feeling like i do

— Хо, — Юнхо барабанит по двери ванной от силы минуты две, но ему кажется, что Чонхо там сидит уже целую вечность; если прислушаться, можно различить едва заметное шуршание одежды, когда он меняет позу или передвигается. Значит, с ним ничего не случилось. Не то, чтобы это успокаивало; вместо того, чтобы отойти от двери, Юнхо стучит настойчивее, зовет Чонхо по имени, просит открыть, пожалуйста, ему нужно знать, что его принц в порядке, потому что в том, как он подскочил и опрометью бросился в ванную, все было далеко от "в порядке". И Юнхо до чёртиков страшно, что он ненароком сделал ему больно. Слишком увлёкся, слишком прикусил его губу, слишком далеко протолкнул язык, слишком напористо нажимал, вынуждая застывшего Хо раскрыть рот, слишком быстро залез руками под одежду, слишком сильно надавил на ягодицы в попытке придвинуть застенчиво сидящего на его бёдрах Чонхо как можно ближе, слишком влажно, слишком развязно, слишком несдержанно, хотя и пытался, изо всех сил пытался держать себя в руках. Но Чонхо, смотрящий из-под дрожащих ресниц. Чонхо, говорящий Юнхо, что он такой красивый, у него, наверное, на личном фронте вообще проблем нет (фраза вызывает у Юнхо нервный смех). Чонхо, нервно перебирающий пальцами по краю своей футболки. Настолько очаровательный, что Юнхо окунулся с головой, даже дыхания не задерживая. И теперь, видимо, расплачивается за это. Так ему и надо. — Хо-я, давай поговорим, — стукнув еще пару раз, Юнхо упирается лбом в дверь и морщится, когда бьётся слишком сильно, — Прости, если я сделал тебе больно, я не хотел. О, нет, думает Юнхо, прокручивая в голове их поцелуй, врёт, бессовестно врёт. Хотел. Ещё как хотел. И всё ещё хочет. Не больно сделать, но на языке ощутить вкус обнаженной кожи, губами почувствовать биение пульса на вытянутой шее, пальцами блуждать по всему телу, изучить его всего. И ведь он же реагировал; выгибался, приоткрывал губы, послушно придвигался так близко, что вжимающееся в собственный живот чужое возбуждение Юнхо точно себе не придумал, а значит, возможно, Хо... понравилось? Чёрт, думает Юнхо, тяжело выдыхая, чувствуя, как джинсы в паху становятся всё теснее и теснее. Возможно, для Чонхо же будет лучше, если он не откроет. Возможно, стоит дать ему пространство и время, но желание увидеть, дотронуться, поцеловать перевешивает здравый смысл. Подходя к двери, Юнхо рассчитывал отнести маленького принца в спальню, но сейчас не уверен, что, увидев его, сможет сдержать себя. Не взять его прямо в ванной, вжав в дверь или нагнув над раковиной, глядя, как Хо цепляется за края белеющими от напряжения пальцами, срывая голос, пока Юнхо называет его своим принцем снова и снова, то двигаясь медленно и размеренно, выходя почти полностью, до несдержанных всхлипов, то ускоряя темп, с нажимом проводя пальцами по изгибу позвоночника, меняя мягкие подушечки на ногти. Блядство, думает Юнхо, жмурясь. Стукается головой о дверь в попытке прояснить сознание хотя бы немного, пытается быть разумным, внимательным — он же старше — и шипит сквозь зубы, когда всё проваливается от одного-единственного неопределенного всхлипа из-за двери. Какое же блядство. — Хо, — голос съезжает вниз на октаву, превращаясь в утробное рычание, — Если ты сейчас же не откроешь, клянусь, я выломаю эту дверь. Он уговаривает себя, что это — не более чем беспокойство. Он просто переживает, что Чонхо поскользнулся и упал, что ему плохо (судя по всхлипу, он прав, и от этого собственные мысли кажутся совсем уж отвратительными), что с ним что-то случилось. Ему просто нужно убедиться, повторяет себе Юнхо, просто нужно знать наверняка, что с Чонхо всё в порядке. Ему просто нужно... Как только дверь медленно, с мучительно долгим щелчком, открывается, Юнхо, не давая времени Чонхо опомниться, широко переступает через порог, тесня его к раковине, почти вплотную, с самого первого шага, не оставляя между ними и намека на расстояние. Чонхо выглядит испуганно, с беспокойством отмечает Юнхо, всматриваясь в цветущее ярко-розовым лицо, почти пристыженно. Виновато. Животное желание вжать его в первую попавшуюся поверхность отступает, неохотно меняется с беспокойством, нежностью, с которой Юнхо склоняется над своим принцем, ладонью скользит по румяной щеке, аккуратно берет за подбородок, приподнимая лицо вверх, вынуждая посмотреть на себя, но тот вместо этого взгляд отводит, стыдливо прикрываясь ресницами. — Хо-я, — он зовет принца мягко, осторожно, медленно, гладит по