бессилие напоминает смерть.

ньют много думал о том, какое чувство из тех, что он испытывал, было самым худшим. злость на «создателей», поместивших его в лабиринт, или на галли, несущего очередной раздражающий бред? страх гриверов, скрывающихся за высоченными стенами или ужас от мыслей о том, что он может больше никогда не проснуться? тоска по утерянным воспоминаниям и беззаботной жизни, имеющей право на счастливую юность? отчаяние от осознания того, что они, на самом деле, скорее всего никогда не выберутся из глэйда, навсегда оставшись в заточении? в разные периоды его жизни какие-то из этих пунктов становились более или менее оправданными, и ньют всё никак не мог выбрать, что же было абсолютом, безусловным апогеем его негативных эмоций. а потом минхо с алби остались в лабиринте, потом к ним кинулся томас, потом сдвинулись огромные стены, и ньют понял, что наконец нашёл худшее из чувств, но едва ли был этому рад. бессилие. он не мог ничего сделать, не мог никак повлиять на то, что происходит там, в лабиринте. не мог узнать, живы ли парни, продолжают ли они бежать, больно ли им когда гриверы разрывают их тела на части. это был урок беспомощности, который он не хотел получать. он не мог перестать думать, не мог перестать бояться и (ненавидя себя за слабость, но не имея возможности остановиться) не мог перестать плакать. тихо, беззвучно, вдали от всех, отчаянно. к нему не подходили другие глэйдеры — сами огорошенные произошедшим, они все до единого думали лишь о том, кого утром посылать за телами, но никто не мог сказать этого вслух. наполненный немой скорбью и тихими, глухими от тоски разговорами глэйд казался ньюту гробом с открытой крышкой. вымотанное безудержным волнением и усталостью тело от перегрузки отказывалось засыпать, поэтому ньют до боли в глазах всматривался в закрытые стены. лабиринт двигался — он слышал скрежет, он чувствовал грохочущие вибрации земли. когда сквозь привычный безжизненный шум ему послышался чей-то крик, ньют чуть не сошёл с ума. далёкий и еле уловимый, похожий на дрянную проделку сознания, а не на реальность, короткий вопль, хозяина которого невозможно было угадать, засел в черепной коробке и убивал в ньюте все остатки светлого и живого. он вдруг понял, что не знает, как будет жить, если парни не вернутся. алби, кажется, был ужален — значит ему точно конец, но ньют и так знал, что алби не доберётся до свободы из лабиринта — ему почему-то совершенно не хотелось жить где-либо, кроме глэйда, и ньют, пусть и не понимал, но принимал его выбор, поэтому ноющая боль в сердце едва ли была сильно связана с главой кучки запертых в аду мальчишек. от мысли, что там находился томас — совсем зелёный, чайник, новичок — было почему-то страшнее. томас только появился, он не знал ничего ни о себе, ни о жизни (если существование в глэйде можно было так назвать), но по какой-то причине так яро рвался в бегуны, к поиску выхода, что ньют невольно проникся к нему светлым чувством тепла и глупым проблеском веры, что, может, у томаса получится найти путь на свободу. теперь не получится. от этого душа ощутимо похрустывала разбитой надеждой. но хуже всего было не это. одна мысль, одна лишь короткая, секундная мысль о том, что в лабиринте остался минхо, убивала ньюта. минхо, его минхо, самый близкий человек, единственная крепкая опора в крошащемся от основания мире, первое и последнее существо на планете, знавшее истинную причину его хромоты, человек, без которого ньют бы давно погиб, который был для него всем с самого начала воспоминаний, его первая.. ньют зажмурился и тяжело задышал, стараясь не скатиться в истерику. глаза уже давно жгло от соли, и сейчас держать их открытыми стало совсем невыносимо. бессилие выворачивало его, отравляло кровь, доводило до безумия. он так хотел, чтобы сознание подвело его, отключилось хоть на несколько минут, но поганая стрессоустойчивость и привычка работать на