Дорога, вымощенная белым камнем

Дорога, по которой везут Хосока, вымощена белым камнем. Он сам едет в повозке из белого дерева. И одет в белое. Даже его волосы, пусть они такие и от природы, но тоже белые. И белого цвета так много, что вся ситуация кажется сюрреалистичной. Нереальной. Выдуманной его истосковавшимся по любви мозгом. Когда глава стаи месяц назад пришёл к нему и сказал, что его выдадут замуж за наследника стаи Чон — Хосок судорожно перевёл дыхание и принял судьбу. Он знал, что его место в другой стае, но не мог и предположить, насколько высоко. Стать мужем будущего главы… Стоит ли ему переживать? Справится ли он с возложенными на него обязанностями? Его душу снедает не страх, а странное чувство предопределённости. У Хосока нет уверенности ни в том, что всё будет плохо, ни надежды на нечто хорошее, счастливое. Ему просто пусто. Немного холодно и в животе урчит от голода. — Скоро прибудем, господин! — от гнетущих мыслей отвлекает звонкий голос кучера, помогая переключиться. Хосок смотрит в окно. Его прежняя стая живёт в лесах: вокруг всегда полно дичи, а если спуститься по дорожке, то можно выйти к ручью. Тут же… горы, холодный камень и много непонятно почему растущих деревьев с розовой листвой. Или это лепестки цветков? Они красиво переливаются на фоне чистого голубого неба, но даже столь прекрасный вид не отвлекает от настигающего его будущего. Какой его жених? Добр ли? Ласков? Или жесток и беспощаден? Хосок знает, что альфы стаи Чон агрессивнее других, но в то же время он рос рядом с Юнги, который не отличается мягкостью характера. Но даже он рядом со своим омегой становится нежен и учтив. И ради возлюбленного готов сдерживать нрав. Будет ли таким его будущий супруг? — Прибыли! — повозка останавливается, и дверцу отпирают сию же минуту, без какого-либо промедления или предупреждения. Незнакомый звонкий голос приказывает: — Выходи, омега стаи Южного берега. И Хосок подчиняется. Он наклоняется, чтобы не удариться о край повозки, и придерживает длинными тонкими пальцами венок. Специально сплетённый им брачный венок, который, по обычаям его бывшей стаи, необходимо снять со своей головы и надеть на голову жениха. Хосок просто надеется, что ему разрешат провести этот небольшой обряд. — Красив, — слово звучит хлёстко, но не бьёт наотмашь, а растекается теплом в груди, — не зря мне сказали, что омега подойдёт моему сыну. Хосок с интересом смотрит на статного мужчину перед собой. Высокий, тонкий, с расчетливостью в глазах. Это один из родителей его жениха? Хотелось бы уже познакомиться. — Иди за мной, — Хосок кивает, не роняя и слова. Он знает обычаи этой стаи, знает, что до брака ему позволено говорить только с будущим мужем. — Обвенчаетесь вы завтра, на рассвете. Тогда и увидите впервые друг друга. Эту ночь проведёшь в одиночестве, но прежде тебя проверят на пригодность. Если окажешься испорченным, то добираться домой будешь сам, если нет — станешь верной женой моему сыну. Ты готов? Хосок кивает. Он кивает всю дорогу, пока ему рассказывают о том, что он должен делать и о чём не имеет права даже думать. Не смотреть по сторонам, не принимать еды у незнакомых (а незнакомые для него тут все), не ныть, не тосковать, не оборачиваться волком. Ему чётко дают понять, что сегодня он ещё посторонний для этой стаи. Да и завтра, после обряда, всё равно будет лишним. — Мой сын повяжет тебя сразу же, — они останавливаются перед небольшим деревянным домиком, — и будет вязать до тех пор, пока ты не понесёшь. Сколько течек ты уже пережил? Хосок показывает один палец. На самом деле течки было три, но в их время он принимал специальные травы, чтобы не стать жертвой