плечу, спокойным тоном задает вопросы, хотя внутри всё переворачивается от такой реакции — точнее, от её отсутствия, — Что-то не так? Тебе было неприятно? Поговори со мной, пожалуйста. Только не молчи. Юнхо не отпустит его, пока Чонхо не проговорит все, что его беспокоит, но если он закроется, это будет в разы сложнее; Чонхо может быть упрямым и своенравным, и даже слегка заносчивым, невольно, неосознанно, не понимая, что, стоит ему повести себя так безо всяких "слегка", отпустить свою сдержанность, позволить себе чуть больше, Юнхо беспрекословно опустится перед ним на колени, присягая на верность своему принцу. — Ну же, Хо, — Юнхо терпеливо водит пальцами по краснеющим ушами, нежно прихватывая мочку; Чонхо этот жест всегда успокаивал, Юнхо же заставлял думать о том, так ли он будет спокоен, если прикусить мочку зубами, если обвести раковину языком, если низким, гортанным голосом простонать на ухо о том, какой его Хо-я чудесный, как он его любит, какие прекрасные звуки он издаёт, как охотно двигает бедрами ему навстречу... Стоп. Это не то. — Помоги мне понять, — Юнхо заискивающе ловит чужой взгляд и улыбается, когда удаётся-таки поймать на доли секунды, пока Чонхо не хлопает испуганно ресницами и не отводит глаза снова, — Я очень способный ученик и готов провести тщательную работу над ошибками. Они, конечно, стоят вплотную, но Юнхо даже так кажется, что слишком далеко; он делает шаг вперед, бедром вжимаясь в Чонхо и недоуменно хмурится, когда тот издает тихий писк и начинает весь извиваться в попытке отступить назад, хотя там и отступать-то уже некуда; в спину давно врезается раковина, отрезая пути для побега, оставляя из возможных вариантов только "прямо перед собой", то есть прямо в объятия Юнхо. И тот совсем не настроен на то, чтобы дать своему принцу сбежать. — Хо, — предупреждающим тоном повторяет Юнхо. Заметив, как тот бегает взглядом по сторонам, мягко склоняется, кладёт руки на раковину по обе стороны от своего принца. Он уже не просит — требует, пока еще может соображать и вести разговоры. Пока не впился в его губы своими, возобновляя поцелуй. Пока не трется своей ногой между его, слегка расставленных, бедром чувствуя чужое возбуждение. Пока под пальцами — прохлада фаянса вместо мягкой упругости напряжённых ягодиц, которые Юнхо будет сжимать до побелевших костяшек, удерживая Чонхо на весу, — Расскажи мне, в чем дело. В тоне — разве что еле заметный намёк на тепло и понимание; Юнхо не любит использовать свой командирский, как его называет Уён, не терпящий возражений, голос, тем более на своем принце, но сейчас работает куда лучше, чем он готов признать; Чонхо мгновенно перестаёт юлить, недоговаривать, прятать взгляд — смотрит широко раскрытыми глазами на Юнхо и хватает ртом воздух в попытках начать, но выходит только неразборчивое “я просто, ну” и по новой, пока Юнхо не перебивает. — Тебе что-то не понравилось? — Нет! — Чонхо тут же вспыхивает, вскидывая взгляд, смотрит снизу вверх широко раскрытыми глазами, — То есть всё. Всё понравилось, хён, правда! — и снова отводит взгляд, прежде чем пробормотать тише настолько, что не стой Юнхо вплотную — никогда бы не услышал, — Даже слишком понравилось. И мыслей в голове ноль. Кроме как: О. Так вот оно что. Слишком. Понравилось. До него вдруг доходит, что в образе Чонхо не хватает одной очень важной детали; несколько мгновений назад не заметил, но сейчас бросается в глаза, особенно если перевести их вниз, чтобы чуть лучше понять, как это — слишком. — Настолько? — Юнхо бы улыбнуться, рассмеяться, но он вместо этого низко рокочет окидывая Чонхо потемневшим взглядом; не до шуток, совсем не до них. Желание пробирает настолько, что он, кажется, становится лишь твёрже, и злость ещё накатывает на себя и на свой невероятный талант проебать момент, когда Чонхо кончил в его руках, у него на коленях, от одних только прикосновений губ и языка, от одного только звука его голоса. Юнхо, конечно, отдаёт себе отчёт в том, что эта близость для Чонхо первая, что он ещё подросток, что у него гормоны наверняка играют, что его, к тому же, отшили совсем недавно (и всё ещё хочется этому великому слепому, который отверг его принца, шею свернуть, глаза выколоть и язык вырвать и сжечь, а потом прахом землю под яблонькой посыпать, ведь такое дерьмо только для удобрений пригодно), но на такие мелочи предпочитает внимания не обращать. В сухом остатке получается, что у Чонхо стоит на Юнхо (он как бы случайно ведёт бедром вперёд, прижимаясь к ткани