износ не давали даже крохотной надежды на забытье. он плохо помнил, как прожил ночь, погребённый в собственноручной могиле ожиданий и беспомощности. когда утром начали открываться стены, ньют стоял ровно перед ними, еле дыша, чуть ли не бросаясь в слишком медленно расходящиеся двери. сердце, готовое проломить грудную клетку нетерпением, рухнуло с дробящим кости треском, когда ньют увидел абсолютно пустой коридор. ни намёка на жизнь, только высокий бездушный бетон и плющ, будто издёвкой обнимающий стены ада, делающий его похожим на что-то хоть немного миролюбивое. сознание отказывалось принимать реальность происходящего. ньюта словно оглушило. он понимал, что ему плохо, что ему больно, но не чувствовал этого. мир треснул, и ньют просто.. сломался. он ещё не понимал этого, но сейчас то, за что он держался все три года своей осознанной жизни, попросту погибло. оставался лишь вопросом времени тот момент, когда умрёт и сам ньют. он пошёл прочь. кажется, сказал что-то невыразимо грустному чаку — неосознанно, привычно, как ответственный взрослый, пытающийся поддержать ребёнка. он шёл, еле переставляя ноги, чувствуя, как хромота становится всё сильнее — у него не было сил контролировать ровность походки. он вдруг понял, что идёт умирать. за ножом или на небольшую высотку в центре глэйда (иронично, что в прошлый раз высота не избавила его от бремени жизни), или ещё куда-то. почему-то не было страшно — было пусто. сейчас казалось даже смешным то, что только вчера он думал, что мир не сможет навредить ему сильнее, чем уже навредил. ньют бы даже посмеялся над своей глупостью, если бы мог сделать со своим телом хоть что-то, кроме абсолютно автопилотных шагов в костяные руки явно давно заждавшейся его смерти. вскрик чака вдруг заставил его остановиться. ньют даже не понял сперва, в чём дело. развернулся, хмурясь, почти злясь на то, что его опять заставляют откладывать неизбежное. чак смотрел на него горящим, почти лихорадочным взглядом, указывая пухлой ладошкой куда-то в лабиринт. ньют всё ещё заторможено перевёл глаза на двери. зрачки сузились, веки распахнулись, грудную клетку почти пробило насквозь резким вдохом. минхо. томас. алби. ньют рванулся с места, почти ломая ноги, не видя и не слыша ничего вокруг. живые. все. здесь. он добежал до них только к моменту, когда томас с минхо сгрузили бессознательного алби с плеч на землю. другие глэйдеры тоже принеслись, обступили их, стали заваливать вопросами. ньют, игнорируя всех и вся, налетел на минхо — тот еле удержался на ногах — и сжал его в руках так крепко, что у бегуна затрещали кости. минхо крепко обнял его в ответ, прижимая к себе. ньют услышал его судорожный, полный отпускаемого напряжения вздох. глаза снова заслезились — ньют рефлекторно принялся гасить солёные капли, чтобы не показаться парням хрупкой девчонкой. минхо уткнулся лбом ему в плечо, явно зажмурился, с абсолютным нежеланием тихо выдохнул: — ньют, слишком много глаз. ньют и сам это понимал, но всё его существо протестовало разумности. ему казалось, что если он отпустит минхо, тот распадётся иллюзией, исчезнет, пропадёт, и ньют снова останется один в боли, бессилии и отчаянии. — мне плевать, — так же тихо шепнул он. и, не способный сдержать ужасающую правду. — я думал, ты умер. минхо ощутимо вздрогнул в его руках, чуть извернулся, стараясь максимально незаметно прижаться губами к плечу ньюта. юноша в ответ на это тихо всхлипнул и бросил остаток сил на то, чтобы не разреветься прямо сейчас. — всё хорошо, — сильнее понижая голос пообещал минхо. — ньют, я здесь, всё хорошо, слышишь? к ньюту постепенно вернулась разумность, и он кивнул, таки отпуская минхо. проигнорировал косые взгляды и ни на шаг не отходил от него, пока минхо с томасом в два голоса пересказывали ночь в лабиринте. ньют едва ли слушал. он с трудом дышал, постепенно понимая, что всё закончилось, что минхо — его минхо — жив, что он