Зритель

— Помогите! Кто-нибудь! Я деру горло. Время замедляется. Рыжие локоны, сцепленные в аккуратный хвост, бьют по лицу. Порывы ледяного ветра истребили в них всякую невинную прелесть. Тщетно я с особой бережностью готовила причёску утром. Носилась с нею, как наседка с цыплятами. Из медсестры я в мгновение ока приняла вид одичалой потаскухи. Не уверена, таким ли словом меня отметят лицезретели сего шоу. Себя такой я не выкину из головы до конца жизни. То бишь, вот-вот позабуду. Жаркие слёзы льют по щекам, жалят, жгут, щипают. Точно и в без того острую еду повар с напрочь дохлыми вкусовыми рецепторами подсыпал ещё приправ. Моя нижняя губа вибрирует, рот похож на колбочку в чудной закруглённой форме — таких полно в лаборатории моей больницы. Пусть я не вижу себя со стороны, но догадываюсь, что имею обязательств выглядеть именно так. Пульсирующая кровь струячила из шеи, напоминая безспешно уползающего «червячка», — грёбанного червяка, одного из тех самых, что я месяц прогоняю из квартиры. Зачем мне нынче воображать о квартире? Вероятно, хочется полагать, что всё будет как раньше, будто что-то должно случится, и я вернусь домой. Меня ведь ещё можно спасти. Человек передо мной скалит зубы, тёмные, как чернила, улыбается. Такого же цвета его глаза. Кажется, у меня галлюцинации. Убийца целует мою кровь на блестящем лезвии, ударяет снова. Наносит рану под девяносто градусов, как непогрешный боец. С кашеобразной мозгами я не проникаюсь болью. Человек злорадно кусает губу всем верхним рядом сгнивших, жёлтых, как ржавчина, зубов. Брови ехидно воспаряют, угрожая превзойти линию роста волос, ничего не получается. Люди перемещаются вокруг меня, притормаживая на пару секунд, как если бы рассматривая экзотического зверя в зоопарке, затем возобновляют путь. Впервые мне делается так одиноко. Иллюзорное чувство безопасности тотчас вылетает из головы. Взгляды любопытной, бездейственной толпы, её слова воспринимаются мной ужаснее всего на свете. — Чё за нахер? — Может, постанова? — Сыграно хорошо. — Да нет, видно же, что постанова. Не доигрывают. Она б померла уже. — Почему все смотрят? К этому моменту я падаю на асфальт. Прежде, чем смыться, мужчина ударил меня в живот. Как по-скотски. Я сдерживаю вытекающие внутренности, силы оставляют меня. Кишечник запутывается в пальцах. Кровь хлещет стоячим фонтаном. С каждым долгим морганием всё труднее открывать глаза; кажется, смерть близко, но, к радости или гадости, я живу. Может быть, сам Господь имеет охоту продлить мою пытку? Он замер в толпе, одна из тупых пар глаз, пялящихся на меня в немой апатии должна принадлежать ему. Кто-то подступает. Я слышу его шаги, знаю, что за их хладнющим звоном нет и ни грамма тепла. Может, всё это мне чудится, организм сражается в агонии, пытаясь убедить меня в существовании поблизости хоть чего-то живого. — Вам плохо, девушка? Скорую вызвать? Я не смотрю в сторону голоса. Отворачиваюсь. Мне тошно. Я снова гляжу в толпу, вернее, сквозь неё, насколько способно это сделать человеческое зрение. Где-то в конце есть ты. Ты напуган. Ты дрожишь, конечности твои скованы ознобом. Твою грубую душу гложет вина. Кино и книги заставляют тебя недооценивать собственные ментальные ограничения, но оказавшись участником такой ситуации ты наконец понимаешь, что подвластен множеству факторов. Ты ошибочно мыслил, что разум всё контролирует, вот ты здесь, с приобретённым осознанием, что реальность отлична от идеала и фантазий.

А видя эту сцену в фильмах, ты думал, что в отличии от несуразной толпы бы обязательно ринулся спасать жертву, не так ли, «супермен»?