дурмана. — Всего одна, — мужчина удивляется. Он даже не удосужился представиться или сказать, как зовут его сына. Хосок чувствует себя не просто чужаком, а нежеланным. — Это редкость. Южная стая расстаралась. Поклонившись в знак благодарности, он слышит в ответ только высокомерный хмык. Хосок просто надеется, что муж будет лучше, чем его родители. — Обустраивайся, — ему великодушно отворяют дверь и пропускают вперёд, — знахарка вскоре придёт к тебе, чтобы проверить. До тех пор можешь есть — еда приготовлена, дремать — меха постелены, или ждать. Хосок опять кивает и неторопливо заходит. Он ожидает звука захлопнувшейся и запирающейся на замок двери, и всё так и происходит, но перед этим звучит надменное: — Меха добывал Чонгук лично, так что будь хорошей омегой до конца и прояви должную благодарность. Чонгук. Это имя его жениха? Хосок смотрит на меха — белоснежные, лоснящиеся и переливающиеся серебром. Не обычные, не маленькие шкурки. О нет, альфа забил для него медведя. И не одного. Хосок переводит сорвавшееся в один миг дыхание, и с опаской приближается. Чем они пахнут? Кожей? Или сильным феромоном, от которого внутренняя омега захочет заскулить? Аккуратно опустившись на лежбище, Хосок с опаской опускается лицом в мех, втягивая… обычный запах шкуры. Значит, ему надо оставить свой. Вот, что значит благодарность на языке этой стаи. Осторожно сняв венок, чтобы не помять его или случайно не распустить, он опускается на подготовленное лежбище. Хосок никогда не оставлял свой запах намеренно. Не тёрся об одежду, не обменивался даже самыми простыми дружескими объятьями с другими омегами стаи. Они считали его странным, нелюдимым и за спиной говорили, что он уродлив. Тем приятней слышать, что для родителей жениха он красив. Может быть, и Чонгуку он сможет понравиться? Впрочем… в голове вспыхивает воспоминание, как его коротко обнял на дорогу Чимин — омега Юнги, его брата. Тот пах васильками, очаровательно улыбался, и его голос, напоминающий перезвон колокольчиков, оставлял на душе тепло. От Хосока же веет пылью, дальней дорогой и сыростью. Так ему кажется. Так ему постоянно твердили. Стоит ли этот запах оставлять на редчайших мехах? Не то, чтобы у него есть выбор. Хосок прикрывает глаза, погружаясь вглубь себя, и пытается спровоцировать выделение феромона. Он ни разу не видел Чонгука, альфу, которому достанется, но ведь можно придумать? В стае Северного берега у всех светлые волосы, заплетённые в длинные косы — символ великой силы. Наверняка у альфы мощное крепкое тело, которое придавит его к земле, иначе бы он не смог завалить медведя. Шумно выдохнув, Хосок неловко трётся о меха. Он прикусывает губу, цепляется за длинный ворс и чувствует себя невероятно глупо. Мечтая закончить с этим как можно быстрее, он переворачивается на живот, ломано раздвигает ноги и толкается в самый центр лежанки, проскальзывая по ней вялым членом. Делать это под присмотром альфы было бы намного проще. — Ты вкусно пахнешь. Голос звучит оглушающе, пугающе громко и Хосок моментально подскакивает, разворачиваясь. Он открывает и тут же захлопывает рот, не смея проронить и слова. Вдруг это проверка? — Я Чонгук, — говорящий с ним незнакомец — Хосок слабо верит, что альфа нарушил бы столько правил и проник в его временный дом — подходит ближе, — твой жених. Ты можешь отвечать. Он дёргано качает головой из стороны в сторону и делает маленький шаг назад. Лучше молчать. Лучше переждать. А если его попытаются изнасиловать? Испортить, чтобы Хосок, омега другой стаи, не стал частью этой? Кадык поднимается и опускается из-за судорожного глотка слюны. — Не веришь мне, — альфа понимающе кивает, — хорошо. Не