здесь, что смерть на этот раз ошиблась и не забрала ни одного из них. за пару минут он несколько десятков раз останавливал себя, чтобы не коснуться минхо, не убедиться лишний раз, что происходящее — не плод его воспалённого горем и страхом воображения. парни закончили рассказывать, медики занялись алби — томас с минхо почти синхронно от них отмахнулись, мол не ранены вообще, лучше делайте своё дело. ньют, внаглую пользуясь моментом, аккуратно взял минхо за руку — тот бесстрашно сжал ладонь в ответ — и потащил его прочь с поляны, в лес. кто-то окликнул их — уинстон, кажется, — но ньют даже не повернул головы, рявкнув удивительно ровным и громким тоном: — потом. — ньют, но мы должны.. — точно уинстон. — потом, я сказал! — чуть ли не зарычал ньют, лишь частично понимая, что ведёт себя неадекватно. но ему и сейчас было плевать — минхо, крепко держащий его руку, понимающе и успокаивающе огладил большим пальцем его костяшки. ньют без сомнений нырнул в рощу, утаскивая минхо всё дальше от любопытных взглядов. когда лес совсем погустел и оброс ямками и пригорками, ньют наконец сбавил темп. бегло огляделся вокруг, с немалым удовольствием обнаружив полное отсутствие людей, повернул голову к минхо и, не заметив оказавшейся под ногами ямы, успешно в неё полетел, с негромким вскриком утаскивая парня за собой. благодаря хорошие рефлексы за сам факт их существования, ньют успел перевернуться в воздухе и достаточно мягко приземлился на землю спиной — благо, яма была не слишком глубокой, но воздух из лёгких ему всё равно выбило. минхо грохнулся следом, еле успев выставить руки по бокам от груди ньюта, и теперь нависал над ним, тяжело дыша. быстро оценив обстановку и убедившись, что любой нежелательный гость увидит их, только если подойдёт вплотную — перед ямой как раз был небольшой холмик, так что в лежачем положении заметить их было почти нереально, — ньют обхватил минхо руками за плечи и ногами за талию, вынуждая того разлечься у себя на постепенно наполняющейся кислородом груди. минхо, ещё секунду соображая, что происходит, наконец понял, что находится в безопасности, и расслабился, как мог, сгребая ньюта в ответные объятия. ньют зажмурился, вжимаясь в горячее и всё ещё влажное от бега тело, ткнулся носом минхо в макушку и жадно, глубоко, не скрываясь задышал. запах пота был сильным, но настолько привычным в глэйде, что ньют не обратил на него внимания и вдохнул ещё глубже, заполняя чуть повреждённые падением лёгкие до отказа природным запахом минхо. минхо пах свежей хвойной древесиной, старыми книгами и совсем неуловимо, где-то у сонной артерии — морской солью. бред, казалось бы, поскольку они находились в лесу, и всё древесное, по логике, должно было окружать их, но ньют точно знал, что именно эти ароматы принадлежали минхо. на тело навалилось оцепенение такой силы, что, кажется, раздавило ньюта, размазав его по земле. чувствуя, как бьётся сердце минхо недалеко от его собственного, ньют был уверен, что старший был послан ему не «создателями», а чем-то светлым, почти что судьбоносным — столько тепла и необходимости было втиснуто в этого человека. ньют позволил себе сентиментально подумать, что любит минхо. — как ты? — тихо спросил ньют, осторожно соскальзывая одной рукой с его плеч и зарываясь пальцами в недлинные тёмные волосы. всё ещё безудержно хотелось плакать, но ньют не позволял себе даже думать об этом. минхо подался под касание, глубоко вдохнул. ньют заранее приготовился услышать что-то, что расцарапает его сердце. — в порядке, — наконец отозвался минхо. — сейчас — в порядке. ньют, собрав воедино всю свою осторожность, очень аккуратно, будто мимоходом спросил: — а тогда? минхо чуть напрягся всем телом, шумно втянул воздух носом. сжал ньюта в руках чуть крепче — ладони ощутимо треморились — и тихо зашептал, силой выдавливая из себя каждое слово: — страшно. ночью.. ночью в лабиринте ничего не видно, знаешь. привыкаешь