Двадцать четыре часа

Как за сутки могут измениться линии двух судеб.

      Пятнадцать минут одиннадцатого. Жители Сумеру один за другим расходятся по домам, пока ночь забирает бразды правления у шумного дня. Окошки домов на ветвях великого древа переливаются золотистым теплом домашнего уюта. Свежий полуночный ветерок слегка колышет вывеску таверны Ламбада, мимо которой устало проходит крепко сложенная мужская фигура.       Аль-Хайтам скользит взглядом по окнам таверны, из которой доносятся смех и возгласы. В голове возникает мысль, что было бы неплохо пригубить стакан вина из Ли Юэ, которое он не так давно распробовал на пару с Кавехом. Но сил заходить в таверну нет, равно как и желания снова тратить деньги, ведь его сосед обещает проставиться уже третью неделю к ряду. Аль-Хайтам вступает на улицу Сокровищ: финишная прямая к дверям дома. Вздохнув, он подтягивает тяжёлую сумку, ощутимо бьющую по бёдрам.       После географических изменений в Гавирех Ладжавард, по слухам связанных с Путешественницей, открылись захоронения и артефакты, судя по всему, эпохи царя Дешрета. Приняв во внимание возможную опасность при исследованиях, Академия направила в экспедицию самого генерала Махаматру с его подчинёнными, десяток студентов из Хараватата, Вахуманы и Кшахревара и его, аль-Хайтама. Секретарь Академии не был против кратковременной и хорошо оплачиваемой экспедиции. Тем более, спектр его обязанностей позволял не только документировать процесс исследования, но и напрямую взаимодействовать с найденными предметами минувшей эпохи. Один из таких предметов, увесистый золотой скипетр, сейчас оттягивает ему плечо. Скипетр обнаружил один из студентов Хараватата, по дурости провалившийся в гробницу во время раскопок. Хорошо, возможно, и по неосторожности, но она всегда граничит с наивностью, а, значит, с дуростью.       По крайней мере, гробница оказалась кладезью новой информации. Массивные золотые украшения, лежащие тут и там на полу; стены, покрытые старинными шифрами и неизученными доселе текстами. Драгоценная находка для студентов языковых дисциплин. Особым образом на фоне всех украшений выделялся инкрустированный драгоценными камнями золотой скипетр, размером с две ладони и увесистой ручкой, стоящий подле гробницы и посему вызвавший всеобщий интерес. Однако начавшееся было исследование остановили из-за нескольких надписей, которые немного удалось расшифровать аль-Хайтаму. Опасения вызвали отрывки фраз об угрозах возможных проклятий, которые коснутся тех, кто посмеет разворошить гробницу. Свои коррективы внесло также общее плохое самочувствие: слабость, головокружение. Скипетр, к которому чудом никто не успел притронуться, общими силами обернули в несколько слоёв ткани, чтобы на всякий случай избежать телесного контакта.       