верь. Я тут, чтобы учуять тебя. Света в этом домике не очень много, поэтому рассмотреть альфу получается, только когда он подходит слишком близко, ступая босыми ногами на белоснежные меха. Как Хосок и представлял — светлые волосы, длинные косы (аж до поясницы), сильное, сбитое тело. И взгляд: тёмный, подавляющий. Такого хочется избегать, ускользать из него подобно воде, но он смотрит. Выдерживает зрительный контакт и отворачивается только когда Чонгук, пусть всё же это будет он, наклоняется в попытке поцеловать. — Твой запах напоминает предрассветное утро, — чужой нос нагло вжимается в шею, надавливая на пульсирующую венку, — такое… туманное, когда роса только-только выступила на траве. Свежий, бодрящий запах. Хосок ему не верит. Он не жмурится в страхе, не прячется, просто часто дышит и ждёт, когда пытка закончится. Даже не пытаясь уловить, чем же пахнет альфа, он просто считает про себя минуты. Ведь вскоре должна прийти знахарка? Проверить его, убедиться, что он годен для этого альфы. Альфы, что станет главой стаи и сейчас так беззастенчиво и нагло обнюхивает его. — Ты красив, отец не врал, — на талию Хосока опускается ладонь. Как он и думал: большая, сильная, с пальцами, которые могут разорвать на куски. Кончики звериных когтей ощущаются так ярко и остро, что, кажется, те могут вспороть церемониальную ткань. — Не той смазливой красотой изнеженных омег. Другой. Более зрелой. Сколько тебе лет? Не хочется давать ответ даже показывая пальцы, так что Хосок поднимает руку и упирается ею в грудь альфы, мягко, но настойчиво отталкивая. — Чтишь законы. Проявляешь должную благодарность к моим мехам, — Чонгук не напирает, но отпустить руку не позволяет, обхватывая запястье и удерживая ту на месте, — хорош собой и девственен. «Откуда он знает?» — думает Хосок и вероятно, вопрос слишком откровенно читается на его лице, потому что Чонгук отвечает: — Мне не нужны подтверждения знахарки, я чую, — Чонгук показательно и шумно втягивает носом запах, от чего Хосок, неожиданно даже для себя, краснеет, — ты не делил ложе ни с одним альфой и тебе не помогал ни один омега. Ты чист для меня. Столь самоуверенно может звучать только тот альфа, который его повяжет. Чонгук пытается наклониться ещё раз, чтобы вжаться лицом в сгиб шеи и втянуть полюбившийся ему запах, но Хосок не даёт. Удерживает ладонь на груди и не подпускает. А если на нём останется феромон? Что тогда скажет знахарка? А родители жениха? Он не имеет права допускать такие небрежные ошибки. Поэтому отталкивает Чонгука. Качает головой и указывает на дверь. — Гонишь меня, — альфа склоняет голову набок и поднимает верхнюю губу, оскаливая выпирающие клыки, — боишься позора? — Хосок кивает. — Не бойся. У меня как у будущего главы больше прав. Хосок недовольно поджимает губы. Он не хочет прерывать обет молчания, но и жесты не действуют. Сказать ли ему жёсткое «нет» или же попытаться выставить альфу из хижины? Вопрос решается не ими. — Омега из стаи Южного берега, — скрипучий голос знахарки звучит до того, как ключ проворачивается в замке двери, — надеюсь, ты не спишь. Чонгук бесшумно уходит в тень, прижимая указательный палец к губам и призывая к тишине. И ему надо это стерпеть? Надо молчать о том, что тут находится альфа, его жених? При нём, не званном госте, раздеваться для знахарки, для проверки до брачной ночи? Хосока пробирает крупная дрожь мурашек и он понимает, что это ловушка. — Ты не спишь, омега, это хорошо, — знахарка старенькая, подслеповатая, да ещё и чихает, — раздевайся. Я уверена, что ты нетронут, южные хорошо чтят законы, но я обязана проверить. Давай сделаем это быстро и оба будем свободны. Договорились? Из