tessellate: always

Pshycotic beats, Pati Amor - Killer Shangri-lah 

      — Мы можем поговорить? — голос Минги на том конце телефонной трубки звучит до того паршиво, что Ёсана накрывает чувством вины за все совершенное как по щелчку пальцев. Хочется тут же крепко обнять, попросить прощения за случившееся в квартире, даже если встать на колени придётся. Он ведь не должен был вот так реагировать на заботу. Минги ведь не виноват, что после первого сезона, проведённого на подавителях, после новой диеты, после лета без любимых, после сложного возвращения — после всего вместе в Ёсане нехватка банального секса трансформировалась в нечто темное, грубое, пытающееся грызть зубами и мстить за собственные ошибки.       — Конечно, Минки. Давай у меня дома? — отвечает Ёсан практически сразу, быстро царапая записку для своих парней. Что-то в голове зудит противно, что лучше позвони, дождись, спроси их мнения. Это же что-то прекрасно знает, что Сан будет против, а Уён предложит сходить вместе. Потому и «встречусь с Сонхва, не теряйте, обязательно вернусь, люблю». На последнем гелевая ручка оставляет противную кляксу — Ёсан сжимает в ладони кристалл, но тот не нагревается даже.       Там, в доме, от которого он уже успел отвыкнуть, папа смотрит с легкой улыбкой, зовя на кухню пить чай. И Минги уже сидит за столом, обхватив обеими руками большую кружку, от пара которой щекочет нос жасмином.       — Решили ещё подготовиться к началу обучения? — с мягкой улыбкой спрашивает отец, и Ёсан кивает. В Минги папа Ли никогда не видел угрозы, возможно, даже себя самого — об этом Ёсан никогда с ним не разговаривал, но прекрасно замечал разницу между отношением к волку и к Сану. Может, потому что Минги никогда не смотрел так властно, заявляя свои права. Может, потому что всегда возвращал домой вовремя, а по большей части и вовсе оставался рядом, никуда не утаскивая.       Может, потому что Минги в принципе умеет понравиться?       — Я ухожу на работу, вернусь очень поздно. Оставайся на ночь, если захочешь, — кидает отец уже из прихожей, и Ёсан не уверен, для кого именно было это предложение. После того, как папы вновь воссоединились, Ли стал гораздо спокойнее и… легкомысленнее? Словно вернулся обратно в прошлое, позволив себе расслабиться и просто жить. Ёсан за отца был рад, и все же что-то внутри грызло.       Что-то, в котором от детства осталась лишь легкая дымка чая с жасмином, которая вот-вот растворится.       — Я хотел… — начинает Минги, когда в кружках едва ли больше половины, но Ёсан затыкает его тут же.       — Давай не здесь, хён. Как раньше, — и это «как раньше» сплошь в новом страхе. Слишком большие перемены, чтобы не оглянуться назад и не сомневаться. Слишком внезапное взросление, от которого уже не убежать обратно. Слишком огромная ответственность, которую он, возможно, передумал на себя брать.       — Как скажешь, одуванчик.       В комнате все так же, как и раньше. Те же стены, те же рисунки Сонхва и фотокарточки, карта с галочками, куда хотелось бы поехать, знакомый плюшевый плед и ворох мягких подушек. Даже компьютер все там же, и книжки на полках, ненужная гитара в углу — он ведь так и не научился, сколько бы Сонхва с Минги не пытались — несколько смешных игрушек и ловец снов над изголовьем.       — Помнишь, как ты раньше забирался в окно, когда мне было грустно, чтобы просто полежать рядом? — с легкой улыбкой спрашивает Ёсан в спину, что зависла перед кучей повешенных фотографий.       — Уён и его отец придумали способ, как мне избавиться от запечатления, — вместо ответа говорит Минги, все так же не повернувшись.       Что-то внутри Ёсана начинает противно зудеть.       — Избавиться от запечатления? — тихо повторяет он, не веря в услышанное.       — Чтобы больше не было волка, для которого ты пара, — слышится через какой-то противный писк, от которого Ёсан дергает головой. Прежде, чем кристалл начинает мягко согревать, он тянется руками к шнурку, снимая с себя амулет. Оставляет на столе и осторожно подходит к сгорбленной фигуре.       — Ты больше не хочешь? — произносится само собой, вопреки логике и всему, что раньше было в сознании. Все уплывает куда-то, оставляя лишь главное — очередная точка невозврата, меняющая всю жизнь. Очередной шаг прочь от прошлого в новое будущее, где все будет иначе.       — А как ты думаешь, Ё-ё, — он дёргается, будто от пощечины, когда Минги разворачивается и смотрит странно. Злобно, обиженно, грустно и все с той же извечной — вымученной — нежностью. Вот только он никогда не называл его Ё-ё. Никогда, даже когда злился. — Не нравится, когда я обращаюсь к тебе так? Это только для них, да? Как думаешь, каково мне последние несколько лет быть рядом, привязанным к тебе, и не получать ничего, кроме дружеского тепла? Как думаешь, каково знать, что ты там с ними, не только со своей сиреной, что динамила тебя столько времени, пока ты сбежать в другой город пытался, но и с другим волком?       — Я не… — только и может выдохнуть Ёсан, и впервые за все годы стоять так близко к Минги оказывается странно. Неуютно до мурашек, пугающе и внезапно нужно. Словно тот сможет встряхнуть, и все в голове разложится по полочкам, страхи отпустят и никаких проблем больше не будет.       — Ты не просил, да. Ты никогда меня ни о чем не просил, не давал надежд, я знаю, — от его дыхания привычно пахнет кофе, и Ёсан сворачивается клубком внутри, умоляя не договаривать. Не надо. Не сейчас. Он не готов. — Но я прошу тебя, одуванчик, отпусти меня.       «Нет», — хочется сказать Ёсану сразу же. «Нет, нет, нет, никогда», — вовсе не задумываясь о причинах собственной категоричности. До тех пор, пока перед глазами не оказываются собственные руки, цепляющиеся за чужие плечи. Те, на которых совсем недавно были веревки только потому, что он грозился уйти. Минги ведь всегда для него все делал. И он должен ответить тем же, обязан, только не хочет. Не хочет отпускать, не хочет оставаться без того, кому всегда можно было все рассказать, не стыдясь и не стесняясь.       Видимо, кроме этого.       — Хорошо, хён, — вовсе не «хорошо» — но мы можем сделать это так, как надо?       — Как надо? — между знакомыми бровями залегает столь редкая морщинка, от которой Ёсану ещё больше хочется передумать. Запретить уходить, привязать прямо тут, в его детской комнате, оставить, запереть, сохранить на всю жизнь то единственное прошлое, что все ещё оставалось практически неизменным.       — Раз я больше не буду одуванчиком, давай сделаем так, будто он и не мог появиться, — произносит чей-то низкий голос практически напевом, и Ёсан с трудом узнает в нем собственный. Тонет полностью в темнеющих глазах, до которых постепенно доходит осознание — не выдерживая до ответа сам же чуть привстает на цыпочки, аккуратно прижимаясь губами к чужим.       — Мы не должны, — тихо, предупреждающе просит Минги, когда Ёсан отстраняется. Недостаточно далеко, чтобы быть в безопасности. Недостаточно далеко, чтобы уйти и все закончить. Недостаточно далеко, чтобы не продолжать чувствовать кофе со сливками и ноткой мяты, в котором ему хотелось остаться ещё ненадолго.       — Я хочу, — отвечает Ёсан твёрдо, скользя руками от плечей к шее — к затылку, мягко поглаживая тёплую кожу. Приподнимается вновь на цыпочки, мажет кончиком носа по щеке, отмечая то, как напрягается под его прикосновениями тело, как прикрываются глаза, как замирает дыхание. В этом всем есть нечто новое — старое, чего он раньше не замечал. Не обращал внимания, считая ненужным, неважным, лишним. Такое очевидное. Такое простое. Вылетающее наружу едва слышимым и слишком болезненным для него самого. — Я правда тебя хочу.       — Это все еще слишком плохая идея, одуванчик, — вопреки словам, рука тянется выше бедер, пальцы коротко мажут поверх футболки, едва касаясь талии. Ёсан отстраняется, смотрит в жалобные глаза, в которых одно лишь бесконечное «отпусти меня, прошу». Незнакомое и пугающее, от чего хочется сделать все, лишь бы вычеркнуть. Зачеркнуть, забыть, никогда не возвращаться снова. Он не готов. Он не мог быть готов, сколько бы лет не прошло с того самого дня, в котором все было слишком сложным. Страшным, пришедшим невовремя, запутанным и глубоким. Запрятанным. Игнорируемым. Базовым.       — Всего один раз, — шепчет Ёсан, не слыша самого себя, заглядывая словно со стороны в темнеющий взгляд, наслаждаясь тем, как молчаливая просьба уступает место чему-то иному. — Я отпущу тебя, только… всего один раз.       