Geständnis

Хриплый женский смех слетает с до того плотно сжатых губ, упорхнув в звёздную ночь сквозь распахнутое настежь окно отдаленной исповедальни. Сестра Розария что? Смеётся? Даже она не может сдержаться, когда капитан наконец озвучил причину-виновницу его кислой рожи. Какой ведь талант нужно иметь, чтобы снова довести действующего магистра чуть ли не до белого каления. И с этой казалось бы непосильной задачей Кэйе удалось справиться на все сто. Вот только последнему почему-то не смешно. Женщина чувствует это, когда и без того не отличающиеся нежностью толчки внутри нее становятся сильнее, а свои юркие пальцы, умело ласкающие ее и приносящие удовольствие, Альберих убирает. В тусклых огнях горящих свечей отражается то, как бездонная синева его единственно видимого глаза вспыхивает чем-то недобрым, когда темные брови сводятся к переносице. Море волнуется раз. — Ты не перестаёшь меня поражать, Альберих, — только и успевает сбивчиво выдать Розария и попытаться привстать, но снова растягивается на сраном алтаре после очередного толчка, выгибаясь под его телом как змея. Роза знает, что ударила по больному. В последнее время он ведёт себя не лучше влюбленного мальчишки пятнадцати лет, чьи старания замечают все кроме объекта его воздыханий. На прошлой неделе, когда ей опять выпало ночное дежурство они собрались на исповедь здесь же из-за той же светловолосой причины. Монахиня ждала, что его длинный язык, как обычно, сразит её своими остротами: капитана ведь хлебом не корми, дай какую-то меткую гадость в чужой адрес сказануть. Главное, подлецу всегда удается задеть за живое. Но сейчас Кэйа молчит, продолжая измываться над ней как над последней продажной девкой. Его руки нагло блуждают по женскому телу под одеждой, то и дело сжимая ее грудь. Они даже не раздевались: женщина только сняла колготки раньше, чем руки её непутёвого любовника превратят их крупную сетку в рваньё. Секс без прелюдий. Ещё в самом начале они четко обозначили для себя правила. Главным было — никаких поцелуев и следов на теле. Смешно до слез, но это казалось им чем-то намного более интимным чем то, что обычно представало пред ликами святых на красных стенах комнаты для отпущения грехов. Розария больше не лежит с закрытыми глазами, теперь бегая взглядом по помещению. Кэйа смотрит прямо, но в то же время сквозь нее. Нужно быть дураком, чтобы не понять кого он пытается увидеть на ее месте. Все тот же тусклый свет, пляшущий химерными тенями на стенах. Мягкий полумрак скрывает лихорадочный румянец, покрывший щеки мужчины. Она почти кристально трезва, он — пьян, как черт. — Ты ее хочешь, Кэйа, — заключает сестра бесцветным тоном больше для себя чем для него. Удивительно, но это срабатывает и капитан останавливается, выходя из состояния полутранса, за которое так отчаянно цеплялся. Море волнуется два. — Розария, какого хрена? — тихо и устало спрашивает мужчина, даже не ожидая ответа. Туман во взгляде рассеивается насколько это возможно и перед глазами снова маячит бледное лицо, обрамленное короткими малиновыми волосами. Альберих абсолютно ничего не понимает в ее дурацких играх, но она ничего не объясняет, а только продолжает смотреть на него серьезно. — Ты хочешь ее этой ночью, — женщина наконец встаёт, опираясь на локти, и поднимает голову к свечам и иконам на стенах, — отпусти меня и стань на колени. Кэйа недоуменно пожал плечами, но ее просьбы не ослушался и теперь ждал дальнейшего развития событий на ковре пред алтарем. Ну и видок у него, конечно, со спущенными до середины бедра штанами и хорошим, ещё относительно твердым стояком, — думала про себя Розария, встав на ноги. Обходит капитана, требовательно приподняв его подбородок. Он, кажется, уже успел подумать о том, что будет дальше и чуть подался вперёд, но монахиня останавливает его со словами «смотри». — Иногда на исповедь приходят самые разные люди, — начинает Роза, медленно снимая с себя монашеское одеяние, — одна женщина рассказывала про священника, который клал свои руки сюда, — изящные кисти в белоснежных перчатках, пока ещё слабо сжимаясь вокруг его шеи, — а когда тебя душат возникает и экстаз, — ее одежда падает на пол, оголяя изгибы женского тела. Сама монахиня подходит ближе, дав рукам мужским обхватить ее бедра. — Ты почти задушен, — перчатки с ее стальными когтями одна за другой оказываются на алтаре и ее руки треплют темные волосы, поглаживая его по голове, — почти мертв, но в это мгновение, — тонкие пальцы сжались мертвой хваткой на собственной шее, она запрокинула голову и раздался в комнате святой протяжный женский стон. — Ты ее хочешь, Кэйа, — властно валит его на пол в тот момент, когда он меньше всего этого ожидает. Пальцы белеют от силы, с которой они сжимают кольцом его шею. Женщина опускается ему на бёдра, резко и быстро заполняя пространство внутри себя. Приняв более удобную позу Розария с рвением особым начинает ёрзать и скользить по ним, вырывая своими действиями из его горла хриплые