темноты небольшого и крайне уютного пространства за ним следят тёмные глаза. Хосок нервно кивает на слова знахарки и дёргано раздевается. Он старается не думать о том, как его тело изучают, оценивают. Видят раньше положенного. Высокомерный альфа-выскочка, не умеющий терпеть. Вот кто его будущий муж. Хосок старательно отрешается от происходящего, скидывая свободные штаны и аккуратно складывая их в стопочку на краю лежанки. Дать проверить себя на девственность уже неловкое занятие, но делать это под любопытный взгляд альфы — унизительно. Он становится на четвереньки и немного раздвигает колени, позволяя знахарке приблизиться. — Какой послушный, — омега одобрительно кряхтит, — ты будешь хорошей женой Чонгуку. Он слышит это уже во второй раз и не понимает, как они определяют. Но заняться решением этой загадки Хосок не успевает. Холодные пальцы изучают его сжавшуюся от неожиданности задницу. Ладони оглаживают ягодицы, раздвигая их в стороны, а смазанные подушечки не проникают внутрь, но оглаживают по краю. Мерзко. Неприятно. До дрожи противно от осознания, что это делает старая омега, а за ними наблюдает альфа. Всё должно быть не так. Не так. — Чист, — унижение длится недолго и вот на него набрасывают белую тряпицу, — и очень узок. Сколько у тебя было течек? Хосок показывает один палец. — Ясно, — знахарка вытирает пальцы, покачивая головой каким-то своим мыслям, — значит есть шанс, что ты быстро понесёшь. Сильное, здоровое тело, желающее альфу. Как бы у тебя не началась течка прям в брачную ночь. Такое, конечно, редкость, но волчьи боги явно благословляют ваш брак. Всё так славно идёт, даже деревья зацвели. Омега пускается в старческое бурчание, пока Хосок решает, одеваться ли ему. Мять одежду не хочется, но и оставаться голым… в присутствии альфы, который теперь имеет право им воспользоваться, кажется опасным. Задумавшись, он упускает момент, когда вновь остаётся один на один с Чонгуком. Прочная дверь закрыта на замок, а свечи, служившие тусклым освещением в хижине, гаснут от дуновения ветра. Хосок не понимает, почему всё это происходит так быстро и одновременно, пока не слышит рык. Альфа обратился в волка. Хосоку хочется спросить. Позвать. Понять, как себя спасти и защитить от позора, но вместо этого он вздрагивает, когда мокрый нос тычется в пахучую железу на шее. А за ним по коже скользит шершавый язык. Чонгук его облизывает? И толкает лапой в бок, вынуждая завалиться на меха, и грелкой пристраивается со спины. Мягкое, невероятно пушистое тело прижимается так тесно, что это даже щекотно. Хихикнув от облегчения, Хосок прикрывает глаза, не уверенный, что сможет уснуть с чужаком в одной постели, но всё же довольно быстро погружается в сон. Тёплый и приятный.

***

Венок из переплетающихся голубо-белых цветков опускается на голову Чонгука. Хосок смотрит в тёмные глаза, пытаясь прочитать ответ на терзающий его вопрос: будет ли у них счастливая жизнь? Будут ли они если не любить, то хотя бы ценить и уважать друг друга? Он так отчаянно хочет услышать «да», что невольно поднимает глаза вверх, с тоской глядя на лазурное небо. Стать бы птицей. Подбородка касаются два крепких пальца альфы, несильно понукая опустить голову, чтобы их взгляды пересеклись. Чонгук действительно провёл с ним всю ночь в облике волка, но стоило рассветному лучику солнца пробиться через узкое окно — альфа ушёл. Он не оставил после себя ни запаха, ни явной метки. Ничего, что говорило бы о том, что омега спал не один. Осталось только воспалённое воспоминание, которое сейчас не помогает собраться с мыслями. Хосок расценивает чужой взгляд как равнодушный, болезненно реагируя на гнетущие