Части одного целого

      Собирая по кусочкам ее историю, можно редко вспомнить, когда Мавуика с чем-то не мирилась. С неудачными падениями и синяками на коже, с проигранными сражениями и любимыми одеждами, которые сгорали в пылу войны, с тем, сколько раз пришлось поднимать Натлан из пепла, по крупицам. Но впервые между ней и постоянной подругой, смирением, стоит стеклянная, широкая, высокая стена, крепкая, крепче любой стали.       Мавуика не может смириться с предательством. Да и можно им считать то, что всего лишь — исполнение воинского долга? Она всегда учила этому подданных, но, честно, ни за что бы не подумала сама, как тяжело нести ответственность перед самой собой. Это не Фатуи отобрали сердце Бога. Это она его отдала, соглашаясь на какой-то мнимый компромисс. Впервые не пошла дорогой войны. Можно считать — пала.       Для Капитано тот бой — откровение. Никогда перед ним не стояла поверженная, но в то же время такая разъяренная женщина. Он мог толкнуть ее, и она бы упала, мог коснуться и она бы сдалась, чувствуя себя оскверненной и раненой, но Мавуика и без того источала отчаяние. Оно висело в воздухе с жаром ее тела, с холодом от тела Капитано, с искрами, коими пылала беззвездная темнота. Она отдала все сама, и с такой честью вышла победительницей, с которой никогда не уходили проигравшие.       С того самого момента предвестник тешил себя мыслями о реванше. Он перебирал в блюдце черешню, покрытую легкой морозцой, инеем, и с каким-то звериным ужасом отмечал — все его мысли поглощены пиро-Архонтом.       Он не впервые сталкивался с ней, но ни одного из тех столкновений она не помнила, да и не вспомнит никогда. Только в его голове легкость и изящность ее рук во время самых тяжелых сражений, юркость и ловкость в ее прыжках, которые заканчивались неумолимым пламенем, которое оставляло врагов на съедение забвению. Но теперь в забвении рискует остаться она, и забудет саму себя, затеряется, растворится среди карьеров, сравняется с пустынным песком и навсегда останется дышать где-то в землях Натлана, так, чтобы никто о ней не узнал, как всегда это было.       Лечь бы вместе с ней, с mi corazón, как он ее ласково называл подстать родному языку, когда она все еще его припоминала, обнимала, прощалась. Клялся, одаривал кольцами:       — Mi corazón, я всегда буду рядом. Всегда. И ни за что не брошу.       И так бесчестно оставил ее. Одну. Ради какой-то Царицы. Ради даже не своих собственных целей, в этих планах всегда находилась дырочка, которую Мавуика бы залатала собой. Тот самый раздражающий луч света по утрам, что пробивается сквозь плотно закрытые шторы и превращает полную темноту в какие-то неловкие полутона, полусумерки, в которых сразу так неуютно и скользко. Лучше всего все важные обещания и клятвы давать в темноте и в дальнейшем хранить в тайне, прямо как он прятал свое лицо.       И что теперь делать? Преклонить колено, извиниться? А как возместить ущерб, каким лекарством исцелять ее адскую боль, которую чувствуют только воины, которую не понять обывателю, не понять тому, кто не был на ее месте никогда? Капитано уверен, что не терял, но утопая в ее медовых, золотых глазах, в которых она прячет обиду, разочарование, недоверие, каменное, как скала, понимал, что из него как будто тоже вырвали целый кусок, и теперь это сердце бьется в ее руках. В любой момент сожмет, проткнет, разорвет, и будет права.       