белья и почти задыхается, чувствуя, что не он один здесь настолько возбуждён), а у Юнхо — на Чонхо. Всё это обрамлено чувствами настолько нежными, что порой голова кружится, которые заставляют писать стихи, вздыхать ночами, с трепетом ловить каждую улыбку, каждый взгляд, бесконечно заботиться; очень важными чувствами. Они никуда не деваются, но сейчас уходят на второй план, оставляя лишь порыв стянуть с Хо эту футболку, эту несчастную пару боксеров, и заставить кончить уже не просто от поцелуев. — Знаю, это просто отвратительно, — от картинок того, что Юнхо мог бы сделать с Чонхо воображаемым отвлекает Чонхо реальный, живой, тёплый, близкий и желанный, но говорящий какую-то чушь собачью каждый раз, когда открывает рот. Вот и сейчас добавляет тихое “прости”, пока Юнхо, замерев, смотрит на принца застывшим взглядом и пытается осознать, что за ерунду он только что услышал и как бы так изловчиться и не вытрахать из него весь этот бред про “отвратительно” и “стыдно” прямо здесь и сейчас. — Хо-я, — Юнхо наклоняется, хватая принца за подбородок, вынуждая посмотреть на себя, прежде, чем выдыхает прямо в губы, — У тебя есть пять секунд, чтобы решить, пойдёшь ты сам или нет. Пять, — Юнхо нажимает губами сильно, заставляя Чонхо раскрыть рот, языком скользит внутрь, но отстраняется, практически загипнотизированно глядя на повисшую между их губами ниточку слюны, — Четыре, — оставляет дорожку поцелуев по контуру челюсти, руками забираясь под футболку и чувствуя, как Чонхо цепляется за его плечи, сильно, почти до синяков, сжимая, — Три, — как и хотел, обводит языком ушную раковину прежде, чем прикусывает мочку, оттягивая на себя; Чонхо тихо охает, толкаясь бедрами навстречу, — Два, — хаотично оставляя на шее засосы, рукой оттягивает резинку белья и крепко пережимает член у основания, с довольной улыбкой слушая, как несдержанный, удивлённый вскрик у уха сменяется шипящим “чё-рт”, — Один. Юнхо отстраняется медленно, не упуская момента мазнуть губами по виску, вслушиваясь в тяжёлое дыхание и чувствуя резкие, непроизвольные попытки толкнуться в руку, дойти до разрядки как можно скорее. — Ну так что, — дождавшись, пока Чонхо не сфокусирует на нём не вполне осознающий происходящее взгляд, интересуется Юнхо, сжимая руку чуть сильнее, — Мой принц сможет идти сам? — и широко улыбается, прекрасно понимая: рухнет, как только сделает шаг от этой раковины навстречу двери, разве что за Юнхо сможет удержаться. Ровно как и задумывалось. — Так и думал, — подождав для проформы с полминуты, мучая ожиданием и себя, и его, Юнхо ослабляет хватку на члене Чонхо. Сделав вид, что от разочарованного, долгого стона его не накрыло мурашками с головы до пят, Юнхо подхватывает своего принца на руки и на удивление твёрдым шагом несёт в спальню. Про себя думает, что джентльменом он, может, сегодня побыть и не сможет, но, по крайней мере, первый раз Чонхо будет не в в ванной и не в неудобной позе. Для того, кто несколько секунд назад думал о том, каким образом и сколько раз трахнет своего принца, выжав весь потенциал из внутреннего убранства ванной комнаты, это действительно достижение. Чонхо, кажется, слов подобрать не может — крепко обнимает, сцепив пальцы на затылке, горячо дышит прямо Юнхо на ухо и молчит, изредка позволяя то ли всхлипам, то ли стонам сорваться с губ. Юнхо жадно ловит каждый, однако надеется услышать больше. Увидеть больше. Сделать больше. Но он же, чёрт возьми, джентльмен; поэтому, опустив Чонхо на кровать, присаживается, мягко ставит руку так чтобы его принц не сбежал через другую сторону и, наклонившись к нему вплотную, свободной рукой поддевает подбородок и разворачивает лицом к себе, вынуждая смотреть прямо в глаза. — Хо-я, — выдыхает в губы, но отстраняется, когда Чонхо тянется за заслуженным поцелуем, серьёзно, пристально смотрит в глаза, хотя внутри все переворачивается, скручивается узлом, отдающим напряжением в паху, когда видит и влажные губы, и засосы по всей шее, и тёмный, подёрнутый поволокой, взгляд, устремлённый прямо на него. Наплевать бы на все эти формальности, но Юнхо так не может. Он же джентльмен (возможно, если напоминать себе об этом почаще, мантра действительно сработает). Он не хочет, чтобы Чонхо плакал… от обиды и разочарования, по крайней мере. Поэтому должен предусмотреть и проговорить всё заранее; потом будет совсем не до того, ни ему, ни, он надеется, его принцу, — Скажи, если что-то не понравится. Пожалуйста. Только не молчи. Говори со мной. Ты понял