужным и неважным. Джодах заперт здесь как в мысленной тюрьме и сделал это намеренно. Вот, говорит, посмотри, Лололошка, с кем мне приходится работать. Чем мне приходится жертвовать — топтать остатки своей гордости, пресмыкаясь перед этим, с мандариновыми ногтями. Слушать этот бред про самцов птиц, про цифры, про столкновения реальностей и сигналы — осточертело будто бы и ему, и всем мертвым демонам внутри него.       Он впервые не в силах что-то сделать для Лололошки сам, и потакать во всем Джону — вынужденная мера, убеждает он себя. Другого пути нет. Однако невозможность придумать какой-то свой план (Джон критикует в пух и прах все его предложенные идеи), невозможность чувствовать полный контроль над ситуацией, задавать правила самостоятельно — ощущение в новинку, и оно не из приятных.       — Yepido-o, птенчик, — лукаво восклицает Джон, сгребая в охапку все фишки. — Подай мне мой wishlist.       — У тебя есть список желаний? — у Джодаха округляются глаза от удивления. Это звучит так абсурдно, что Джону это даже подходит.       — Да, а у тебя нет? Стой-стой, я попробую угадать, что бы ты туда записал. Первое… Ты записывай, записывай, я ведь могу попасть в точку, а потом так же гениально сформулировать не выйдет. Первое — «Вся Вселенная чтит меня полноправным Богом», — Джон говорит это, задрав подбородок, и после озвученной фразы кидает косой взгляд на лицо Джодаха, чтоб уловить его реакцию. — Второе — «Хоть раз выиграть у Джона Дейви Харриса в его умные игры, где нужно много думать».       — Я не сомневался, что ты скажешь нечто подо…       — Третье — «Чтоб маленький глупенький мироходец Лололошка ко мне вернулся». Нет, не так. «Я wanna bang him, когда он вернется».       — Можешь не выпендриваться передо мной своими лингвистическими способностями, Джон. Погоди, что ты только что сказа..?       Джон заливается заразительно-громким смехом. Он такой звонкий, яркий, как летние лучи солнца, что слепят глаза по утрам. И надоедливый, как жирная муха в маленькой душной столовой.       — Забудь, все равно сегодня ни одно из них не исполнится. А я вот всегда мечтал о собственных крыльях. Как у Икара! Только вот, скреплять перья воском — не лучшая идея.       — Долго еще?       Джодах цокает языком и вздрагивает каждый раз, когда чужие пальцы зарываются в его перья, а потом резко выдергивают одно за другим. Он лежит на животе, сложив под подбородком руки.       — Нет, un momento. У тебя такое густое оперение, Джодах, не пойму, зачем тебе его столько? Делись, — он вырывает перо, подносит его к свету лампы и разглядывает окрас, — делись.       Джон сидит на его пояснице и поерзывает бедрами. Из-за широко разведенных в стороны ног слышно, как натягиваются и скрипят нитки в швах его белых брюк. Ладони трогают широкую спину у основания крыльев, бережно поглаживают и откровенно лапают горячую смуглую кожу. Джодаху от этого как-то не по себе.       — Удивительно, — восторженно говорит Джон, — а ты редкая птичка, Джо, не терпится изучить. А какой размах крыльев! — он берется за левое крыло всеми пятью пальцами и резким движением расправляет, а снизу тут же доносится недовольное фырканье.       — Хватит, JDH. А если у Лололошки все же получилось подать сигнал? Я пойду проверю, надо всегда быть начеку, — Ави приподнимается на локтях и качает бедрами то вправо, то влево, чтоб стряхнуть с себя ношу, и Джон позволяет себе сползти на пол.       Пока Джодах озирается с прищуром в поисках одежды, JDH уходить никуда не собирается: вьется вокруг него, ластится, в конце концов залезает ему на коленки и обнимает за шею. Шепчет:       — Хочешь его?       Джодаха будто резко прошибает током.       — Кого?       — Его. Меня, — пальцы с маникюром мандаринового цвета поддевают узелок клетчатого шарфика.       — Я не… — пепельные крылья тут же встрепенулись. Джодах кусает внутреннюю сторону щеки, смотрит в эти темные очки в рыжей оправе, смотрит на веснушчатый вздернутый нос и на взъерошенные волны волос. Опускает взгляд ниже — рот зловеще улыбается.       — Я в курсе, — Джон облизывает губы и прикладывает ладонь к щетинистой щеке. Гладит. Играется. — Запамятовал? Я знаю все.       Кожу лица холодит чужое дыхание. Джон приближается, губами тянется, вот-вот — и коснется. И Джодах, прикрыв глаза, тянется к нему тоже. Плевать, что бы он там ни задумал, плевать, потому что по Лололошке он правда очень скучает. Он заводит руки за спину мироходца и кладет большие ладони на поясницу; эфемерное касание губами, и!.. Джон резко отклоняется назад, истерически хохоча.       — LMAO. Джо-о… — он вытирает слезинки в уголках глаз своим клетчатым шарфиком и все никак не может отдышаться из-за приступа смеха. — Я знал, что ты им одержим, но чтоб настолько!.. Кринж. Какая глупость. Бог!..       Джодаха это злит.       Пальцы впиваются в кожу на талии сквозь смятую ткань пиджака.       Рывком он приближает Джона к себе вплотную, хватается за волосы и оттягивает голову назад, открывая себе вид на молочную шею с выраженным кадыком. Хмуро бросает взгляд на виднеющийся уголок губ. Он как обычно — смотрит вверх.       — Ты — не он, JDH, — раздраженно выплевывает Джодах, властно стискивая его талию одной рукой — в этом нет ничего трудного.       Джон не отвечает. Лишь трется бедрами — издевательски, вызывающе. Намеренно стремится распалить, чтоб обнажить чужую душу, вывернуть ее наизнанку. Для него все это — не более чем развлечение. Он будто действиями говорит: покажи. Покажи мне свою слабость, свою ахиллесову пяту, ну же.       И я тут же нанесу удар по точно выверенным координатам.       Джодах колеблется. Возбуждение твердеет по понятным причинам. Под пальцами сквозь хлопковую ткань халата чувствуется гибкость мироходческого тела: поясница делает волнообразные движения, бедра трутся ровно в нужном месте. Об пол стучат мыски его лакированных черных оксфордов. Ярко-апельсиновые носки идеально подтянуты, и их края спрятаны где-то на середине икр, под брюками.       — На самом деле, Джодах, — говорит Джон нарочито ласково, томно, с придыханием — он делал так всегда, когда нужно было повесить кому-то на уши лапшу. — Полетать на птицеподобном Боге — намного интереснее, чем заиметь собственные крылья.       Красивые пальцы касаются оголенной смуглой груди, мнут, сжимают по-собственнически, а Джодах лишь нервно сглатывает. Он сверлит взглядом этот ядовитый рот, знакомый очертаниями, но не прикосновениями.       Если у искушения есть воплощение, то имя ему Джон Дейви Харрис.       Джон Дейви Харрис своих целей добьется любым путем. В его планы не входили никакие другие сигналы. В его планы не то чтобы входил сам Джодах, но он кажется ему существом преинтересным.       Джон Дейви Харрис вьет свои искусные паучьи сети и делает это постоянно. Даже когда кажется, что он поглощен азартом или своими мыслями.       Пауки-птицееды, когда охотятся, не используют паутину.       Птицееды даже не едят птиц. Они питаются насекомыми, другими мелкими пауками, грызунами и змеями.       Но если очень захочется…       — Джодах, — мурчит Джон прямо ему в ухо, — сдавайся. Говори «fold», скидывай карты в пас. К чему этот фарс?       Тот смотрит на него исподлобья, а по спине бежит капелька пота.       — Я помогу тебе создать свой мир, Джодах, — говорит Джон, — я помогу сделать его идеальным, потому что двадцать лет назад я сумел вывести формулу, которая учитывает каждый параметр для сотворения вселенной и разумной жизни в ней. Ничто не будет упущено. Ты будешь настоящим Богом, Джодах! Прикольно же, а? Хочешь?       — Я и так вполне настоящий, — сбивчиво бормочет он в ответ, опустив взгляд и задирая смятый подол халата, чтобы расположить ладони прямо на ягодицах.       — Я, конечно, помогу тебе спасти бедненького Лололошку, — лукаво шепчет Джон, — но подумай сам: действительно ли это необходимо? Он же такой… Беспомощный. А я, я!..       Джодах не дает ему договорить: резко усаживает аккурат на твердую выпуклость, и с приоткрытых губ срывается вздох. Джон тут же вновь надевает привычную маску — улыбается белыми зубами. Он никогда не теряет бдительность.       