Один поцелуй, — нашептывает то, что на поверхности. Еще один, чтобы только убедиться, вернуть кулон на место и возвратиться туда, где ждут и любят. Те, кому он всю жизнь вручил. Те, ради кого вернулся. Те, кого ждал так долго, мечтая и не веря, что однажды это может случиться. Отпустить наваждение, смазать, забыть, закопать, похоронить. Избавиться. Так будет лучше всем, определенно. Так надо. Им всем надо.       — Только один раз, — повторяет Ёсан перед тем, как вновь податься вверх и вперед, обхватывая губами чужую нижнюю, крепче обвивая руками, прижимаясь грудью к груди, вдыхая чужой — знакомый до звездочек перед глазами — рваный выдох.       Одну ночь, — требует то, на что он никогда не обращал внимание, когда рука все же вздрагивает, забираясь под футболку к линии позвоночника, по которой простреливает внезапным разрядом до несдерживаемого тихого стона прямо в губы.       Прежде, чем слышит чужой в ответ.       Прежде, чем целует сильнее и глубже, чем собирался.       Прежде, чем сталкивается языком с чужим, зарываясь пальцами в мягкие волосы.       Его кружит, ломает и бьет волнами о скалы — от того, насколько быстро — насколько сильно и беспощадно — что-то горячее переходит из груди в низ живота, заставляя требовать большего. Теснее, ближе, горячее, чтобы дыхание сбивалось, воздух заканчивался, лишь бы руки под тканью нажимали сильнее, прижимали крепче. Знать, что нужный. Любимый. Необходимый. Единственный.       Что-то темное зудит противно, требуя остановиться — Ёсан лишь противоречит сильнее, толкаясь языком в податливый рот, что низко вибрирует, позволяя ему все, что угодно. Заглаживает, успокаивает, любит-любит-любит. Его, только его, никого другого, так нужно, так жизненно важно, больше всего остального, стирающегося из памяти под мягким переходом чужих губ по щеке к шее. Слишком трогательно, слишком нежно, слишком заботливо, позволяя себя почувствовать фарфоровой статуэткой, что может в любой момент разбиться. Ёсан мелко дрожит губами, подставляясь, позволяя, лишь бы не кончалось. Не сейчас. Не так. Позже, все позже.       — Ближе, — шепчет он, когда теплая рука мягко направляет за поясницу, сталкивая через одежду.       — Только скажи, — слышит низкий голос, которому даже не стоит договаривать. Он знает. Он всегда знал заранее — это было так очевидно? Почему тогда раньше пряталось?       — Нет, прошу тебя, — отвечает Ёсан, носом потираясь о чужую — свою-свою-свою — яремную вену, что выступила явно на напряженной шее. Знает, что поймут. Знает, что не скажут ни слова против. Как всегда.       Всегда, что закончится раньше, чем солнце взойдет на небе.       Раньше, чем он сможет окончательно принять.       Раньше, чем поймет, что именно сделал.       Никаких завтра, никаких после, никаких потом — только сейчас, в котором он сам первый цепляется за чужую футболку, подтягивая наверх.       Минги, в самом деле, не сопротивляется. Послушно поднимает руки, чтобы после поймать одной его лицо, прижимая мягкую ладонь к щеке. Смотрит с мягкой улыбкой с такой любовью, от которой Ёсану хочется не то заплакать во весь голос, не то спрятать и никогда не отпускать. Ни к кому. Чтобы никогда — вот так — на других. Никогда с кем-то еще. Только себе, только для себя, на вечно и без времени.       — Ты такой красивый, одуванчик, — говорит с улыбкой, от чего ресницы Ёсана мелко подрагивают, и мольба вырывается коротким скулением. Прежде, чем придвинуться ближе, поцеловать вновь — размереннее, мягче. Так, как нужно было изначально. Словно впервые. Словно узнавая заново, прощупывая границы, отвлекаясь от всего низменного, сосредотачиваясь на том глубоком, что давно было внутри.       На том, что мягко избавляет от одежды обоих — по очереди, разрывая мягкие поцелуи слишком надолго, чтобы вновь притягиваться, мягко проходясь пальцами по телу. Так, будто, в самом деле, не было всех этих лет, лишь прошлое, в котором все впервые. Мягкое, теплое, уютное, щемящее нежностью и столько откровенной любовью.       — Я люблю тебя, — нашептывает голос, когда его мягко опускают на кровать, бережно придерживая крепкими руками. Когда поцелуи покрывают каждый сантиметр груди, спрятав волчьи клыки подальше. Когда губы не касаются мягко — скользят, лишь изредка сменяясь теплым языком, шевелясь в бесслышном шепоте. Ёсану и не нужно слышать. Он знает.       