меня? У Чонхо выражение лица обиженное и неверящее до невозможности; он так тянулся за поцелуем, а его грубо прервали какими-то там разговорами, однако на вопрос кивает и говорит то, от чего последняя ниточка терпения Юнхо лопается и растворяется в небытие. — Понял, хён, — Чонхо кивает чуть активнее и, прищурившись, продолжает, медленно, неуверенно, так, что Юнхо с ума сходит в ожидании, — Хочу, чтобы ты поцеловал меня. Я говорю, не молчу. Я правильно делаю, Ю- Собственное имя Юнхо так и не дослушивает, бесцеремонно перебивая своего принца поцелуем. В отличие от самого первого, робкого и осторожного, когда он пытался понять границы дозволенного и смелеть начал далеко не сразу, этот — несдержанный с самого начала; Юнхо целует широко и напористо, довольно урчит от того, что на этот раз Чонхо сам приоткрывает рот, впуская внутрь его язык, что сам подаётся вперед, вздрагивая всем телом, когда Юнхо прикусывает нежные губы, тут же с нажимом зализывая. Юнхо отстраняется, чтобы дать Чонхо перевести дух, и шумно выдыхает его имя, когда тот тянется следом, не разрывая поцелуя, наоборот — углубляя его еще сильнее. Юнхо от каждого робкого прикосновения чужого языка к своему, от каждой царапины, оставленной на губах его зубами, потряхивает так, словно током бьют. Чонхо неразборчиво стонет в раскрытые, мягкие, податливые губы; звук короткими вибрациями проходит по всему телу, концентрируясь и пружиной сжимаясь в области паха, где и так тесно и твёрдо настолько, что Юнхо, кажется, готов последовать примеру Чонхо и кончить от одного-единственного поцелуя. В одежде невыносимо жарко, в крайней степени неудобно и очень, очень неправильно. Оторвавшись от Чонхо на доли секунды (его принц так всхлипывает, что Юнхо невольно тянется обратно), он торопливо стягивает с себя рубашку и, отшвырнув бесполезный кусок ткани куда-то на пол, пальцами поддевает край футболки Чонхо, костяшками как бы невзначай проходится по напряжённому животу, но снимать не спешит, продолжая дразнить своего принца невесомыми прикосновениями и легкими, нежными поцелуями по шее вниз к ключицам. Он улыбается, прихватывая зубами нежную кожу, когда слышит требовательное, почти капризное — Юн-хо-хё-он, — и чувствует, каждой клеточкой реагируя, как ладони Чонхо с плеч соскальзывают на предплечья и накрывают его руки, сжимают сильно, не давая порхать прикосновениями по коже. — Юнхо-хён что? — он пьяно улыбается в сгиб шеи, зализывая след от собственного укуса, резонируя на каждое движение, дрожа от накрывающего желания перестать дразнить, сорвать с него и себя остатки одежды и закинуть чужие стройные ноги себе на плечи, войдя в принца быстро и плавно, как тогда, в его глупой, но такой желанной фантазии. Порыв такой сильный, что он было поддается, но Чонхо — в самом деле, чудо — подаёт голос, заставляет замедлиться, вспомнить, что для него это впервые, что спешить ни в коем случае не стоит. По крайней мере, пока Чонхо сам об этом не попросит. — Сни- — голос срывается на всхлип, когда Юнхо проводит языком по открытому горлу, легко нажимая на кадык, — С-сними, пожалуйста. — Какой вежливый маленький принц, — усмехается Юнхо, отстраняясь, чтобы посмотреть на раскрасневшегося Чонхо, перехватывает чужие руки на краешке футболки и направляет вверх, медленно и осторожно, помогая Чонхо раздеться самому, — и очень красивый. Такой, что дыхание перехватывает; кожа — чистый холст, целиком и полностью для него одного, плечи, покрывающиеся румянцем, тёмные пятна сосков, — Юнхо смотрит долго, взглядом пожирая каждый сантиметр обнажённой кожи, скользит по рукам, тянущимся к краснеющим щекам в попытке спрятать лицо. — О нет, мой принц, — мягко перехватывая запястья правой рукой, Юнхо ведёт вверх и вперёд, вынуждая Чонхо поднять руки над головой и откинуться на спину, выгибаясь в ответ на прикосновение пальцев к оголенной коже. Юнхо то порхает по телу почти невесомо, то гладит мягкую, похожую на персик кожу подушечками, иногда меняет на ногти, с нажимом проводит ладонью по обнажённому торсу, пальцами обводит контур нижних рёбер и оглаживает живот, чувствуя, как непроизвольно напрягаются мышцы под его прикосновениями, — Сегодня мы в прятки не играем. Чонхо дёргается, ёрзает, вскидывая бёдра вверх, когда Юнхо прижимается ближе, чтобы увлечь в глубокий, влажный поцелуй, оставить на нежной коже шеи следы зубов. Он всхлипывает, почти скулит, когда Юнхо отстраняется, нависая над принцем: нужно решить, где он хочет рисовать дальше. От ключиц и