Джодах прикусывает губу. Ведет пальцами вверх по чужому позвоночнику, трогает лопатки. У Джона мягкая и теплая кожа. Без единого рубца, без единого шрама — девственно чистый холст. Джон явно относился к своему телу намного бережнее, чем его альтернативная версия.       Харрис вновь тянется к его лицу. Вот-вот поцелует — и отстраняется, и в такую игру он играет не один раз, что Джодаха, бесспорно, и заводит, и выводит из себя. Какая-то мучительная пытка.       — Чего ты хочешь? — Джодах вскидывает бровь. Его ладони останавливаются на талии, несильно ее сжимая.       — Ах, птенчик, ну разве ты не видишь? — Джон высвобождается из рукавов, и халат сползает с плеч, падая на пол с характерным шелестом. — У тебя столько глаз, но ты все равно ничегошеньки не видишь.       Ему смешно. Правда. И это существо называет себя богом?       Эту птичку кто-то боится? Это ей кто-то поклоняется?       Она же в клетке, думает Джон. В клетке из его ядовитых хелицер.       Птицееды — это такие большие ворсистые членистоногие. Они не расставляют для жертв ловушки, а просто неожиданно нападают. Паутина — это сигнализация.       Джон ловит своими губами чужой стон, когда его рука ложится на крепкий член внизу, скрытый под тканью. Он пульсирует и наливается кровью, становится все горячее от прикосновений, из-за чего Джодах морщится, отводя взгляд. Ему, наверное, стыдно.       Отчего у птицеедов появилось такое название? Если они не едят птиц.       У Джодаха краснеет лицо, становится невыносимо жарко. Он не хочет смотреть в глаза напротив, потому что будет видеть в них свое жалкое отражение.       Джон периодически смотрит на время.       — Ну же, — говорит Харрис, — ты же так возбужден. Давай, представь его на моем месте. Тебе же так больше нравится? Представь, что я состою из тех же атомов, представь, что он чувствует, когда ты прикасаешься ко мне вот так, — Джон берет его большую ладонь и устраивает ее у своей промежности.       Лиловые глаза темнеют до аметистового. Крылья подрагивают за спиной, а зрачки на них хаотично двигаются из стороны в сторону — выглядит жутко, но Джон смеется и по-ребячески тычет в них указательным пальцем. Джодах выдыхает, собирается с мыслями и, обхватив худое тело двумя руками, нетерпеливо кладет его спиной на белый стол. Звенят обрушившиеся на пол фишки, шелестят взмывшие в воздух разномастные двойки и тузы и быстро вздымаются грудные клетки — Джон, по правде, такого выпада не ожидал. На его лице — довольная ухмылка.       Змеи, например, когда проникают в обитель птицееда, чтобы полакомиться, задевают его паучьи сети. И тогда хищник сам становится жертвой.       Джон раскидывает в стороны руки и не сводит глаз с лица над ним. Смотрит на Джодаха озорным взглядом, кокетливо прикусывая нижнюю губу и будто приглашая испробовать плод искушения. Вот — бери, он будто говорит без слов. Вот он я — практически такой же, как ты и хотел. Джону интересно, как далеко тот может зайти.       Джодах наклоняется к нему, жмурясь и утыкаясь носом куда-то в гладкую шею, трется бедрами меж разведенных в стороны ног сквозь ткань одежды и тяжело дышит. Он не может себе этого позволить. Нет, нет, нет, не…       — Да, — на выдохе шепчет Джон ему на ухо, и белые зубы вгрызаются в смуглую кожу на шее. Мироходец кусает его болезненно, но терпимо — Джодах лишь морщится и цокает языком, не прекращая тереться бедрами об его промежность.       — Хватит, Джон.       — Ты просто starfish в сексе, — театрально вздохнув разочарованно бормочет Джон, прикрывая глаза тыльной стороной ладони. — Ну сколько можно?!       — Заткнись.       — Попробуй заткни. Купи слона?       — Нет, только не слона, — Джодах страдальчески вздыхает, руками скользя к белоснежным брюкам мироходца и рывками сдергивая их вниз. Пальцы с силой сжимают округлые бледные ягодицы, упругие и мягкие, и Джодах, наконец, находит его губы своими. Целует дерзко, без какой-либо нежности, а его щетина больно колет гладкие щеки.       Джон никогда не теряет контроль над своим разумом. Он поддается для вида, позволяет тому чувствовать себя всемогущим, а потому лишь охотно принимает мокрый поцелуй. И Джодах попадает в его паучьи сети — маленькие руки крепко обнимают, трогая основания крыльев и зарываясь в мягкий воздушный пух.       