Ничего не остается кроме того, как броситься и искать ее. Чтобы передать свои сожаления, забрать ее боль хотя бы на немного себе, облегчить ту зиму, что он занес в ее грудь, ту тьму, что принес в Натлан, в края, в которых она прорастала всем своим нутром, без которых ее — нет. Глупая привычка, к которой приучен каждый предвестник: сначала делать, потом думать. От таких ошибок рассыпался всяк, кого касалось хоть что-то, кроме него самого, каждый, кто пришел сюда не от промозглого одиночества, не от того, что зубы совести остались в оставленных ею ранах. Это неизбежно, словно смерть, и если был бы выбор, погибнуть заместо Мавуики — Капиано бы непременно его сделал.       На поле боя правда пепелище, а километры сплошной пустоты, заряженного электричеством воздуха, по которому летают, кто куда, искры, кажутся просто ничтожными. Он бродит всеми тропами от Натлана до Снежной и обратно, и все, что видит в каждом отражении — так это свои стеклянные от слез и сожалений глаза. И где-то за спиной обязательно промелькнет ее рыжая макушка, которую он не раз трепал и гладил, хватал и причесывал заботливо, бережно, которая занимает все его мысли.       Вот на этих развалинах стоял дворец, в котором они много веков назад танцевали что-то нелепое под мотивы барабанов, а на выжженном поле, земля которого почернела, раньше было море, в котором они, так бесстыдно, под луной, купались и смеялись, предавались друг другу, так страстно и жарко, что вода буквально закипала. А теперь это — только на его памяти. Их не вспомнит даже луна, которой от такого предательства бесконечно стыдно и горестно. Капитано безумеет — ее смех, ее прикосновения, царапины по спине и груди, пальцы в волосах, все это разом его окутывает настоящим снежнянским оползнем. А Мавуики нигде нет. Как будто последний, кто о ней знает — это он сам, и эта ноша чересчур тяжела и невыносима даже для существа, который бы мог побороть Архонта, да и поборол его, совершенно не понимая, что наступает на горло себе самому.       Он помнит ее всякой: малышкой, которая едва держит меч в руках сто лет назад, крылатой бестией двести лет тому назад, обвитой золотыми цепями воительницей, шаг которой легко узнать по звону цепей, и всегда, всегда и безвозвратно, он тонул в ее пучине, терял, обретал вновь, разочаровывался, очаровывался, бился и касался ее, но никогда не позволял приблизиться так, как когда коснулся ее плеча. Для Капитано Мавуика — родной дом, куда независимо от веры, надежды, цели, возвращаешься, чтобы выдохнуть, перевести силы, но никогда дома не было у нее — ни у маленькой девочки, ни у птицы, рассекающей небеса, как нож рассекает веревки, ни у рыцаря в тяжелых доспехах, ни у ранимой и раненной правительницы, которая ни в жизни признается в поражении, ни в битве опустит меч, ни за что не признается, что разобьется о скалы, если сделает шаг вперед. Но ей пришлось пасть. Пасть перед ним, как будто он ее главный враг.       Капитано признает, что остаток жизни придется метаться между огнем и льдом, в попытках ухватить свое сердце, маленькую искорку, неприкосновенную и неуловимую, невидимую, но ощутимую жаром в воздухе, запахом жженого леса, хвороста, пряностей и ладана, который преследовал его, словно Мавуика ходит по пятам. Вот бы прилечь, хоть на минуту, чтобы стало полегче, но в кровати только зима, без прикрас, глыба льда, а хотелось бы, чтобы Мавуика, и прижаться к ней, как к самому теплому огню, сгореть в ней без остатка, проронив на прощание такое бессмысленное и пустое «прости», зная, что никогда не простит, духу не хватит, никому бы не хватило, никого и никогда что Боги, что Полубоги, не прощали.       