чувства. Сейчас они дадут церемониальные обещания, их осыплют лепестками и проведут до дома, где оставят наедине. Где альфа его повяжет. Хосок заставляет себя не сжиматься в комок, когда старейшина обращается к Чонгуку: — Альфа говорит первым. — Я не буду обещать, что полюблю тебя, — Чонгук моментально откликается, хотя его слова и звучат так, от чего Хосок весь сжимается, — но обещаю, что буду уважать, защищать и окружать заботой. От услышанного у него от удивления приоткрывается рот и расширяются глаза. Альфа умеет читать мысли? Иначе он просто не может объяснить произошедшее. — Омега, принимаешь ли ты обещание? — старейшина не даёт увлечься переживаниями, возвращая Хосока к церемонии. — Принимаю, — это его первые слова с момента, как он прибыл на территорию Северного берега. Хосок слышит не свой обычно достаточно высокий голос, а его хриплую и низкую версию. Хочется откашляться и ответить в тон словам Чонгука, но он говорит заготовленное: — И обещаю создать для тебя уют, гнездо, в которое захочется вернуться, и дом, где тебе всегда будут рады. — Альфа, принимаешь ли ты обещание? — Принимаю, — Чонгук, чем только подтверждает свою молодую и порывистую натуру, не дожидается, когда ему дадут разрешения коснуться Хосока, а наклоняется для поцелуя сам. Возмущённое ворчание старика отходит на второй план, когда Хосок чувствует на своих губах чужие. Они сухие, немного потрескавшиеся, не тонкие, но и не полные. Губы, которые будут целовать его до конца жизни, покрывая метками тело, воруя дыхание, как сейчас, и делясь своим. Хосок с тихим шорохом подаётся навстречу. Нельзя сказать, что мир затихает или что окружение перестаёт существовать. Подобное бывает только от поцелуя с тем, кого долго любишь, о ком мечтаешь, в ком нуждаешься. Хосок же слышит перешёптывания. Его чуткий слух улавливает осуждение, удивление и игривое предвкушение. Конечно, сейчас уже никто не будет ждать под дверью, чтобы услышать крики повязанной омеги, но завтра им необходимо будет увидеть подтверждение брачной ночи. Метку. Из интереса Хосок ведёт кончиком языка вдоль ровного ряда зубов, добираясь до острых клычков. Совсем скоро они вспорют его кожу на шее, совсем рядом с пахучей железой, и навсегда оставят внутри альфий секрет. — Достаточно, дети, — старейшина откашливается, торопливо прерывая их поцелуй, но хоть не растаскивает в стороны как нашкодивших щенков, — у вас ещё будет время насладиться друг другом. А сейчас время завершения клятвы. Альфа Чон, прошу вас. К ним подходит глава стаи — отец Чонгука. В его руках находится миниатюрная подушечка с брачными браслетами, которые сейчас защёлкнутся на их запястьях. Изящные, переливающиеся серебром, они блестят в свете раннего солнца. И оказавшись на руках, подобно сковывающей цепи, не становятся лучше или хуже. Они просто есть. Хосок смотрит на своё украшение как на дань традициям и находится в прострации всё время до дома. Мимо него проходит гул пира: то, как альфы и омеги танцуют и радуются за новобрачных. Поздравления, подарки, советы и пожелания. Хосок чувствует только крепкую руку Чонгука, которая нашла для себя уютное место на тонкой талии и не покидает её. Пальцы то сжимают бок, то поглаживают. Они не спускаются ниже к бедру, но иногда поднимаются выше — к груди. Ласка помогает отвлечься от нервного мандража и становится намного интимней, когда исчезает тонкая преграда в виде ткани. — Я должен повязать тебя, — Чонгук расстёгивает пуговку за пуговкой на белоснежной сорочке Хосока, — но мы можем отложить это на потом. На тот день, когда лучше познакомимся. Когда… когда будем готовы? — Не стоит, — Хосок послушно помогает стянуть с себя лишнюю