Джодах отстраняется на миг, чтобы перевести дыхание. Окончательно избавляет Джона от одежды, швыряя ее на пол под возмущенные возгласы о том, что теперь она испачкается, и одной рукой обхватывает обе лодыжки, задирая тем самым вверх чужие ноги. Джодах оценивающе смотрит на эту картину, затем переводит взгляд на свой бугорок в штанах и заключает хрипло, будто огорченно даже:       — Он не поместится.       — Если бы это было так, я бы даже не стал тебе предлагать, пернатик, — мурлычет Джон, пальцами раздвигая ягодицы в стороны и задумчиво посматривая вниз, в щель между своими ляжками. — На первый взгляд твой penis составляет примерно девять с половиной сантиметров в диаметре, в то время как человеческий анус может растягиваться до диаметра в семнадцать сантиметров, поэтому можно смело заявить, что…       Он резко прерывается, когда Джодах обнажается полностью, снова нависая над ним и злобно всматриваясь в ореховые глаза. И пока их взгляды направлены друг на друга, большая рука ложится на аккуратный член, проходится по нему пальцами и устремляется ниже, массируя плотно сжатое отверстие. Джон наконец будто и правда сдается: тихо выдыхает сквозь сжатые зубы, а его лицо краснеет и покрывается испариной. Джодах смачивает пальцы слюной и давит сильнее, постепенно пропихивая внутрь сразу два, пока вторая рука впивается в хрупкое плечо, из-за чего Джон неожиданно начинает издавать жалкие звуки, похожие на скулеж.       — Что такое? — Джодах озадаченно выгибает бровь, аккуратно вставляя третий палец.       Джон начинает смеяться, чем окончательно сбивает с толку. Он косит взгляд на время и улыбается.       — Не хочешь проверить входящие сообщения?       — Потом, — раздраженно бросает Джодах, выпрямляясь и подставляя ко входу мокрую головку. Он упирается руками в стол, отчего красиво напрягаются мышцы в его теле, что Джон не может не отметить.       — Потом может быть поздно, — говорит Джон, привычно ухмыляясь.       — Потом.       И Джодах проникает в него одним движением, рваными толчками вбиваясь в хрупкое по сравнению с ним тело. Джон запрокидывает голову, довольно и протяжно стонет, делая это нарочито пошло, чтоб распалить его сильнее и сильнее.       — Ах!.. Как глубоко, — Джон прикусывает губу и посмеивается, на что Ави совершенно не реагирует: слишком увлечен, слишком сконцентрирован на механических движениях, на скользкой от пота коже, на изящных бедрах. — Я… Вынужден забрать свои слова обратно, пернатик, у тебя неплохо получается, вот только из-за искривления твоего полового члена вверх на два миллиметра меньше положенного, он не так эффективно стимулирует предстательную железу. В этом нет ничего постыдного, ах-х, дорогой, вот только я был бы признателен тебе, если бы ты изменил угол проникновения, потому что тебе, судя по всему, небезразлично мое удовольствие от процесса…       — Ты можешь хотя бы сейчас не… думать? Не озвучивать мысли? — Джодах говорит это хрипло, с тяжелой одышкой, и все же приподнимает узкие бедра выше так, будто они ничего не весят.       — Нет, — Джон отрицательно вертит головой, а после открывает рот в немом стоне от удовольствия. — Мозг гения, Джодах, отличается от других, и я вовсе не виноват в том, что ты не замечаешь таких важных деталей. Поэтому пока ты используешь мое тело для удовлетворения не совсем тайных желаний, я буду требовать должного к нему отношения. Например, твоя хватка на моих бедрах стала сильнее, и когти впиваются в кожу, ты извини, но я слишком люблю свое тело, чтобы позволять какой-то птичке приносить мне физическую боль. Кроме того, на ладонях находится около ста пятидесяти видов микроорганизмов, представь сколько их скапливается под ногтями!       Джодах стискивает зубы, покорно ослабляя хватку, однако темп не сбавляет — приятно. Внутри Джона очень горячо, тесно и влажно, и тугие стенки сдавливают член внутри каждый раз, стоит Джодаху вогнать его целиком. Хлюпает кожа, трясется и поскрипывает белый стол, а Джон, наконец, довольно замолкает и отдается ощущениям. Это только с виду так кажется. Об пол звонко ударяется соскользнувшая фишка.       — Сделаешь ставку на знания, Джодах?       Тот скалится, резким движением переворачивает Джона на живот и задирает вверх его ягодицы, сжимает их пальцами и мнет, а затем, подумав всего пару секунд, приближается к ним лицом, аккуратно проводя по розовой промежности кончиком языка. Джон шумно выдыхает и утыкается лбом в согнутые в локтях руки, его колени трясутся, но он продолжает все так же игриво, с трудом переводя дыхание:       — Как думаешь, какой временной интервал между двумя полученными сигналами?       Язык тщательно обводит сжатое отверстие, и Джон сильнее прогибается в спине.       — …полтора месяца где-то, — задумчиво бормочет наконец Джодах, и его горячее дыхание щекочет нежную кожу.       — Сколько поставишь на то, что следующий сигнал поступит через примерно такой же промежуток времени? — Джон вскрикивает от удовольствия, когда скользкий язык очерчивает кончиком стенки, а затем проникает внутрь. От необычных ощущений (ранее подобные вещи он не практиковал) его тело резко вздрагивает, и из-за настойчивых прикосновений чужого языка хочется неосознанно увернуться.       — Держи задницу ровно, — строго говорит Джодах, встряхивая его тело двумя руками и придерживая худые бедра.       — Ты не ответил!       — Не знаю, Джон, я не горю желанием играть сейчас, — Ави отстраняется, вновь подставляя член к горячему разработанному отверстию. — Ты меня достал, я надеюсь, что следующий сигнал придет раньше, потому что я просто не могу уже тебя терпеть.       — Я знаю, птенчик, — Джон делает рваный выдох, когда Джодах вновь проникает в него до упора, теплой ладонью на лопатках пригвоздив к столу его тело.       Глубокие толчки возобновляются, и Джон, наконец, замолкает. Вернее, перестает болтать, потому что стонет громко, не сдерживаясь, прогибается в пояснице по-кошачьи и словно в каком-то забвении выкрикивает его имя. На самом деле, он просто знает: Джодаху это нравится. Джону это нравится тоже, вот только с уст бога ни разу не сорвалось «Джон Дейви Харрис» или «Джон», в конце концов.       Потому что у Джодаха на уме Лололошка только один, и имя у него тоже только одно-единственное. Однако это нисколько ему не мешает втрахивать в стол практически идентичное тело — намного более изящное и гибкое, он должен признаться, преисполненное грацией, будто бы это соитие и поведение Джона в процессе было отрепетировано не один раз. В его голове уж точно.       Темп нарастает, становится интенсивнее с каждой фрикцией, и голос у мироходца уже хрипит — перестарался. Он цепляется потными пальцами за край стола и блаженно стонет, подрагивает, когда мышцы начинают быстро сокращаться, и сладкая нега вынуждает на время сомкнуться веки, а сознание погрузиться в глубокий транс. Белый стол становится скользким из-за обилия жидкостей — естественных выделений организма.       Джон из-за звона в ушах даже не слышит, как перестает скрипеть стол и не шуршат больше крылья, а чужие крепкие руки больше не держат его тело: Джодах отстраняется от него тоже, упираясь кулаками в стол и тяжело выдыхая, опустив голову вниз.       — Ты знал, — Джон дрожит и пытается выровнять дыхание, широко открывая рот; его грудная клетка быстро вздымается, а на щеках блестит румянец, — почему пауки-птицееды так называются?       Они сидят на диване. Вернее, на диване сидит только Джодах, а Джон сидит у него на коленях, поджав ноги.       — Нет, — раздраженно бросает Джодах и уже хочет увернуться и отстраниться, уйти, но все же обнимает его своими крыльями и прижимает к себе, чтоб согреть — будто какие-то птичьи инстинкты. — И почему?       — В древности одна исследовательница изобразила на гравюре паука, поедающего колибри, — Харрис небрежно дотрагивается до черных перьев, тянет одно на себя и намеренно отрывает, заинтересованно прокручивая его меж пальцев. — Паучок хорошо притворяется, хотя и во лжи его уличить нельзя.       — И к чему ты вообще это сказал?       Джон в ответ лишь загадочно улыбается, посматривая на часы.