Сайно распорядился продолжить раскопки в паре километров от гробницы, вызвать пару лекарей и учёных, включая Тигнари, и отправить на изучение в академию изъятый из гробницы артефакт. Аль-Хайтам, которого, признаться, уязвил тот факт, что он не смог расшифровать добрую часть надписей, вызвался добровольцем. Послезавтра утром нужно будет встать раньше, чем обычно, чтобы успеть занести скипетр на экспертизу и разобраться с документами по освидетельствованию находки. Завтра ждёт выходной, а сейчас... Аль-Хайтам останавливается у двери дома, выуживая из сумки серебряный ключ, отпирает дверь и входит в тёмную прихожую.       Кавеха нет. Наверняка коротает время в таверне. Может быть, всё-таки стоило зайти туда? Аль-Хайтам стягивает сапоги и раздражённо хмыкает, глядя, сколько песка сыпется на пол. Он уберётся завтра. Наверное. В любом случае, сейчас на это нет сил. Прихватив сумку со скипетром, мужчина проходит на кухню и ставит на огонь медный чайник. Спустя десять минут на столе мостятся кружка травяного чая, завёрнутый в ткань скипетр и несколько увесистых книг об истории эпохи царя Дешрета из домашней библиотеки аль-Хайтама, которые тот с месяц назад позаимствовал из закрытой секции Дома Даэны, ещё не успев их изучить. Не то чтобы он совсем не доверял учёным Академии, скорее его терзало научное любопытство. Подумать только, целая древняя гробница, о которой он, секретарь Академии, не видел ни одного серьёзного упоминания. Как такое вообще возможно, когда его с Кавехом диссертация носит название «Расшифровка рунической письменности и архитектурной философии цивилизации царя Дешрета»?       В горле неожиданно появляется комок, из-за чего сбивается дыхание. Аль-Хайтам делает глубокий вдох и почти физически ощущает тяжесть в груди. Отхлебнув чай, мужчина кидает угрюмый взгляд на артефакт. Он притягивает к себе одну из книг и бездумно пролистывает с десяток страниц. Из всех зацепок только и есть, что незнакомые шифры и скипетр, с которым как будто бы тяжело находиться рядом. Аль-Хайтам тянется к артефакту и зажатой в руке кружкой отодвигает его подальше от себя. Задетая ткань, в которую завёрнут скипетр, чуть съезжает вниз, открывая глазам часть ручки с витиеватым узором. Нет, не узором. А надписью на тейватском. Затёртую, еле видную, но точно написанную не на древнем наречии. И как он не заметил её при ярком свете солнца в пустыне? Неосознанно задержав дыхание, аль-Хайтам двигается ближе к скипетру, чтобы разглядеть строчки.