одежду. Чего стесняться? Любопытный альфа уже видел его голым. — Это не только из-за обычаев, а просто… нам так будет легче, альфа. — Легче? — Чонгук замешкивается, вскидывая удивлённый взгляд на Хосока. Только сейчас, вблизи, без окружения стаи или скрывающей возраст тени видно то, насколько альфа молодой. У него большие округлые оленьи глаза, совсем не такие пугающие, как они запомнились вчера. Милое личико и густые, волнистые волосы. Косы расплетены и теперь прядки водопадом спадают до талии. — Ведь мы станем ближе, — Хосок закидывает руки на широкие плечи Чонгука, тесно прижимаясь и замирая напротив рта, — наши волки почуют друг друга, сольются воедино. Наши тела научатся создавать единый ритм. Это правильно, альфа, вязать омегу в первую брачную ночь, даже если за окнами день. За окнами скорее сумерки, но им обоим нет до этого дела. Хосок не ощущает того волнующего томления, как во время течки, но от касаний Чонгука к голой коже он вздрагивает. Это приятно — чувствовать простые, лишённые похоти прикосновения. Как и целоваться, немного торопливо, но теперь, без надзора сотни глаз, можно и шумно. Их дыхание смешивается, а тела притираются, создавая первую искру. — Ты уже был с омегой? — Хосок не знает, какого он ответа желает больше всего. Трепетная омежья натура жаждет услышать «нет», но рациональная сторона хочет «да». Куда приятней провести первую ночь с опытным альфой, чем с тем, кто даже не знает, как использовать член. — Я… — Чонгук заминается, но не краснеет, не оступается, когда ведёт его в сторону спальни, а просто звучит неловко. — Нет. Но я знаю, что надо делать. — Хорошо, — Хосок переводит сорвавшееся вмиг дыхание, надеясь, что у них всё пройдёт хорошо. Он знает, что когда между альфой и омегой есть чувства, то любая неопытность компенсируется желанием. Но что есть у них? Необходимость. Законы стаи. Требования главы. Они доходят до постели, куда падают одновременно. Хосок — на спину, под альфу, под его широкое, действительно массивное тело. Нет ощущения, что Чонгук казался больше из-за мехов, которые были надеты. Он действительно крупный, а ещё целеустремлённый и явно… явно хочет его? В бедро упирается потяжелевший член альфы, а в ухо звучит шумное: — Ты красив, — слова перебиваются поцелуями, который Чонгук оставляет на шее, груди, спускается к животу, — и нежен. Так вкусно пахнешь, омега. Я сделаю всё, чтобы тебе понравилось. Хосоку сложно поверить, что у них, первый раз для обоих, получится нормальным, но с каждым уверенным движением альфы, с собственническими порывами, грубыми сжатиями, от которых выгибает… верить получается всё лучше. Чонгук напирает. Его горячий рот опускается на плоский низ живота, а ладони крепко обхватывают бёдра, бесцеремонно их раздвигая. Небольшой омежий член от такого дёргается, наливаясь возбуждением, а между ягодиц становится влажно. Хосоку хочется кричать, но из рта вырывается лишь скромный всхлип, который он тут же затыкает ладонью. — Не молчи, омега, — Чонгук резво поднимается вверх, чтобы отодвинуть ладонь и оставить смазанный поцелуй на влажных губах, — если тебе приятно — показывай это. Если будет больно или неприятно — говори. Мы же должны почувствовать друг друга. Твои слова? — Мои. — Тогда давай чувствовать, — Чонгук целует его. Жарко, пылко, страстно. В том, как двигается его рот, не ощущается неопытность, что подкупает. Помогает расслабиться и позволить себе отдаться. Чонгук вылизывает его: ведёт языком вдоль линии мышц на шее, прикусывает острую ключицу. Его губы смыкаются на вставшей бусинке соска, и Хосок никогда не думал, что это может быть приятно. Он поднимает дрогнувшие ладони и зарывается в