постепенно, но.. — он чуть запнулся и нервно сглотнул. ньют коротко прижался губами к его макушке, стараясь заземлить. вдруг минхо зажмурился и начал буквально тараторить, почти захлёбываться словами, стремительно и неизбежно скатываясь в нервный срыв. — гриверы, они.. у них прожектора есть. где-то в лапах, такие яркие. светят в глаза, и ты слепнешь. я в стены ни разу до этого не впечатывался, а сейчас каждый угол собрал. они ещё.. ещё.. минхо судорожно вдохнул, продолжил в том же темпе, не замечая, что его трясёт. — столько рук.. лап.. множество. и они кричат. кричат, ньют! и они быстрые, блять, такие быстрые, я не знаю, как мы сбежали.. томас, шенк долбанутый, он спасал алби, а я.. я сбежал, как трус, как мразь, я.. если бы не томас, я бы сейчас.. ньют резко обхватил ладонями его лицо, рывком поднял, заставляя посмотреть себе в глаза. минхо был.. в ужасе. ньют впервые его таким видел. под веками снова начало печь, и он быстро проморгался, чтобы не заплакать. он был нужен минхо, здесь, сейчас. он должен был быть сильным для него. даже если это было невыносимо сложно. — тише. минхо, тише, ты не там, слышишь? ты в глэйде, ты в безопасности, минхо, — ньют очень старался говорить так, чтобы голос не дрожал, но справлялся не слишком хорошо. — ты в порядке, томас в порядке, алби в порядке, вы живы, все живы. тебя никто не тронет здесь, тут нет гриверов, минхо, ты в безопасности. ты.. ты со мной, минхо. я рядом. голос надломился на последней фразе и ньют умолк, стараясь проглотить вставший в горле ком. ресницы намокли — он чувствовал, что ещё немного, ещё чуть-чуть, и он заплачет, но ему было нельзя. только не сейчас, сейчас он должен держаться, сейчас нужно успокоить минхо, привести его в чувства и никогда-никогда не выпускать из объятий. он тихо всхлипнул, надеясь, что минхо не услышит, и уже хотел продолжить, но юноша не дал ему такой возможности. минхо дёрнул головой, не вырываясь из хватки, но стараясь прийти в себя, и посмотрел на ньюта вполне осознанным, но остаточно испуганным взглядом. сразу испугался чуть сильнее — видимо, понял, как выглядел со стороны. ньют увидел, как сквозь его радужку начинает проклёвываться вина, и мгновенно усилил хватку на чуть пухловатых щеках. — всё в порядке, — повторил он с куда большей уверенностью, чем была в нём. — ты здесь, всё хорошо. — прости, — всё равно извинился минхо. прикрыл глаза, доверительно подался под прикосновения ладоней. ньют увидел собирающуюся влагу на его ресницах. — прости, я не хотел, просто.. чёрт.. — я понимаю, — шепнул ньют, хотя прекрасно знал, что понять его целиком и полностью не сможет. минхо тоже это знал, но не сказал ничего против. он вдруг зажмурился — ньют напрягся, ожидая новой волны истеричного приступа, но минхо не начал вновь нести судорожный бред. ньюту, правда, от этого легче вовсе не стало, потому что минхо, медленно упав лбом ему в грудь, тихо, почти беззвучно заплакал. мир был готов вновь пойти трещинами, но почему-то устоял. ньют не знал, что ему делать — он впервые видел слёзы минхо, — но чисто интуитивно попробовал успокоить. большие пальцы заскользили по щекам, стирая мокрые солёные дорожки, губы сами зашептали какие-то ласковые глупости и обещания счастливого конца для них всех. ньют чувствовал себя так, словно держит в руках всю жизнь минхо, словно ему доверено самое ценное, что только может существовать в мире, словно он был рождён для того, чтобы быть рядом, поддерживать его, самому заземляться им. против воли ощущая, как расцветает тепло где-то в грудной клетке, ньют не сдержал порыва — он обрушил на волосы минхо (единственное место, куда мог дотянуться сейчас) десятки лёгких, секундных поцелуев. тот подался им навстречу, вдруг напоминая ньюту огромного урчащего уличного кота, впервые подобранного не живодёром, а добрым хозяином. коэффициент важности и нужности, которым минхо наделял ньюта, едва ли мог