      Пок…да в ми…е пр……и… кр………ь,

      С…ер… …х …ож...т то……о н…ка…ье — ……ь

      Натренированный многолетним чтением разум с лёгкостью восстанавливает часть уничтоженных временем слов. «Покуда», «в мире», следующие два слова не разобрать. Кровь? Возможно. Хотя стёртых букв больше. Во второй строчке явно считывается «наказанье». Аль-Хайтам задумчиво надевает свисающие с шеи шумонепроницаемые наушники, ограждая себя от помех внешнего мира. Надпись на скипетре очевидно является угрозой, предостережением. Учитывая, что артефакт был найден в гробнице, имеет смысл предполагать, что на скипетр может быть наложено что-то вроде проклятья. Наказанье для тех, кто посмеет нарушить покой погребённого. Это же и объясняет поганое самочувствие внутри гробницы. Но что за наказанье?       Аль-Хайтам с трудом отрывает взгляд от надписи на ручке. Он всё ещё нутром чувствует опасность, но замечает желание дотронуться до золотого металла. Вместо этого аль-Хайтам тянется за другой книгой и открывает оглавление, отыскивая нужное слово. Есть. Вот оно. «Проклятия». Мужчина проводит пальцем от названия главы до номера страницы. Девятьсот семь. Долистав до нужного места, он бегло просматривает строчку за строчкой, жадно поглощая информацию о заговорах, порче и проклятиях времён царя Дешрета. Спустя пару минут его зоркий глаз выхватывает знакомый топоним. Гавирех Ладжавард.       Из-за скверны, образовавшейся после катаклизма, большинство предметов древних захоронений оказалось отрезано от глаз человека ограничив возможность исследований. Согласно трудам проф. Сирьяди, которые вызывают сомнения в достоверности, в районе Гавирех Ладжавард может располагаться гробница генерала Галб ибн Алмута.       Галб ибн Алмут. Генерал Галб ибн Алмут. Годы жизни точно можно отнести к предполагаемому времени основания гробницы. Аль-Хайтам спешно перелистывает страницу.       При жизни генерал, проведя и завершив свой век в одиночестве, завещал сокрыть всё нажитое в гробнице, где будет покоиться его тело. Согласно вышеупомянутому исследованию проф. Сирьяди, генерал был вхож в круг Чёрных каталистов, специализирующихся на изучении запретной магии.       На этом информация о Галб ибн Алмуте обрывается. Аль-Хайтам задумчиво потирает переносицу и без особой надежды пролистывает ещё несколько страниц, одновременно пытаясь понять, в каких секциях Дома Даэны есть шанс отыскать труды, в которых будет упоминание профессора Сирьяди, Чёрных каталистов и самого Галб ибн Алмута. Что ж, поразмышлять над этим можно и завтра. Отнести скипетр в Академию нужно только через день. Мужчина закрывает книгу и делает глоток из остывшей кружки с чаем. Время позднее, хочется спать. Последние дни были долгими и изматывающими.       Осмотрев стол, аль-Хайтам решает оставить книги и кружку на своих местах. Всё равно могут понадобиться завтра. А вот скипетр… Кавеха всё ещё нет дома, оставлять артефакт на виду без предупреждения не стоит. Аль-Хайтам осторожно оборачивает ткань вокруг обнажённой ручки скипетра и поднимает увесистый предмет. Самовнушение то или нет, но находиться рядом с артефактом тяжело. Желание спать с ним в одной комнате сводится к нулю. Поэтому мужчина направляется в прихожую и убирает свёрток в дорожную сумку, вешая ту на крючок у входной двери. Так-то лучше. Интересно, какие мысли будут у Кавеха, когда он завтра расскажет, что удалось обнаружить в экспедиции. Но это завтра. Сейчас пора принять ванную и отправляться ко сну.