длинные волосы альфы, наматывая их на кулак. Не хочется отпускать от себя голову, которая может делать настолько хорошо. Лёгкие укусы метками рассыпаются по груди, животу, несколько застывают на линии паха. Хосок сам шире раздвигает ноги и одну закидывает Чонгуку на поясницу. Он ёрзает, скулит, прогибается и пытается подобрать для себя удобное положение. Кажется неловким действовать столь открыто, но… альфа прав. Их тела должны понять, как сочетаться. Он чувствует, как внутренняя омега покорно наклоняет голову, оголяя холку и хочет сделать так же. Но для этого надо перевернуться, встать на колени, припасть грудью к постели и, самое главное, отпустить волосы Чонгука. Хосок не хочет. Сейчас он может дёрнуть на себя, когда не хватает поцелуя над пупком или же наоборот — насильно опустить и вжать лицо в пах. Ощущение того, как его небольшой член пропадает в любопытном рту, как язык скользит вдоль ствола, а головка толкается в мягкую щёку — ни с чем не сравнить. Это приятно. До громкого стона, до сладкой дрожи, от которой кружится голова. Хосок отчаянно мычит, невольно выпуская волосы из крепкой хватки, и цепляется за меха под собой. Он комкает их, наводит неудобный беспорядок, но не может иначе. Чонгук сосёт ему. Вылизывает член, вбирая аж до горла, помогает себе ладонями, перекатывая небольшие яички и осторожно, едва заметно, проталкивает два пальца в истекающую от смазки дырку. Хосок и не заметил бы, если бы не целенаправленное давление на особенно чувствительную точку внутри, от которой его даже подкидывает на постели. — Ах! — Всё хорошо? — Чонгук торопливо выпускает член и вскидывает взволнованный взгляд на Хосока, за что получает по макушке и крайне раздражённое: — Н-не останавливайся, альфа. Приятно чувствовать то, как муж, теперь это его муж! Подчиняется. Чонгук возвращается к тому, от чего прервался, с прежним усердием. Его рот творит нечто невообразимое, как и пальцы, раздвигающие мышцы ануса. Его откровенно готовят под член и Хосок понимает, что так может и не сдержаться, кончить раньше, чем его наполнят и запечатают узлом. Но и сил на то, чтобы остановить — нет. — Ах, альфа-альфа-альфа, — Хосок словно в горячке мечется из стороны в сторону. Бёдра сковывает крупная дрожь, вынуждая поднимать таз и толкаться в жаркий рот. Он частит, путается в словах и звуках, которые всё больше скатываются в жалобный скулёж. И когда мощная волна наслаждения стекается со всего тела к паху — понимает, что вот оно. То самое, что было в самую первую течку, когда он удовлетворял себя сам. Перед глазами темнеет, в ушах стоит громкий звон, а Чонгука хочется не то оттолкнуть, не то притянуть ближе. Хосок сбивается на всхлипы, а в уголках глаз собирается влага. Это всё имеет так много смысла, сейчас, в моменте, особенно когда тело выгибается дугой, а чужой рот наполняется бесполезным семенем. Между ягодиц пульсирует так, что он понимает особенно чётко — то, что член кончил, не означает, что его нельзя вязать. Даже наоборот. — Я слышал, — Чонгук сорвано дышит, не сразу восстанавливая дыхание, — что в первый раз омегу лучше вязать после того, как она кончит. Что так… менее болезненно. — Не д-думаю, что тебе врали, — Хосок осоловело моргает, не в силах до конца осознать, что чувствует. Ему хорошо? Плохо? Нечто среднее? Альфа переворачивает его на живот, приподнимает бёдра и осторожно, крайне неторопливо пристраивает головку ко входу. И толкается. В первый момент Хосоку хочется закричать от невероятной чувствительности в этом месте. Когда там были пальцы, это не ощущалось настолько… настолько присутствующе. Сейчас же его не то, чтобы режут, но явно заполняют или даже переполняют. Хосок