Чувствует, когда губы прижимаются мягко ко внутренней поверхности бедра. Когда возвращаются обратно, вновь и вновь мягко оглаживая шею. Когда глаза напротив улыбаются нежностью, от которой завыть хочется во весь голос. Не завыть — запеть. Стереть все вокруг и никогда не возвращаться в реальность, полностью исчезнув в кофейном запахе и чужой — до жизни нужной — любви, которой он не смеет не верить.       — Я могу… — предлагает Минги, и Ёсан тут же резко качает головой, снова обвивая за шею, притягивая ближе к себе.       — Не надо, я хочу, — отвечает в открытые губы, что тут же улыбаются столь ласково, что Ёсан не удерживается от очередного короткого поцелуя.       Прежде, чем его бережно поглаживают.       Прежде, чем чужое дыхание скользит по коже следом за мягким языком.       Прежде, чем сильные крепкие руки мягко заставляют сгибать ноги в коленях, разводя в стороны.       Ёсан готов к чему угодно — к тому, что было ни раз, только с другими (что-то внутри, все еще скребущееся, стучится во всю силу, требуя обратить внимание и послушать, но он лишь отмахивается, запирая подальше) — и никогда вот так. Никогда вот так открыто, нисколько не стесняясь, поддаваясь под чужой уверенностью, сдавленно выдыхая от первого прикосновения между ягодиц, пока руки сгибают в пояснице — поднимая и открывая. Не стыдно. Не страшно. Чертовски мало под невесомыми первыми прикосновениями, в которых явно больше наблюдательности, чем открытого порыва.       — Пожалуйста, — вырывается между хныканьем, когда этого становится недостаточно. И срывается стоном в собственную ладонь, когда становится больше. Горячее. Сильнее. Напористо, неотвратимо, с пальцами на ягодицах, что придвигают ближе и не позволяют отстраниться. С током, что разносится по позвоночнику, вынуждая мелко умолять, — Пожалуйста, хён, пожалуйста.       Язык. Пальцы — медленно, трепетно, тут же зализывая, растягивающие, бережные, горячие, правильные, заставляющие скулить и сжимать одеяло обеими руками. Ёсану кажется, что он все-таки умер. Умер, расплавился, изничтожился, исчез навечно. Потерялся там, где времени нет, лишь чувство слишком сильное, ненасытное, дорвавшееся и берущее свое. Недостаточно. Ближе, больше, теснее, полностью. Внутрь. Под кожу.       Он пытается найти нужное слово, чтобы позвать и окликнуть — Минги отвлекается раньше, вновь возвращаясь наверх, целуя глубоко, оглаживая кончиком языка по небу       — Ёсан лишь крепко впивается пальцами в широкие пальцы, когда его заполняют одним плавным неотвратимым движением, низко и громко выстанывая в поцелуй. Слишком много. Слишком непривычно.       Слишком правильно, слишком нужно, слишком просто.       Слишком.       Всего слишком.       — Не только… — слышится на ухо после первого мягкого толчка.       — Не говори, — рвется ответом.       Ёсан знает.       Этот Ёсан знает.       Не сейчас.       Никогда.       Это ведь только на один раз.       Движения слишком нежные — до желания все же переспросить то, что и так понятно. Услышать, сломать все остальное, остаться и никогда не думать о другом. Не так. Нельзя. Не нужно.       Всем будет лучше, если это останется здесь.       Это слишком правильно — до зудящего внутри. Слишком нежно и мягко, качая на волнах ласковых движений, вновь напоминая — только один раз. Не так. Не так.       — Не так, — вторит Ёсан, мягко поглаживая по щеке прежде, чем вновь поцеловать, не обращая внимание на давящее сердце. Ему нужно больше. Все и сразу, если завтра уже не наступит. — Пожалуйста.       Минги замирает послушно, точно так же не требуя объяснений — позволяет отодвинуться и перевернуться на живот, накрывая собой сверху, подтягивая за талию прежде, чем вновь заполнить собой до очередного стона, сдавленного подушкой. Прежде, чем начать двигаться размашистее, вдавливая, закрывая, унося, забирая.       — Сильнее, — не просит — требует Ёсан, подаваясь назад, подставляясь, расползаясь коленями по трескающемуся постельному. Насаживается самостоятельно, подаваясь назад, смаргивая непрошенные слезы.       Один раз.       Больше никогда.       Никогда больше, лишь один раз.       — Сделай это, — всхлипывает он в подушку, упираясь лбом и царапая заведенной за спину рукой крепкое бедро. Зная, что его поймут даже так — прежде, чем кончить с тихим хрипом, когда зубы смыкаются на загривке, прежде, чем по позвоночнику мурашками проходится низкий рык.