описываться словами, но заставлял юношу ощущать себя таким значимым, каким он не был никогда в жизни. ньют не чувствовал, что заслуживает этого. чуть отпустив контроль над собой, он позволил паре слезинок скатиться и по своим щекам, но это были скорее слёзы облегчения, чем скорби. не скоро, но минхо перестал плакать — прекратил дрожать, в своём собственном, плохо осознаваемом порыве прижался губами к ключицам ньюта, благодаря за всё, что тот для него делал. ньюту вновь пришлось призвать все свои моральные силы, чтобы не залить слезами глэйд. в попытке устаканить шатающуюся психику, он очередной раз глубоко вдохнул, и по рецепторам внезапно дало не только родным хвойно-солёным запахом, но и металлическим шлейфом. — ты ранен? — тут же выпалил ньют, беспокойно начиная шарить руками по тем частям тела минхо, до которых мог достать. минхо быстро, но аккуратно перехватил его лихорадочные конечности, сжал запястья пальцами и абсолютно ему несвойственно поцеловал тыльную сторону обеих ладоней. ньют, поражённый и, признаться честно, невольно очарованный, оперативно утих. — я в порядке, — заверил его минхо. чуть приподнялся, задрал короткий рукав футболки, оголяя плечо. ньют сглотнул вязкую горечь и остаточный страх — глубокий рваный порез тянулся почти от самых ключиц, чуть-чуть не доходя до локтя. — видишь? мелкая царапина. ньют не ответил. аккуратно высвободил руки, осторожно потянулся дрожащими пальцами к ране. кровь уже застыла, стянула кожу коркой, но где-то в середине чуть открылась — видимо, минхо достаточно активно дёргался. ньют вздрогнул, когда от еле ощутимого прикосновения пальцы вымазались в красном, обеспокоенно посмотрел на минхо. — болит? — глупый вопрос, но ньют не мог не спросить. минхо ожидаемо покачал головой и попробовал ободряюще улыбнуться, но гримаса вышла скорее жалобной — с опухшими-то глазами и красным носом. — потом к медикам заскочу, замотают, — поняв, что не убедит ньюта, отмахнулся минхо. — ничего такого. ты сам как? ньют вдруг застопорился. он.. а как он? ещё пару часов назад он был разбит и сломлен настолько, что был готов умереть. он думал, что смысл его жизни остался там, в лабиринте, без дыхания и биения сердца. он.. чёрт, он ведь уже шёл туда, к смерти, повторять старую ошибку, хотя поклялся минхо больше никогда не пытаться навредить себе. самоненависть и отвращение хлестанули его сознание жгучей, очень болезненной пощёчиной, и он не успел спрятать эмоции. минхо мгновенно переменился в лице. — ньют? ньюту захотелось спрятаться от его голоса, от интонаций в нём. он был трусом, да, он знал это, он нарушал обещания, он был слабым, он.. да он даже бегуном больше быть не мог, и всё из-за своей глупости и импульсивности. сил посмотреть минхо в глаза не было. ньют чувствовал, как напрягается его тело, как начинают играть желваки на лице, чувствовал его нарастающую злость и ничего не мог с этим поделать. он был идиотом, он мог только оправдываться, он.. он не заслуживал минхо. совсем. ньют тянул его на дно, туда же, где находился сам, и это было несправедливо, но он уже не мог иначе. больно и эгоистично, но он не мог даже думать о том, чтобы отказаться от минхо или отпустить — это было выше его сил. — ньют, — ещё раз позвал минхо. на удивление, его голос не казался злым, скорее.. волнующимся? ньют понял, что надламывается, что не выдерживает его сочувствия и понимания. он принялся кусать внутренние стороны щёк, лишь бы не дать волю жалким слезам, но это плохо помогало — глазные яблоки медленно и неизбежно наполнялись влагой. его скручивало срывом — сдающие нервы звонко трещали, а контроль над собой всё продолжал и продолжал утекать из крепко стиснутых пальцев. — ньют.. — минхо почти умолял. ньют, в жизни не слышавший столь осторожного и просящего тона в исполнении минхо, сломался окончательно и, резко спрятав мокнущее от соли лицо в его плече, сбито зашептал: — я думал, что потерял