ниже кожа расцветает пунцовым под его губами и зубами. Юнхо обводит языком соски, с нажимом проводя по спирали, от края ареолы к центру, и тут же аккуратно прикусывает, пытаясь сорвать с его губ что-то помимо тяжёлого, частого дыхания и сдавленных “Юн-хо-хён!”; Чонхо несдержанно, громко стонет, тут же испуганно утыкаясь в плечо, обрывая и заглушая звук, который явно посчитал неприличным. Юнхо в ответ разве что улыбается и прихватывает губами сосок снова, на этот раз крепче, почти как и хотел. — Ю-н-х-о-о, — от протяжного, срывающегося на стон звука его имени, Юнхо наглеет окончательно, проводит языком по оставленным меткам и ставит сверху новые, пока Чонхо не зовёт снова, дрожа всем телом, натянутым, напряжённым, — хён-а-а. В голосе та же дрожь, что и тело прошибает, но слыша не просьбу, не мольбу, а требование, Юнхо тут же прекращает начатое и вопросительно смотрит на Чонхо снизу вверх, пока тот сглатывает слюну, собираясь с мыслями. — Н-не н-надо, — сам выгибается навстречу, трётся о бедро, кусает губы и смотрит на Юнхо так, словно ему очень мало, но делает глубокий вдох и заканчивает мысль, — Здесь. Не надо. Пожалуйста. Юнхо хмурится, пристально глядя на Чонхо, на лице которого снова разливается румянец; только на этот раз он взгляда не отводит, смотрит в ответ просяще, на дне плещется — это вовсе не просьба, а приказ, которому Юнхо обязательно подчинится. Но ему важно знать. — Тебе не нравится? Чонхо задумчиво кусает губу, медленно шевелит ногами, задевая Юнхо; тот сдавленно шипит, еле сдерживаясь от того, чтобы потереться о бедро, а его принц продолжает, словно раздумывая, не замечая ответную реакцию на свои движения. Мучительные полминуты он стискивает зубы, не в силах отстраниться, пока Чонхо не открывает рот, глядя на Юнхо искоса, из-под ресниц. — Нет, хён. Просто не надо, — и изгибается, когда Юнхо прихватывает губами бусину соска последний раз, добавляя дрожащее, жалобное, протяжное, — Пожалуйста. Юнхо послушно отстраняется — Чонхо подается следом, противореча только что высказанной просьбе, вызывая хитрую улыбку, от которой пытается спрятаться за собственной рукой, но не выходит. Юнхо мягким, глубоким поцелуем вытягивает его из укрытия и, оторвавшись, влажно чмокнув губами о губы, разжимает пальцы на поднятых над головой руках, внимательно следя, где они в итоге окажутся. По счастью, Чонхо — очень умный мальчик, поэтому лицо ладонями больше не закрывает: медленно кладет руки на плечи Юнхо, сжимает сильнее обычного, когда тот обводит языком следы на шее, попутно оставляя новые под тихие вздохи, изредка срывающиеся на сдержанные стоны. Руки блуждают по спине, прихватывая загривок ногтями, посылая по позвоночнику разряды электричества; по коже бегут мурашки, а с губ громким выдохом срывается имя Чонхо, заставляя того замереть, прислушиваясь, и разжать пальцы на затылке. Юнхо протестующе ворчит, тянется следом, пытаясь хоть ненадолго продлить ощущения, от которых прошивает так, что дрожит уже не только Чонхо, а и он тоже — от нетерпения, желания овладеть, осознания чужой близости. От чувств настолько невыразимых, что он каждый раз задыхается, захлёбывается в них, глядя на своего принца, растрепавшегося, извивающегося под ним, оставляющего смазанные, торопливые, жадные поцелуи на его лице — Юнхо охотно подставляется, остро реагируя на каждое движение губ — и з н ы в а ю щ е г о, такого нуждающегося и требовательного, что не отдать Чонхо всего себя он просто не может. Юнхо с трудом отрывается от любимого лица, нависает, приподнимаясь на руках и окидывая рвано двигающееся, ерзающее по простыням тело потемневшим взглядом; непроизвольные движения бедер навстречу заставляют представлять, как Чонхо будет выгибаться и всхлипывать, как будет безмолвно просить ещё, больше, резче, быстрее и глубже, как будет рассыпаться на части в его руках с его же именем на губах, как будет не стонать — кричать, срывая голос, и думать забыв о всякой сдержанности. Руки Чонхо всё еще блуждают по его телу, исследуя каждый сантиметр обнаженной кожи, заставляя воображение пускаться в пляс, пока не останавливаются на кромке джинсов и не двигаются ниже, прижимая ладонь к грубой ткани, обтягивающей напряженный член. — Бо-же, — Юнхо не удерживается, толкаясь в ладонь, накрывает руку Чонхо своей, прижимая крепче, стонет в полураскрытые губы и задыхается, когда принц тянется наверх, вовлекая в очередной широкий, ненасытный поцелуй. Он прикусывает губу, неохотно отстраняется, проводя ладонью