терпит. Он впивается зубами в меха, понимая, что несмотря на столь резкую реакцию — член всё же поднимается. И от этого становится легче. Получается дышать и даже насладиться моментом, когда Чонгук полностью оказывается в нём. Растягивающий плотное кольцо мышц член сливается воедино с его телом, как их альфа и омега. — Это так… так… так туго, мнх… — Чонгук наваливается сверху. Альфа тоже дрожит, дышит шумно и несдержанно. Потерянно. Он не пытается вбиваться, просто позволяет им обоим привыкнуть к этому положению и мягко прикусывает плечо Хосоку. Не метка, пока что ещё не метка, но очень близко к тому месту, где она должна быть. — Д-двигайся, альфа, — Хосок отпускает пропитавшуюся его слюной шерсть мехов и поворачивает голову. Его голос звучит слабо и надломлено, но в действительности ему… хорошо. — Мне приятно, альфа, ты всё делаешь правильно. Кажется, эти слова приободряют Чонгука, потому что он немного отстраняется, переставляет ноги и принимается вбиваться. Поначалу неторопливо и даже осторожно, но с каждым толчком его движения наливаются уверенностью. И Хосок рассыпается на маленькие осколки. Он даже не пытается собрать их воедино, а просто отдаётся моменту. Пропускает через себя все чувства, эмоции и яркие реакции тела, запоминая или думая, что не забудет этого как всё закончится. Во время первой течки — это возбуждение, растекающееся по телу, утомляло. От него хотелось сбежать или быстрее закончить. Сейчас же наоборот. Хосок не стремится останавливаться. У него получается подмахивать в такт движениям альфы, стонами показывать насколько ему нравится всё происходящее. И пыткой кажется то, что они должны будут закончить, расцепиться и отстраниться друг от друга. — Альфа, ах, альфа, не отпускай меня, — Хосок шарит ладонью по постели, не зная в поисках чего, но, когда Чонгук уверенно переплетает их пальцы — становится спокойней. Они, возможно, сейчас всего лишь два незнакомца, которых поженили и заставили быть вместе, но то, насколько их тела гармонично звучат вместе, позволяет верить в возможное счастливое будущее. Чонгук ускоряется, возвращается обратно к шее и несмело прихватывает холку, помечая осторожной меткой. Хосок ждёт иную. Ту, что пронзит пахучую железу и заявит права на омегу. Он даже откидывает голову вбок, чтобы дать себя укусить правильно. Так, как полагается по законам их стаи. Так, как он и не надеялся, что будет жаждать. — Пометь меня, альфа, — говорит Хосок, чуя неуместную нерешительность, — пометь и повяжи. — Твои слова для меня закон, омега, — Чонгук сначала примеряется, одновременно с этим вбившись и замерев внутри, а после — кусает. Его клыки пробивают тонкую кожу одновременно с покачиванием бёдер. Толстый член скользит внутри, пока по зубам стекает альфий секрет, пропитывая омежью пахучую железу. Хосок всегда думал, что это будет чертовски больно, но он скулит от удовольствия и кончает во второй раз, ощущая, как лоно наполняется семенем, а основание члена Чонгука раздувается от узла. Это до мурашек приятно, а в груди расцветают цветы эйфории, словно те самые деревья с розовыми лепестками, что заполоняют берега Северной стаи. Чонгук что-то говорит ему, но все слова сливаются в бесформенный шум. Хосок просто оседает на мехах, не зная, как долго он будет повязан. Может ли он уснуть? Может ли наплевать на чувства альфы и просто расслабиться? Чувствуя то, как Чонгук крепко обхватывает его со спины, утягивая в надёжные объятья — он понимает, что да. Ему можно всё. Здесь и сейчас, засыпая рядом с мужем, Хосок как никогда осознает, что находится дома. И больше всего на свете рад, что именно он пошёл по дороге, вымощенной белым камнем.