тебя, — минхо ощутимо вздрогнул, но не перебил, не отстранился, и только за это ньют уже был благодарен ему до сумасшествия. — я.. я не знал, что с тобой, где ты, я не.. я думал, что ты мёртв, что всё, это конец, я.. блять, минхо, я до сих пор не верю, что ты жив. я так.. так боюсь потерять тебя. минхо уложил ладонь ему на затылок, путаясь пальцами в светлых волосах, прижал его ближе, позволяя цепляться за себя, и тихо, нешуточно напряжённо спросил: — ты.. делал что-то?.. — нет, — тут же перебил его ньют, внутренне содрогнувшись от мысли о том, что было бы, если бы минхо вернулся чуть позже. — нет, но.. я хотел, но нет. прости.. минхо извернул шею, поцеловал его в висок, стараясь заземлить. ньют и сам пытался вернуться из прогрессирующей истерики, но перегруженный эмоциями, усталостью и недосыпом мозг отчаянно отказывался ему подчиняться. — ньют, спокойней, — принялся уговаривать минхо. — ты не сделал ничего непоправимого, всё, ты в норме, я тоже, успокойся. ньют с трудом задышал, еле сглатывая воздух, прокусил до крови себе нижнюю губу и постарался сосредоточиться на тепле и близости чужого тела. вот ладонь минхо в его волосах, вот вторая на талии, его дыхание около уха, бьющееся сердце недалеко от собственного, его вес на торсе. надеясь, что хаос внутри постепенно уравнивается, ньют осмелился посмотреть на минхо. тот, подхватив его взгляд, чуть нахмурился, но всё равно попытался улыбнулся — вышло криво и едва ли искренне. ньюта опять придушило чувство вины. — прости, — он едва дышал — одним махом вернувшиеся эмоции перекрыли доступ к кислороду. — минхо, прости меня.. не обращая внимания на мольбу в его глазах, минхо сильнее сжал пальцы, почти болезненно оттягивая светлые волосы, крепче упёрся коленями в землю и, высвободив вторую руку, накрыл ладонью рот ньюта. тот даже не попробовал вырываться. — дыши, — приказал минхо. — дыши, я сказал. ньют ухватился обеими руками за его предплечье, не пытаясь высвободиться, но находя опору. судорожно втянул воздух носом, выдохнул, снова вдохнул. видя сосредоточенное лицо минхо, внезапно почувствовал себя в безопасности, подумал, что это эгоистично, и закрыл глаза, медленно, с огромным трудом успокаиваясь. последние слёзы прочертили кривой путь по вискам и скрылись в волосах. только убедившись, что ньют максимально адекватен, минхо отпустил его. неяркий красный след от его ладони остался у ньюта на лице, и минхо, ощутив укол вины, огладил пальцами его щёки. ньют подался вперёд, ближе к нему, ткнулся лбом в лоб. — извини. слишком много всего, я не хотел так эмоционировать, — на удивление ровным тоном сказал он. минхо ощутимо облегчённо выдохнул. опустил веки, непривычно нежно потёрся носом о нос. у ньюта задрожали ресницы. — ничего. я тоже расклеился, — минхо криво усмехнулся. — сумасшествие какое-то. ньют согласно промычал в ответ. обнял его руками за плечи, заглянул в открывшиеся глаза. — я могу быть идиотом, — доверительно поделился он, сомневаясь, что стоит вести себя так сентиментально, но решил, что в случае чего спишет всё на остатки эмоционального отката. — но я не думаю, что вынесу разгребать всё это без тебя. минхо вздёрнул бровь в лёгком удивлении, а потом очень привычно и знакомо, очень-очень гнустливо ухмыльнулся. — неженка. ньют невольно улыбнулся. минхо частенько звал его так, но только наедине, без посторонних ушей. а сейчас издёвка прозвучала даже как-то нежно, и ньют нагло счёл это за комплимент. — дикарь, — не менее привычно отбил ньют, с немалой радостью замечая, что минхо тоже улыбнулся, и в этот раз искренне. недолгое молчание было на удивление спокойным — они выплеснули все страхи и боль, накопившиеся за, наверное, не только последние сутки, но и за три года безумно тяжёлой жизни. взгляд минхо сполз на его губы, и ньют знакомо ощутил, как зачастило сердце. сколько бы минхо не целовал его — или даже просто намекал на поцелуи, — ньют