по раскрытому телу, пока не поддевает пальцами резинку белья и не чувствует, как напрягается, почти деревенеет тело Чонхо, и весь он замирает, почти опасливо подбираясь. Однако никаких просьб остановиться, притормозить, быть по-мед-лен-ней не озвучивается, значит, можно отстраниться, с огромным трудом, от губ и рук, от жара тела, и аккуратно, следя за реакцией, стянуть мешающие боксеры, прежде чем спуститься ниже. — Хо-я, — восхищённо выдыхает Юнхо, проводя ладонью по бедру, скользя пальцами по ноге и, ухватившись, закидывает её себе на плечо. Чонхо ёрзает, вскидывая бёдра навстречу его дыханию, скулит и втягивает воздух сквозь зубы, когда Юнхо сдержанно прикусывает тазовую косточку, тут же зализывая следы, громко охает, когда он, порхнув пальцами по члену, языком проводит по головке и смыкает губы на напряжённой плоти, спускаясь ниже, почти к основанию. Никаких больше "подожди" Юнхо не слышит. Только шумные выдохи, стоны, которые становятся всё громче и громче, срываются на крик, когда Юнхо медленно, плотно обхватывая член губами, расслабляет горло и насаживается на него ртом до самого основания. Чонхо рвано, быстро толкается бёдрами, почти заставляя закашляться, пальцами путается в волосах. Сжимает крепче, до приятной боли, простреливающей насквозь, посылающей импульсы по позвонкам вниз, запрокидывает голову, повторяя что-то бессвязное, когда Юнхо стонет в унисон и не выпускает, продолжая двигаться как можно медленнее, чтобы не сразу, немного погодя. Он замедляется еще сильнее, когда Чонхо начинает торопиться, толкаться в его рот резче, хватает принца за бедра, останавливая, чувствуя, что и сам тоже может не выдержать от таких звуков и ощущений; Чонхо хнычет, всхлипывает, сквозь зубы просит п о ж а л у й с т а х ё н - а, требует больше, стонет так громко, что Юнхо становится интересно, будет ли это чувствоваться так же остро со ртом Чонхо на его члене. Представив, он вцепляется в бёдра крепче и сам начинает двигаться быстрее, контролируя темп под жалобные вскрики, пока Чонхо не изливается в податливый рот, изогнувшись всем телом. Он отчаянно хватается за волосы, повторяя имя Юнхо, и медленно, постепенно замирает, обмякая в его руках, дыша тяжело и глубоко, словно вынырнул из воды после долгого погружения. Юнхо исподлобья любуется: лицо у его принца совершенно невероятное, напряжённое выражение понемногу расслабляется, но взгляд все еще тёмный, с поволокой, ненасытный. Чонхо мало. И Юнхо с удовольствием даст ему больше. — Мой принц, — он шепчет почти неслышно и улыбается, когда Чонхо отзывается, с трудом фокусирует на нём взгляд, приподнимаясь на локтях, а внутри всё переворачивается снова. Потому что такой он прекрасный, со смуглой, бархатистой кожей, расцвеченной пурпуром и лиловым, с приоткрытым ртом, в котором кончик языка проводит по зубам, с плечами, покрытыми его метками почти целиком, со срывающимся дыханием, которое учащается снова, когда Чонхо окидывает сидящего в его ногах Юнхо абсолютно бесстыдным, тяжёлым взглядом, от которого становится только жарче. Изредка — Юнхо слегка хмурится, когда замечает — в нём проскальзывают искорки сомнений, неуверенности перед чем-то новым. Чонхо смотрит внимательно, пристально: Юнхо, кажется, плавится под одним этим взглядом, пальцами оглаживает живот и цепляет пуговицу джинсов, собираясь было расстегнуть, когда принц выпрямляется, почти вплотную садится к Юнхо и кладёт руку на его, вырывая прерывистое шипение сквозь зубы, тут же перетекающее в тихий стон. Чонхо дрожащим голосом заявляет, что он сам, и, мягко убрав руки Юнхо с пояса (они, впрочем, тут же перекочёвывают Чонхо на шею, обвивают, вплетаются в волосы, пока Юнхо, наклонившись, расцеловывает лицо, шею, челюсть, ухо — всё, что попадётся, — бессовестно отвлекая от важной задачи), надавливает на многострадальную пуговицу. Осторожно, весь вздрагивая от прикосновений губ к ключицам, тянет собачку молнии вниз, стягивая джинсы вместе с бельём и невзначай задевая пальцами возбуждённую плоть. Накрывает почти сразу, стоит Чонхо обхватить его член уже намеренно и сжать, медленно, нерешительно двигая кулаком; Юнхо всего прошибает дрожь, он зубами впивается в плечо, бёдрами толкаясь навстречу обхватывающей его руке, нетерпеливо, резко, несдержанно — так, как мечтал всё это время, только вот совсем не в этой позе. Хочется вместо ладони на члене чувствовать тесноту и жар Чонхо, сжимающегося вокруг так сильно, что можно кончить даже не двигаясь. Хочется до чёрных