Ночами он видел ее, как тогда. Дышится сложно, воздух сухой, костям тяжело держать тело, Мавуика падала, от ее носа в мгновение растекается стремительно вперед тонкая струйка крови. Пустынная тишина, а ведь рядом, вокруг, внутри нее самой — война, бойня, сражение, ни на намека на мир, несравнимая ни с какой другой, грузная ненависть, ржавые гвозди, что приходится глотать с этим проигрышем. Да и заслуживает ли Архонт после такого поражения тот самый мир, покой, умиротворение, вознесение? Опозоренная, униженная, проигравшая собственный спор. Ее забудут, она исчезнет. В ее дрожи только надежда на то, что там, где-то там, станет легче.       Капитано подобрался к ней неспеша, зная, что время в ее голове неслось втрое быстрее, чем в любое мгновение ее бесконечного бытия до этого. Ее агония растягивалась, как резинка, чтобы больно ударить по рукам, отпугнуть, прогнать куда-то на Селестию, а может, и вон с нее. Мавуика приподнялась на руках, уперлась в землю окровавленными пальцами, тянулась к мечу — Капитано без малейшего колебания отбросил его ногой, и вот, все ее усилия напрасны. С безжизненным непониманием, Мавуика поднимает голову, в ее глазах — молитва, просьба, прощание, все разом, но больнее всего сердце травит яд от предательства, которым он разрушил ее.       Взглянув в них он почувствовал по щекам что-то мокрое. Сердце раскололось надвое. Она ничего не сказала, он же — молча выхватил из груди гнозис, исчез, растворился в пылу дограющего Натлана, а сам боролся с тем, чтобы развернуться и бросив все, прильнуть к ней, пожалеть, забрать с собой, унести туда, где безопасно, где помогут.       И все это — чтобы просыпаться от страха не знать, где она. От того, что не рядом с ней. От того, что никогда не вернет ее.       А ей бы правда к нему прикоснуться, напоследок, услышать его голос, услышать хоть что — от раскаивания до признания в том, что ни о чем не жалеет. Она блуждает, пропащая душа, разрушенная крепость, по тем местам, где улавливала его раньше: возле кузниц, разбитых конюшен и стойл, у памятников, арен и таверн, в которых он по глупости дрался. Забредала в разрушенные музыкальные лавки, отчего-то рисовался образ, как Капитано играл ей на гитаре, в ювелирных слышала, как бьется тоненькая иголочка по металлу, царапая что-то хорошее в послании на украшении. Звезды в небе тоже шептали ей о нем, ведь смотрят они неизбежно в одно небо, похожее до ужаса на снег, который падал на его черные-черные волосы, которые она так любила наматывать на пальцы, чтобы прильнуть, поцеловать в щеку, оставить красный след помады на небритой щетине… Поцелует ли она его еще когда-нибудь? Сможет ли проститься?       Как дотянуться до него, коснуться хотя бы мыслью? Достучаться, сказав, что еще пока жива? Изнывала от ран, умоляла о том, чтобы боль отпустила, а рана на груди перестала быть такой уродливой, расползаться по телу с пущей силой, как будто еще есть куда, и некогда красивое тело не превратилось в отвратительно висящее мясо. Мавуика так любила, когда Капитано сильными руками прижимал ее к себе за талию, ворошил беспорядок в прическе, крепко целовал в щеки. И разум шептал: «Никогда такого впредь не будет». А сердце безумно и глупо, опьяненное болью, не слыша ничего, кричало: «Он обязательно, обязательно окажется рядом, он же обещал, клялся, он тебя любит!». И в ушах за звоном одной, оставшейся сережки, гудело: «Mi corazón, mi corazón»…       Капитано бы приложить к каждой ране, как раньше, позволить в его руках побыть слабой, бессильной и неловкой, глупой девчонкой с рыжей копной, у которой из достоинств — подвешенный язык и звонкий смех. Время придет, обязательно, и он будет с ней рядом, а она рядом с ним, они окажутся каким-то чудом единым целым, как настоящие родственные души, о которых ей читали настоятели, когда она была еще малышкой, все будет, как в сказке, и хотя бы он, он единственный, никого больше не надо, ее не забудет.       