***

      Одиннадцать вечера. Из ванной комнаты периодически доносится плеск воды. Дом погружён в томную полудрёму. В прихожей крючок для одежды не выдерживает тяжести сумки и с клацаньем кренится набок. Сумка с глухим стуком падает на пол, вываливая содержимое. С части скипетра сползает ткань, обнажая золотой металл, мрачно поблёскивающий в ночи.

***

      Без двух минут двенадцать. Входная дверь спящего дома открывается, заливая пол холодным светом луны. Кавех перешагивает порог и чувствует, как под ногой хрустит песок на полу, который он вымыл прошлой ночью. Он кидает взгляд на тумбочку для обуви и кивает сам себе. Сапоги аль-Хайтама на месте, значит, он вернулся из экспедиции. Вот и хорошо. Пустыня невероятное, но всё же опасное место.       Мужчина осторожно, стараясь не издавать лишнего шума, запирает дверь и вешает ключ с потёртым брелоком в виде головы львёнка на крючок. Ключ неожиданно предательски соскальзывает вниз. Кавех ловит его в нескольких дюймах от пола, сердито цокнув языком. Аль-Хайтам только вернулся и уже успел сломать крючок. Вздохнув, он прячет ключ в карман штанов и направляется к кухне. Ещё не привыкшие к темноте глаза не замечают свёрток, валяющийся на полу. Потому Кавех, едва успевший сделать пару шагов, спотыкается и едва не падает на пол.       — Серьёзно? — сердито шипит мужчина. Он присаживается на корточки, вглядываясь сквозь сумрак в предмет на полу. В слабом лунном свете почти полностью обёрнутая тканью мерцает золотая вещица. Форма продолговатая. Какая-то чаша, которую аль-Хайтам притащил из экспедиции? Зачем тогда оставлять на полу? Обнажённый металлический участок артефакта притягивает взгляд. Интересно, это предмет какой эпохи? Древность всегда будоражит и завораживает. Поддавшись внезапному порыву, Кавех протягивает левую ладонь к загадочному артефакту и дотрагивается до холодного металла.       В следующий миг его руку резкой вспышкой пронзает боль. На лбу выступает испарина, в ушах слышится звон. Кавех испуганно отдёргивает ладонь и осматривает её с разных сторон. Всё в порядке. Да и звон в ушах — не звон вовсе. То городские часы бьют полночь. Мужчина, морщась, встряхивает кистью и поднимается на ноги. Вроде бы не болит. Наверное, защемило какой-нибудь нерв: всё же на этой неделе было много работы, и он с утра до ночи делал чертежи, вносил правки, советовался с заказчиком и так по кругу.       Зайдя на кухню, Кавех зажигает керосиновую лампу и раздражённо вздыхает от вида заваленного книгами стола. Ещё с утра всё было чисто. Впрочем, чему тут удивляться? Это аль-Хайтам, его не исправить. Кавех подходит к кухонному шкафу, открывает дверцу и, задумчиво побарабанив пальцами, берёт бутылку красного вина. Наполнив стакан, он подходит к окну, отодвигает занавеску и охватывает взглядом ночной городской пейзаж. Сердце наполняется теплотой. Сумеру прекрасный город. Идея покинуть родной край и переехать в другой регион ни разу не приходила ему в голову. Хотя планы навестить мать в Фонтейне время от времени всплывают в голове. Надо будет накануне обсудить это с аль-Хайтамом. И, конечно, разузнать у него, как прошла экспедиция.       Кавех без особого удовольствия делает глоток вина. В висках начинает легко пульсировать. Уже за полночь, а ему завтра кровь из носу нужно довести до ума три чертежа для текущего проекта и показать их клиенту. Он ставит стакан на стол рядом с книгами и кружкой аль-Хайтама, гасит лампу и направляется к спальне, попутно скидывая с плеч красную накидку. Тихо прикрыв за собой дверь, он сразу идёт к кровати. Пульсирующая боль из висков перетекает в затылок, становится более ощутимой. Надо ложиться спать. Не раздеваясь, он плюхается в постель, зарывается носом в подушку и позволяет нахлынувшей слабости утащить себя в сон.