кругов перед глазами вбиваться в отзывчивое тело, извивающееся, подающееся навстречу. Хочется вместо плеча ощущать на зубах чужой язык, обвивающий его, скользящий по зубам, раскрытые губы, движущиеся в такт толчкам. Хочется вместо тихих вздохов слышать стоны такие, чтобы слышно было по всей квартире, вместе со звуками шлепков кожи об кожу, с влажным чмоканьем разрывающихся губ, со скрипом пружин и стуком спинки кровати об стену. Настолько хочется, что Юнхо, чувствуя, как низ живота вот-вот сведёт судорогой, перехватывает ладонь Чонхо и, тяжело дыша, отстраняет от себя, языком обводя только что оставленные следы зубов, почти виновато глядит на своего принца, пытаясь выровнять сбившееся дыхание, но терпя неудачу каждый раз, потому что руки, более не обхватывающие его член, всё ещё блуждают по его телу, каждый раз умудряясь найти и нажать на особенно чувствительные места. — Не нравится? — смысл слов не сразу доходит до Юнхо; он только мычит что-то бессвязное, уперев мокрый от пота лоб в плечо своего принца и пытаясь отдышаться. Голос вплетается в затуманенное сознание постепенно, сначала — звук, с которым резонирует тело, вытягиваясь навстречу, затем уже и сами слова проникают внутрь, обретая смысл настолько возмутительный, что Юнхо резко отрывается от Чонхо и впечатывает его в кровать. С силой вдавливает в жёсткий матрас, смеряя таким тяжелым взглядом, что Чонхо, пискнув, замолкает, но глядит в ответ широко распахнутыми глазами, до того очаровательными, что даже интересно, насколько очаровательнее они станут, когда из них покатятся крупные слёзы. — Нравится, — низко рычит Юнхо, медленно разжимая хватку, наваливается сверху, закусывает губу, размашистым, плавным движением толкнувшись вперёд и проезжаясь по члену Чонхо своим, плоть к плоти, — Слишком нравится. Очаровательно, думает Юнхо, глядя, как Чонхо закатывает глаза. Чувствуя, как беспомощно скребёт по его плечам ногтями, как всхлипывает, как почти_плачет, почти_умоляет наплевать на собственное джентльменство, на прелюдии и просто войти, разведя колени в стороны, заставить Чонхо самого насаживаться на его член, наращивать темп с каждым толчком и… Нет. Так не пойдёт. По порядку. С трудом, неохотно оторвавшись от Чонхо, Юнхо наклоняется к тумбочке, нащупывая тюбик смазки; запах персиков наполняет комнату, стоит снять крышечку и выдавить гель на пальцы. Ему нравится: пахнет Чонхо. Персик для персика. Юнхо волнуется. Сердце бухает в груди так сильно, что, кажется, рёбра скоро проломит; лишь бы не причинить боли, лишь бы всё прошло хорошо. Это ведь и его первый раз тоже: секс для Юнхо, конечно, понятие не новое, но, оказывается, с девушками и парнями по-разному. В каком-то смысле Чонхо для него — первый опыт, как и он для Чонхо. Юнхо страстно хочется, чтобы он стал вторым, третьим, десятым, сотым, хоть тысячным — трогательный и смущённый, опьяняющий настолько, что у Юнхо который раз за этот день голова кружится от сильного запаха и звука дыхания Чонхо, который пытается расслабиться, привыкнуть, быть хорошим мальчиком, чудесным маленьким принцем, готовым для Юнхо и только для него. Юнхо вслушивается в чужое дыхание, в тихие всхлипы, всматривается в сосредоточенное лицо с вертикальной складочкой между бровями, которая появляется, когда Чонхо очень, очень, очень старается расслабиться, прислушаться к своим ощущениям. Юнхо оглаживает, разминает постепенно, осторожно, медленно, покрывая лицо и плечи поцелуями. Осторожно добавляет пальцы, когда чувствует, видит и слышит, что его принц готов, повторяет без конца, что его принц — лучший, самый чудесный, такой раскрытый, так послушно принимающий его, бесконечно любимый и дорогой, самый-пресамый. Под его губами Чонхо понемногу отмирает, робко движется навстречу пальцам, помогая Юнхо, а тяжелые вздохи перерастают в протяжные стоны, пока Юнхо не проезжается пальцами по простате и стоны не становятся громче и протяжнее. Чонхо ногтями впивается в спину, распарывая кожу до кровавых капель, двигается навстречу, пока Юнхо пытается повторить движение, едва сдерживаясь от того, чтобы не заменить пальцы членом прямо сейчас. Ещё рано, ещё не время, повторяет себе Юнхо, пытаясь дышать как можно ровнее, но с таким до безумия возбуждающим видом перед глазами дыхание сбивается каждый раз, и сердце заходится в каком-то абсолютно безумном ритме. Чонхо весь извивается, сминая влажные от пота простыни, кусает губы, тянется к Юнхо, насаживается на пальцы, скулит, когда тот задевает чувствительную