каждый раз чувствовал такое же приятно-острое волнение, как и в первый раз. тот день в картографической, во времена, когда он ещё был бегуном, был одним из немногих, которые ньют без сомнений мог приписать к счастливым. он тихонько сглотнул, еле как удерживаясь от желания облизать пересохшие губы, и подался навстречу, когда минхо склонился к нему. минхо целовал привычно-грубовато, подхватывая зубами и задавливая инициативой, но ньюту нравилось. он с готовностью поддавался, вёлся на все, даже самые крохотные провокации, пускал его глубже, капитулировал перед его напором. сейчас, когда минхо коснулся языком его верхней губы, ньют с шумным выдохом приоткрыл рот и запустил пальцы ему в волосы. минхо целовал знакомо-пылко, но сейчас им руководило не возбуждение, а звенящая, безумно сильная потребность оказаться ближе, почувствовать себя в покое, в безопасности, нужным и важным. ньют понимал его. ньют мог дать это ему. он закинул ноги минхо на талию, мягко надавил, вынуждая притиснуться к себе всем телом, сам прогнулся в спине, вжимаясь в него, и с удовольствием услышал, как минхо выдыхает, получая то, что никогда бы не попросил вслух. ньют думал, что мог бы целовать его вечность, но сейчас они оба были слишком измотаны. минхо постепенно сбавил напор, напоследок легонько прикусил ньюту нижнюю губу — будто клеймя невидимой меткой — и сполз чуть ниже, укладывая голову ему на грудь. ньют тут же принялся перебирать его волосы, зная прекрасно, что старшему это очень нравится, но он ни за что об этом не скажет. — спасибо, — вдруг негромко сказал минхо, умиротворённо закрывая глаза. ньюта прошибло нежными мурашками. лёгкая улыбка наползла на губы, в груди ласково потеплело. он, позволяя себе куда больше вольности в проявлении эмоций, чем обычно, коротко поцеловал его в макушку и выдохнул тихое: — тебе тоже, — подумал секунду и на грани слышимости добавил. — за всё. минхо притворно фыркнул: — неженка. ньют услышал улыбку в его голосе, расцвел в душе и нежно шепнул в ответ: — дикарь. минхо улыбнулся так явно, что ньют почувствовал его движение грудной клеткой. что-то очень похожее на счастье скрутило ему внутренности, и ньют, монотонно гладя засыпающего минхо по голове, наконец почувствовал себя в порядке. минхо уснул, даже не думая разжимать объятий, а ньют провалиться в сон не смог — он всё ещё убеждал себя, что минхо реален, что он рядом, и не мог от него оторваться, пользуясь тем, что старший спит, и вымещая на нём всю свою оставшуюся нежность. хруст ветки в паре метров от них заставил ньюта распрощаться разом с половиной оставшихся нервных клеток. он панически дёрнул голову в сторону, неосознанно прикрывая ладонями минхо, будто кто-то мог прямо сейчас напасть на него. — стой, стой, подожди, — судорожным шёпотом затараторил томас. — я ничего плохого не хочу, правда, клянусь. ньют, от резкого всплеска адреналина дыша слишком громко, постарался притихнуть, чтобы раньше нужного ненароком не разбудить минхо, и настороженно уставился новичку в глаза, ни капли не доверяя его словам. какая-то часть его считала, что томас действительно не навредит, но три года в глэйде приучили ньюта не доверять ничему, пока он лично не уверится, что опасности нет. томас, до этого замерший и сам испугавшийся, аккуратно поставил на землю две плошки и, не поднимаясь с корточек, поднял руки в обезоруженном жесте. ньют непонимающе нахмурился. томас, сглотнув, тихо заговорил, тоже стараясь не будить главного бегуна, чем сразу же заработал несколько солидных баллов уважения в глазах ньюта (а томас в его восприятии и так уже был чертовски уважаем — ещё с того момента, как новичок бросился за минхо и алби в лабиринт, понятия не имея, что за ужас ждёт его там). — расслабься, я ничего такого, честно, — попытался заверить его томас. ньют чуть посветлел лицом, не чувствуя лжи в его словах, но расслабиться не мог чисто физически. — парни искали