***

      Три часа ночи. Кавех распахивает глаза и быстро зажимает рот ладонью, скатываясь на пол. Резкий приступ тошноты сбивает с толку. Мужчина поднимается с колен и, пошатываясь из стороны в сторону, спешно выходит из спальни. За спиной хлопает дверь. По пути он задевает метлу, сваливая её на пол. Только бы успеть.              Кавех заскакивает в ванную, хлопнув дверью, включает лампу и склоняется над раковиной. Его тошнит. Спустя пару неприятных минут болезненное состояние отступает, оставляя мерзкий привкус во рту. Странно это всё, он не пил вино уже несколько дней. Один сегодняшний глоток не в счёт. Мужчина включает воду, омывает лицо и тщательно полощет рот. Надо будет попросить Тигнари подобрать какие-то настойки для бодрости. Вероятно, истощённый отсутствием сна организм выдаёт такие фокусы. Кавех делает пару глубоких вдохов, морщась от пульсирующей головной боли, промакивает полотенцем лицо и выходит в тёмную прихожую, осторожно прикрывая за собой дверь.       — Я думал, привычка напиваться по ночам в одиночку проходит к осознанному возрасту, — темноту прорезает насмешливый голос.       Кавех чертыхается, от неожиданности чуть не спотыкаясь на пути к своей комнате.       — И тебе привет! Я думал, привычка подкрадываться тоже не касается взрослых, — вскидывается он в ответ.       — От тебя было столько шума, что, подойди я к тебе с оркестром театра Зубаир, ты бы не заметил.       — Очень остроумно, — фыркает Кавех. — Если у тебя такой нежный слух, возьми за привычку спать в своих наушниках. Я старался не шуметь.       Аль-Хайтам хмыкает в ответ. Кавех раздражённо вздыхает и отворачивается от собеседника, намереваясь наконец дойти до кровати и урвать ещё несколько часов законного сна.       — Кавех, — окликает его аль-Хайтам. Тот, хмурясь, оборачивается. — Возьми.       Он протягивает Кавеху кружку.       — Что это? Я не буду пить за твоё здоровье посреди ночи.       — Это опохмеляющий отвар.       — Я не пил, — сердито ворчит Кавех, но всё же берёт кружку. — Меня просто тошнит.       — Смотри-ка, симптомы похмелья на лицо, — в темноте Кавех плохо видит лицо аль-Хайтама, но живо представляет, как на этих словах он приподнимает бровь в свойственной ему манере. Кавех чувствует наползающий озноб, но толку говорить об этом? Последнюю неделю он засиживается ночами за проектом. Наверняка сказывается переутомление.       — Я устал и хочу спать. Не собираюсь перед тобой оправдываться, — огрызается Кавех. — Придержи свои комментарии до утра.       Кавех заходит в комнату и захлопывает дверь. Сделав пару шагов, он покачивается и грузно оседает на пол из-за резкого головокружения. Пол и правая штанина оказываются залитыми отваром из кружки, которую он не удерживает в руках. Из коридора доносится вздох.       — Я сказал, что не пил, чёрствый ты огрызок! — кричит Кавех, повернувшись к закрытой двери. В ответ слышатся удаляющиеся шаги. Ну и в бездну этого аль-Хайтама.       Кавех становится на четвереньки и, слегка покачиваясь, поднимается на ноги. Приступ головокружения прошёл, но из-за навалившейся слабости шаги до кровати даются с неимоверным трудом. Не снимая мокрую одежду, мужчина падает на кровать, зачем-то запихивает пустую кружку под подушку и накрывается одеялом с головой, прячась от забот и неурядиц. Пожалуй, завтра стоит устроить выходной. Перенести встречу с клиентом на послезавтра почти не составит труда, а за день передышки можно будет занять голову другими вещами. Например, сделать для вдохновения пару чертежей секретного проекта, который хранится внутри Мехрака.       Наверное, прятать рабочие бумаги в недоступном для всех месте было по-детски. Но в свободное время Кавех проектировал не новый магнум опус и не тайный заказ клиента-богача. На листах воплощался в жизнь проект их с аль-Хайтамом дома. Жить в самом центре Сумеру мечтали многие, но мало кто по-настоящему понимал с чем граничит быт в гуще городской среды. Никакой приватности. Взять хотя бы уборщицу, которая практически постоянно маячит под окнами их дома. Более того, подаренное в своё время Академией здание было лишено души. Внутреннее обустройство с годами проживания смогло как-то отобразить их с аль-Хайтамом личности, но вот сам дом был построен не то чтобы неумело, но… Бездушно. Не для них. Хоть он и чувствовал себя дома, но уже давно мечтал создать нечто такое, что смогло бы стать для них не просто комнатой, а как бы второй кожей. Как меч или копьё должны быть продолжением руки, так и дом должен не подстраиваться под тебя, а быть твоей частью. В проект само собой войдут две ванных комнаты. Индивидуально для каждого, чтобы не задерживать друг друга и не пересекаться, когда того не хочется.       Кавех глубоко вздыхает, высовывая часть лица из-под одеяла. Почему с аль-Хайтамом так сложно? Мог бы спросить, почему ему нездоровится посреди ночи, а не бросаться догадками. Да, Кавех выпивает в таверне около двух раз в неделю. Но «около» далеко по смыслу до «стабильно», и учёные секретари Академии должны это понимать. На то они и учёные.       Сознание Кавеха медленно уплывает в беспокойный сон. Холодный свет луны, падающий из окна на красивое лицо, жутковато оттеняет залёгшие синяки под глазами.