точку, и всем своим видом заставляет желать больше, ближе, зацеловать его с головы до пят и поглотить, растворить в себе до последней клеточки. — Юн-хо-хён, — ему с трудом получается вернуться из мира грёз в реальность, где Чонхо, кажется, пытается что-то донести, но выходит из рук вон плохо, потому что речь его принца отрывистая, сбивчивая, перемежающаяся вздохами и стонами, срывающимися на вскрики. Юнхо ведёт от одной мысли, что всё это — его рук дело, — Пожалуйста. Юнхо останавливается, принца награждает затуманенным, но бесконечно влюблённым взглядом. — Как прикажете, — Юнхо нарочито медленно раскатывает презерватив по члену, не отрывая взгляда от распростёртого на простынях Чонхо, губами и языком прокладывает дорожку от паха к шее и медленно входит внутрь, изо всех сил пытаясь держать себя в руках. Слышит, как хнычет Чонхо, чувствует, как он невольно начинает ёрзать, но послушно останавливается, когда Юнхо легко шлёпает его по бедру, с нажимом проехавшись ногтями по разгорячённой коже. Юнхо знает, что он немаленький, что стоит притормозить, остановиться; но Чонхо так правильно, так чудесно раскрывается перед ним, что не двигаться просто невозможно. Он плавно, постепенно толкается, низко стонет, чувствуя тесноту, когда Чонхо сжимается вокруг него, и без конца повторяет всякие глупости о том, какой его принц восхитительно тесный и как замечательно он его принимает. Его, правда, не слышат: Чонхо стонет громко, отрывисто, то цепляется за плечи, то проезжается по спине короткими, крепкими ногтями, срываясь на протяжный крик, когда Юнхо наконец-то находит нужный угол. Он возмущённо всхлипывает, хватает Юнхо за ягодицы, вжимает в себя, почувствовав, как тот останавливается и роняет голову ему на плечо в попытке отдышаться прежде, чем продолжить. Чонхо мало. Юнхо, выходит, тоже. Первым не выдерживает, как ни странно, Юнхо: глубокий, плавный толчок вознаграждается ответным движением и протяжными гласными прямо на ухо. От того, как Чонхо своим ангельским голоском выводит “Ю-н-х-о-х-ё-о-н”, нельзя не ускориться, не вцепиться пальцами в раскрытые бёдра, царапая бархатистую кожу, не двигаться более размашисто, слушая, как комната наполняется звуками шлепков, скрипа и — движения становятся резче — ударов спинки кровати о стену. — Хо-я, — но Хо-я живёт в своём мире; руки блуждают по телу, царапая то спину, то ягодицы, когда принц вжимает его в себя, вынуждая войти до упора. Взгляд расфокусированный, поплывший, в котором аж искрит, когда Юнхо попадает по простате, вбиваясь быстрее. Голос почти до хрипов сорван, но вскрикивает он всё так же сладко, до мурашек по позвоночнику, до учащающихся стонов, до рычания, низкого, утробного, до чёрных звёзд, взрывающихся перед глазами. Юнхо движется отрывисто, сбиваясь с темпа, почти говорит “пожалуйста”, чувствуя, как сжимается Чонхо перед тем, как выгнуться в руках Юнхо, и, выстанывая его имя, кончает, обмякая и продолжая вздрагивать в ответ на нетерпеливые, рваные толчки, всхлипывать и извиваться. У Юнхо всё перед глазами расплывается, но лицо Чонхо он видит отчётливо; раскрытый рот и умоляющий взгляд. В уголках глаз начинают скапливаться слёзы, и выглядит это так завораживающе, так фантастически, так невероятно охуенно, что Юнхо не выдерживает: чувствует, как сводит низ живота и толкается в последний раз, кончая с громким стоном. — Хо-я, — он обессиленно падает на своего принца, сцеловывая слёзы с раскрасневшегося лица, внимательно всматривается, пытаясь прочесть выражение, но перед глазами всё ещё калейдоскоп. Чонхо молчит, пытаясь отдышаться — Юнхо чувствует, как его грудь вздымается и опускается всё размеренней, пока он, наконец, не поворачивает к нему голову и не спрашивает, неуверенно, хмурясь так, словно заранее настроен на худшее. — Тебе понравилось, хён? — Юнхо расширившимися глазами смотрит на Чонхо, искренне веря, что это шутка, но нет — тот предельно серьёзен. И эта восхитительная складочка, пролёгшая между бровями, и то, как он морщит нос, и сосредоточенно закусывает губу, внимательно глядя на оторопевшего Юнхо, грустнея с каждой секундой, которую тот пытается осознать, что он только что услышал и как сильно он готов убеждать Чонхо в том, что тот — самый драгоценный, самый чудесный, самый красивый и удивительный. Улыбнувшись, Юнхо разворачивается, сгребает Чонхо в охапку и прижимает к себе, целуя в макушку. Спускается к уху, и низко, до ответной дрожи во всём теле, отвечает, прикусив мочку: — Слишком понравилось.