Блуждая друг за другом по пятам, надеясь когда-нибудь напасть на след, настоящие охотники, не замечали друг друга никогда ни в каких лицах и походках, ни в едином жесте или смешке, как будто в мгновение стали друг другу чужими, преданными — она им, он ею, не отозвавшейся ни на один зов, не ответившей ни на одно письмо, не давшей ни единого знака. А ведь Мавуика каждый раз, умирая, посылала ему в ладони птенца, которого Капитано непременно берег до следующего феникса, до следующего заката. Надо же. За это время он не встретил ни одного рассвета и заката. День и ночь — все одно, времени нет, любые песочные часы, со стрелками, бессмысленно крутились, просто напрасно оттягивая неизбежное. Вот и вправду оказаться рядом с ней, в земле, и там как-то взяться за руки чтобы какие-то археологи раскопали сквозь века, подписав фотографию «погребение влюбленных, мужчина и женщина». Но от Мавуики, если что-то пошло не так, не останется ни костей, ни следов. Она рассыпется на прах, смешается в родной гаванью, осядет там навсегда, и уже, увы, не воспылает. Кровь в жилах стынет — шанс никогда ее впредь не застать в сотню раз больше, чем прикоснуться еще хотя бы раз.       Боги впервые оказались на его стороне. Капитано понял это, когда на развалинах разглядел океан. Солнце уже спряталось за горизонтом, и только прозрачность воды позволяла рассмотреть рыже-розоватый оттенок, золото на волнах, и в едва коснувшуюся тьмы… ее. Точно Мавуика, ее усталые плечи, дрожащие руки, склоненная голова.       Капитано не поверил. Не узнал, не понял, кто перед ним, и сам чуть было не начал рассыпаться. Мягкими шагами, как кот, крался к ней, а она, ерничая, бросила:       — Пришел добивать?       Он неловко усмехнулся. Как мальчишка откровенно несмешной шутке, чтобы понравиться девчонке.       Мавуика обернулась. Протянула ему руку, он не стесняясь взялся за нее, лег ей на колени, почти упал. Взглянул в глаза, налитые такой благодарностью и покоем, что у самого с груди упали все камни, разбиваясь и стираясь о склон, по которому катились вниз. В это не верилось. Так выглядит посмертие, рай, его персональный, где только он и она, и больше никого.       — Я уже думал, что никогда тебя не увижу, — дрожащим голосом, неожиданно для себя, говорил Капитано. Он всматривался в ее лицо, мечтая запечатлеть каждую морщинку, трещинку и складку, в своей памяти. Шанс сто к одному. Надо воспользоваться им сполна, пока ее огненно-рыжие пряди ниспадают на его лицо, щекочут, но не так, чтобы смахивать, а так, чтобы даже эти касания запомнить, впитать, зарисовать хотя бы на песке.       — Я тоже, mi corazón. Но мы ведь обещали…       — Да. И мы его сдержали. Наше обещание. Прости меня, сariño, за то, что я с тобой сделал…       — Ничего. Мне уже лучше. Как видишь, — она бесстыдно развела края платья по разные стороны, обнажила рану на груди, которая постепенно превращалась в шрам, — Ты меня лечишь, — Мавуика улыбнулась, наклонилась к нему, обняв лицо ладонями, поцеловала в лоб и прижалась щекой к его лбу, к морщинам, к бровям, к непослушным волосам. Как ей казалось, спрятала от всего мира, укрыла подальше от Снежной, от Фатуи, от Царицы, от тех, кто мог вклиниться между ними, частями одного целого.       — Ты правда не зла? — спросил Капитано, кусая губы.       — Зла, но никогда не зла на тебя настолько, чтобы быть не в силах простить. Тем более, ты первый пришел с извинениями… И мне не пришлось тебя искать, — кажется, отшутилась она, да только посмеяться не вышло, ни у него, ни у нее. В воздухе повис закономерный вопрос, который принесла с собой иссиня-черная тьма, которая ветрами заворошила пепел с полей боя, засвистела, загудела угрожающе.       