***

      Десять утра. Аль-Хайтам открывает глаза. Он мог бы спать дольше, но его будит назойливый стук молотка. Полежав ещё с минут десять, он встаёт с кровати и неспешно разминает верхнюю часть туловища, чувствуя, как после сна напрягаются мышцы мощных плеч. Пока он натягивает на себя домашнюю одежду после зарядки, стук прекращается. И что Кавех удумал делать с утра пораньше? Аль-Хайтам заходит на кухню, с удовольствием втягивая носом терпкий аромат кофе.       — Доброе утро, — оборачивается к нему сосед. Его волосы собраны на затылке в небрежный пучок, под глазами заметно проступают тёмные круги, а возле носа он держит платок.       — Что с носом? Попал в себя молотком от недосыпа?       Кавех закатывает глаза.       — За время своего отсутствия мог бы поднатаскать себя в умении шутить, — он подходит к стоящей на огне турке и бросает в неё щепотку специй. — Я рад, что ты вернулся раньше.       — Я тоже, — просто отвечает аль-Хайтам. — Так что с носом?       Кавех отнимает от лица покрытый бордовыми пятнами платок.       — Пошла кровь. Ничего сверхъестественного, — пожимает он плечами.       — Будет что-то сверхъестественное, если ты поспишь по восемь часов хотя бы три дня подряд, а не будешь заниматься строительством ранним утром.       — Уже одиннадцатый час, взгляни на время, — зыркает на него Кавех. — Вообще-то я чинил крючок в прихожей, который ты вчера сломал.       — Не помню такого.       — А ещё ты наверняка не помнишь, что снова завалил кухонный стол книгами. В какую кружку тебе налить кофе? Твоя занята чаем.       — Без разницы. Возьми вон ту зелёную. Куда ты убрал книги?       — Они в зале. Разберёшь их сам, — Кавех у плиты чуть приподнимает над огнём турку. Поводив её из стороны в сторону и оставшись чем-то недовольным, он вновь помещает её на огонь. — Зачем тебе понадобились труды по истории царя Дешрета?       Аль-Хайтам закидывает ногу на ногу, размещая ступню одной на колене другой:       — Помнишь, я говорил тебе, куда меня направили вместе с отрядом Сайно?       — Конечно, — кивает Кавех, складывая руки на груди и чуть поёживаясь как будто от холода.       — Один из студентов случайно обнаружил гробницу неизвестного генерала в восточной части Гавирех Ладжавард.       — Случайно? — вскидывает брови Кавех.       — Он в неё провалился.       — Он не пострадал? С ним всё хорошо?       — Суть не в этом, — отмахивается аль-Хайтам. — Гробница сплошь исписана шифрами, которые мне незнакомы. А, если верить книгам, генерал был погребён в эпоху царя Дешрета.       — Расшифровка рунической письменности цивилизации царя Дешрета была по твоей части, — мрачно хмыкает Кавех, возвращаясь в мыслях к их с аль-Хайтамом крупной ссоре во время учёбы в Академии. — Получается, сама гробница сохранилась, если можно хотя бы увидеть шифры? Поразительно. Столько веков под песками. Нам есть чему поучиться у архитекторов древности.       Кавех снимает с огня турку и разливает горячий кофе по кружкам. Поставив одну перед аль-Хайтамом, он садится за стол, и, плотно прикрыв глаза, греет руки о свой напиток. Аль-Хайтам украдкой кидает на него оценивающий взгляд. Помолчав пару секунд, Кавех открывает глаза и делает глоток кофе, пытаясь прийти в себя. Всю ночь на него накатывала тошнота, а боль в голове под утро только усилилась.       — Хм, слушай, — неловко прерывает молчание Кавех. — У тебя ведь сегодня выходной?       — Можешь сказать, что тебе нужно, без прелюдий.       — Я и говорю, — Кавех чуть сильнее, чем стоило, приземляет кружку на стол. — Если будешь выходить из дома на базар, сможешь заглянуть в Бимарстан и купить что-то общеукрепляющее? Какую-нибудь настойку или травы. Пожалуйста.       — Без проблем, — кивает аль-Хайтам, поднимаясь из-за стола. — Сказать целителям, что ты спишь по два часа в день и для бодрости подкрепляешься вином?       — Скажи, что у меня от недосыпа сильная головная боль, тошнота и кровь из носа, — отрезает Кавех. Помолчав пару секунд, он меняет тему. — Эта генеральская гробница… Вы нашли в ней что-то ещё помимо незнакомых шифров?       — Да, — бросает аль-Хайтам на пути к выходу из кухни. — По правде говоря, не так уж много времени мы потратили на её исследование. Из гробницы удалось изъять только один артефакт с нечёткой надписью. Сейчас покажу.       — А, я его видел.       — Я в другой комнате, говори громче, — в прихожей взгляд аль-Хайтама скользит по пустой стене, куда он вчера вечером точно вешал на крючок сумку с артефактом. — Кавех, где сумка, которая висела в прихожей?       — В прихожей ничего не висело. Зато на полу лежала куча песка от твоих сапог и сумка с артефактом, которую ты зачем-то оставил просто так валяться.       — Где сумка? — перебивает его аль-Хайтам.       — В зале твоя сумка! — сердито отвечает Кавех, вставая из-за стола. — Я её перенёс, чтобы больше никто о неё не спотыкался. Твоё умение расставлять вещи по своим местам не перестаёт меня удивлять.       Аль-Хайтам влетает в зал, чтобы увидеть стол, на котором стопкой сложены его книги и свёрток со скипетром. Наполовину обнажённым скипетром. Он подходит к столу, чувствуя, как сухо становится во рту.       — Ты трогал артефакт? — окликает он соседа.       — Конечно, я его трогал, мне же нужно было его перенести, — Кавех заходит в зал, останавливаясь в дверном проёме.       — Я имею в виду, трогал ли ты сам скипетр, без ткани? — напряжённо спрашивает аль-Хайтам. Не услышав ответ, он поворачивается к соседу. — Кавех?       Кавех нервно сглатывает. Он хорошо знаком с уровнем эмоционального диапазона внешне безразличного секретаря Академии, потому в его сердце закрадывается беспокойство.       — Когда переносил, вроде бы нет. Я дотронулся до него ночью после того, как споткнулся. С ним что-то не так?       Аль-Хайтам глубоко вздыхает, пытаясь сохранить рассудок чистым.       — Ты точно уверен, что дотронулся до него?       — Я не нанимался рассказывать тебе сказки, сказал ведь, что дотронулся, — огрызается Кавех, чувствуя липкие щупальца страха. — Ты скажешь, что не так, или продолжишь загадочно молчать?       Аль-Хайтам отводит глаза в сторону и, нахмурившись, потирает переносицу.       — Послушай, — он на мгновение замолкает, не зная, как обрисовать проблему более мягко, чтобы не напугать друга. — У меня есть основания полагать, что этот скипетр может быть проклят.       — Проклят? — Кавех складывает руки на груди.       — Я вернулся раньше других не просто так. Сайно поручил отнести скипетр в Академию для дальнейшего исследования. Всё содержимое генеральской гробницы, которую мы обнаружили, теоретически может представлять опасность.       — Опасность какого рода?       — Я не могу сказать точно.       — Ты не можешь сказать точно, — на щеках Кавеха проступает румянец. — Но, тем не менее, потенциально опасный артефакт лежит в свободном доступе у нас дома.       — В свободном доступе? Я специально убрал его из жилой комнаты, чтобы ты ненароком на него не наткнулся, — на скулах аль-Хайтама начинают играть желваки. Подобный артефакт не должен был храниться дома, но мужчина отдавал себе отчёт в том, что он несёт и куда. По крайней мере, так он считал ещё пару минут назад. Но сейчас важнее другое. — Ты что-то ощутил, когда дотронулся до скипетра?       — Что я по-твоему должен был ощутить?       — Головокружение, тошноту, боль. Что-то необычное.       — Я… Боль в руке, — глаза Кавеха чуть расширяются. — Но я был уверен, что это результат трудной рабочей недели.       — А сейчас?.. — аль-Хайтам обрывает свой же вопрос. Он не имеет смысла. Горькая реальность, которая начала маячить под носом ещё несколько минут назад, становится слишком очевидной. Кавеху плохо. Заметно плохо. И списывать недомогание на ненормированный рабочий график безответственно.       — Почему ты думаешь, что скипетр проклят?       — Подойди сюда, — аль-Хайтам тянет на себя кусочек ткани, накрывающей артефакт, до того момента, пока не становится видна надпись на ручке скипетра, и указывает на неё. Кавех, нахмурившись, склоняется над артефактом, чтобы рассмотреть ближе едва видимые строчки. Его губы беззвучно двигаются в попытке восстановить текст.