вас, но я наплёл, что вы заняты чем-то, особенности лабиринта обсуждаете, бред какой-то, в общем. извини, лучше на ходу не придумал. ощущая, как разглаживаются хмурые морщины на собственном лице, ньют чуть успокоился и просто молча слушал. томас, воодушевлённый тем, что его не пытаются убить, продолжил: — минхо ничего не ел со вчерашнего дня, да и ты, наверное, тоже, поэтому вот, не мишлен, но фрайпан старался, — он указал на притащенные тарелки, от которых даже пар ещё валил, и ньют вдруг проникся к томасу такой яркой благодарностью, что быть настороженным и дальше у него не получилось. — спасибо, — искренне поблагодарил он, и новичок прямо на глазах сбросил с себя скованность, с улыбкой пододвинув плошки поближе, чтобы ньют мог до них дотянуться. вид минхо, разлёгшегося у ньюта на животе, его, казалось, ничуть не отталкивал, хоть и немного смущал, будто томас стал невольным свидетелем чего-то слишком личного — что, в целом, было недалеко от правды, но ньют почему-то не ощущал желания принять хоть чуть-чуть более приемлемую позу. перед следующей фразой томас неловко замялся, но всё-таки выдавил: — я.. я видел вас, — былое спокойствие махом слетело с ньюта, но ненадолго — томас сразу пояснил. — я ничего никому не расскажу, если что, не парься об этом. вообще, вас там потеряли, поэтому будьте осторожнее, хотя тут хрен заметишь, если впритык не подойти. я могила, правда, ничего никому. ньют благодарно кивнул, хоть и на подкорке продолжал переживать — но томас выглядел таким искренним, что всерьёз напрягаться не приходилось. — я послежу, чтобы никто рядом не шастал, — вдруг пообещал томас. ньют застопорился, широко распахнув глаза. томас спокойно, будто в его обещании не было ничего удивительного, добил его простым и ровным: — ты ему нужен. лабиринт.. ну, ты понимаешь. думаю, ты единственный, кто может помочь ему, — он кивнул на минхо, что продолжал тихонько сопеть у ньюта на груди. всегда чутко спящий, сейчас он был почти что в отключке, в экстренном порядке восстанавливая потерянные за сутки силы. — но только до утра, ладно? я потом шенков не удержу. ньют внезапно почувствовал столько всего разом — благодарность, признательность, радость, почти что очарованность, — что смог только ещё раз кивнуть, и чуть осипшим от эмоций голосом шепнул: — спасибо. томми, правда, спасибо. томас широко, как бывает только у совсем зелёных новичков, улыбнулся и качнул головой, словно говоря «я ничего такого не сделал». ньют же чувствовал, что томас резко и неизбежно становится для его одним из самых близких людей, пусть они и были знакомы от силы пару дней. новичок томас поднялся на ноги, коротко улыбнулся ему напоследок и тихонько пошёл прочь, оставляя ньюта наедине с кучей мыслей и ощущений, и, разумеется, с минхо, что так и не пошевелился за время их разговора. ещё несколько секунд понаблюдав за тем, как спина томаса скрывается из виду, ньют прижал минхо чуть ближе к себе, справляясь с острым приступом неясной радости. сейчас ему казалось, что мир может и не быть слишком жестоким к ним, что что-то светлое всё ещё существует, что в лице минхо и томаса ему, идиоту-калеке, было дано что-то, напоминающее если не спасение, то способ не сойти с ума и справиться с теми шрамами и ранами, что так усиленно оставляла на нём жизнь. решив, что разбудит минхо чуть позже, чтобы тот хоть немного поел, ньют в очередной раз обнял его плечи, глубоко вдохнул древесно-солёный (кровь почему-то больше не ощущалась) запах и закрыл глаза, чувствуя себя если не в полном порядке, то в недолгой, но абсолютной безопасности, и на этот раз такой порыв не показался ему эгоистичным. ньют даже не заметил, как уснул. впервые со дня попадания в глэйд ему снилось не море крови и отчаянной боли, а что-то светлое и тёплое, похожее на поцелуи в ресницы, которые очень редко, но очень нежно дарил ему минхо. впервые со дня попадания в глэйд ньют улыбался во сне.