вздохи. Море волнуется три. Её руки душат сильнее, не давая Альбериху больше вдохнуть полной грудью. Комната теряет для него свои краски. Перед глазами все плывет, лицо его мучительницы сменяется светлым ликом дорогой сердцу возлюбленной. Пусть и кажется, что скоро испустит он последний свой вздох, но капитан готов подчиняться правилам лишь бы видеть её лицо как можно дольше. По комнате мелькают образы прошлых мгновениях, теряясь в причудливых тенях, что отбрасывает дрожащее пламя. Он закрывает глаза от накатившей волны эйфории, цепляясь за эти моменты, как за последний шанс на спасение. Кэйа почти не дышит, боясь малейшим шорохом спугнуть те виденья. Не ее, сестры Розарии, имя загнанным в ловушку диким зверем, так отчаянно пытающимся выбраться, но тем самым делающим себе ещё хуже, вместе с рваными вздохами и хриплыми стонами пытается сорваться с уст капитана кавалерии. Короткое и звучное, оно все равно не сможет выбраться из ее мертвой хватки. Он видит как проходит по коридору собственной квартиры, где возле окна стоит она и задумчиво вглядывается в отражавшийся в нем ночной Мондштадт. Альберих сразу прищуривается, цепляясь за черты ее лица в стекле. Она разворачивается и лишь на короткий миг пропадает, но сознание тут же перекроило ее образ. Мужчина открывает рот от удивления, пред собой вновь светлые волны волос увидев. Поступью мягкой и плавной, расстояние та между ними сокращает, снова руку к шее мужской прислоняет. Поцелуй ему дарит дерзкий и долгий, на его пассию такой не похожий. А капитан без тени сомнений ей безоговорочно подчиняется, когда та рукой подводит его к кровати. В другой раз он бы ухмыльнулся, хитро и нахально, как только он лишь умеет, и мигом бы перебрал бразды власти в свои руки, но этой ночью он готов на все лишь бы впустить в нее эфемерное видение своей возлюбленной Видение это было бесподобно в сиянии своего прекрасного лица, в отблеске лунного света на распущенных волосах, короткими волнами упавшими на плечи, в его полупрозрачном свечении на белоснежном платье, что облегало аккуратную и стройную фигуру. Рукой его манит и упасть на постель атласную заставляет, а он в ответ ей место сверху покорно оставил. Кисти, на вид аккуратные и нежные, тисками стальными снова шею кольцом нерушимым сжимают. Из груди его вылетает резко вздох хриплый и сдавленный. Не может держаться, хочет побыть с ней подольше, сказать ей хоть что-то, но сжатое накрепко горло не сможет выдать ни слова. Хватка слабеет, перестают блуждать тени по комнате, до слуха его долетает женский стон. Розария падает рядом с ним на ковер в попытках дух после случившегося перевести. Грань реальности, стертая ею, вновь четко рисуется в лишенном обыденной ясности разуме. Кэйа вновь хочет жить, хочет вдохнуть полной грудью, что сейчас болезненно вздымалась. Монахиня оставляет его приходить в себя, пока сама одевается и вытирает руки от вязкой белой жидкости — он будет должен ей за это бутылку вина. Наверное, все те девчонки, что отчаянно бредят чудесным капитаном спят и видят, как он заботится о них после жаркой и полной любви ночи. Ему бы и самому сейчас помощь не помешала. Как бы его бесчисленные воздыхательницы расстроились если бы увидели то же жалкое зрелище, которое было перед глазами монахини. Она поднимает пьяное в стельку тело с пола и помогает ему завалиться на узкую деревянную скамью, такую же как в главном зале. Его рассудок потихоньку возвращается к нему. Женщина только качает головой и слабо бьёт его по рукам, когда видит его безуспешные попытки разобраться с ремнем и ширинкой, взявшись после за это дело сама. И кто заставляет его носить эти идиотские брюки в облипку? Альберих бубнит себе под нос что-то невнятное, но ей не нужно много времени, чтобы понять чего он от нее хочет. Встаёт со скамьи, скинув с себя его ноги, и идёт к его куртке, роясь по карманам в поисках сигарет. В какой-то из вечеров он сказал, что если на земле останется только ее курево, то он точно и бесповоротно бросит. Розария хмыкает, думая про себя о том, что сейчас он бы даже не заметил разницы. — Двигайся, — произносит женщина, пихая его в плечо, чтобы он поднял голову и дал ей сесть. Металлические когти на ее пальцах отражают маленький дребезжащий огонек спички, когда женщина прикуривает обе сигареты. Одну берет сама, а вторую подносит к губам Кэйи, давая ему возможность затянуться. Неслыханная нежность с ее стороны! Он обязан быть ей благодарен за то, что Роза позволила курить с ее рук. Его светловолосая пассия вряд-ли бы поступила так же. Она курит медленно, он — хватает дым быстрыми и глубокими вдохами. Оба больше не обмениваются и словом, но в этом и не было необходимости. Розарии нечего ему сказать, а что касается Альбериха, то он кажется до сих пор не отпустил свою фата-моргану. Она не будет мешать, даст ему побыть наедине с собой и своими иллюзиями, аккуратно трепая волосы, синим морем разлившиеся на ткани её юбки, и только потом потащит его домой.