А что же дальше?       — Я ради тебя оставил всех: Царицу, своих солдат…       — Я знаю, что тебе это тоже было важно. Быть может, даже важнее меня.       — Не говори такого, Мавуика. Я запутался, но это не значит, что я предал тебя и не могу поступить иначе. Нам нужно держаться вместе, мне нужно искупить вину. Я помню тебя и не дам тебе уйти.       Она тяжело вздохнула. Еще вчера чувствовала, как силы ее покидают, как всякая власть пропадает из рук, словно утекает вода, а сейчас, когда Капитано оказался рядом — возжила вновь, при этом не умирая. Прижала его к себе, к груди, к сердцу, точнее, к дыре, в которой когда-то было сердце, и раны правда затягивались сильнее. Человек жив до тех пор, пока о нем помнят, пока он нужен, а Мавуика, давясь слезами, понимала каждым сантиметром кожи, что такое — быть человеком. Но не чувствовала того же у Капитано.       Когда-нибудь придет время, и он правда ляжет с ней рядом, их размоет землей, временем, силами природы, выжжет огнем, но они бесспорно будут друг у друга, глупо смеяться над шутками, двигаться в ритм нелепых песен, вымазывать друг другу лица в креме или джеме, в каких-то настолько глубинных вещах, в прикосновениях, во взглядах, в сердцах, даже если самих сердец давно не будет. Его нельзя отобрать, нет, ни в коем случае, а та стекляшка, что он вырывал из груди — подделка, чтобы обмануть Мавуику, лишить бдительности, заставить думать, что без она — бедная и несчастная, но только сейчас, в беззащитности и бессилии, обнимая сильнейшего из Фатуи, Капитано, своего любимого, который ждал ее, право, всю жизнь, она знает, сколько у нее сил.       — Знаешь, мой народ разбредается по пустырю… А меня не отпускают мысли, что он всегда здесь был. И кроме того, что люди потеряли дома, своих близких, они не лишились…       — Ничего. Нет ничего важнее, чем близкие и любимые, ты это знаешь, — перебил ее Капитано, отчего она оскалилась:       — Что за дурацкая у тебя привычка перебивать меня?       — Извини, mi corazón, — с облегчением сдался Капитано.       — Если собрать их по частям, то я думаю, мы сможем вернуть Натлан. Когда-нибудь. Только в его главе буду стоять не я, а ты.       — Мы? И я — во главе? — недоверчиво хмыкнул Капитано, а Мавуика пустила еще одну слезу, не зная, как подобрать слова. В этой окутавшей их темной бездне, возле моря, что шумело со стороны Фонтейна, любое слово не имело значения. Но других орудий убеждения у нее не осталось. Человек не поднимет меча, не зажжет тот огонь, которым можно разрушить чей-то мир в два счета. Она кивнула ему:       — Когда-нибудь поймешь, почему. Придет время и ты поймешь. А сейчас… Мы нужны друг другу и тем, кто остался, раз ты вновь на моей стороне.       — Сделаю для тебя все, что угодно.       — Обещаешь?       — Обещаю, mi corazón. Все, что угодно.       И собрать по кускам не свой народ. И быть рядом с первыми сединками, с первой слабостью и расстроенными струнами гитары, которых не будет хватать сил подкрутить. Со шрамами, что не заживут. С детьми, которых, быть может, никогда не будет, но Мавуике, почему-то, очень их захотелось — рыжих и с голубыми глазами. И терпеть любые невзгоды, катаклизмы. Проигрыши, победы, поражения и признания — первые, последние и крайние. Признаваться — в верности, в честности, в счастье, в любви. В том, что если время придет, он не ляжет рядом, а будет помнить ее, через боль, через слезы, через холод в постели, через шум моря, который неизбежно будет отождествлять с той их встречей, когда между ними не осталось ничего, кроме них самих, как будто нагих, без секретов и без дорог обратно.       Все, что угодно. И что неугодно — тоже.