Пок…да в ми…е пр……и… кр………ь,

С…ер… …х …ож...т то……о н…ка…ье — ……ь

      — Пока что-то существует в мире, это может сдержать только какое-то наказанье, — не очень уверенно произносит мужчина.       Аль-Хайтам двигается ближе к артефакту, вглядываясь в слова, которые не смог разобрать вчера вечером. Похоже, что Кавех прав. Цепкий глаз архитектора смог разглядеть, что первые слова второй строки складываются в «сдержать их может».       — Но какое наказанье? И что оно должно сдерживать? — растерянно спрашивает Кавех, потирая виски.       — Полагаю, что ответ на первый вопрос — последнее затёртое слово второй строки. А что сдерживать? Возможно, попытки разворошить гробницу, — задумчиво отвечает аль-Хайтам.       Кавех чуть отстраняется от скипетра и смотрит на мужчину. В его взгляде смешиваются оттенки недоверия, страха и удивления:       — Давай подытожим. Ты почти полностью уверен, что на гробницу или на сам скипетр может быть наложено проклятие, о действии которого ты ничего не знаешь, верно? Но притаскиваешь эту жуткую штуку домой, оставляя её на виду. Я что-то упускаю?       — По-твоему, я всё подстроил так, чтобы ты дотронулся до скипетра? — резко отвечает аль-Хайтам. Кавех, борясь с дрожью, отводит глаза в сторону, вздрагивая, когда сосед внезапно подаётся вперёд, обхватывая ладонями его плечи. — Ты правда считаешь, что я бы поступил так с тобой?       — Я не знаю! — Кавех вырывается из рук аль-Хайтама. — Я не знаю, что считать! Мадам Фарузан провела целый век в руинах, «благодаря» наследию царя Дешрета! Я же дотронулся до скипетра из проклятой гробницы и как идиот считал, что причина поганого состояния только в усталости. Может, я умру через час из-за дурацкого проклятия! А всё из-за того, что… Из-за того…       От избытка эмоций у Кавеха перехватывает дыхание. Он прячет лицо в ладонях и шумно выдыхает. В происходящее верится с трудом. От напряжения хочется и плакать, и смеяться. В голове предательски всплывают мысли об отце, которого сгубила диадема Сачина. Как вообще получилось так, что он наткнулся на проклятый артефакт не в пустыне, где в своё время успешно собирал материалы для создания Мехрака, а дома? Что за злая шутка судьбы?       — Что мне делать? — тихо произносит он, отнимая ладони от лица. В голосе Кавеха сквозит отчаяние. Аль-Хайтам избегает его взгляда. В обычный день он бы что-то съязвил в ответ или отшутился, но то, что происходит сейчас, скорее похоже на сон.       — Учитывая твоё состояние, разумно допустить, что артефакт точно проклят, поэтому сейчас важно выяснить, насколько он опасен для жизни, — помолчав, произносит он.       — Ты можешь послать весточку Тигнари? Может, он сможет оценить состояние и не подтвердит симптомы проклятия?       — Сайно вызвал Тигнари в зону раскопок, он сейчас должен быть на полпути к Гавирех Ладжавард.       — Тогда обратимся в Бимарстан?       — Там специализируются на болезнях, не на проклятиях.       — Может, к Малой Властительнице? — аль-Хайтам в ответ, поджав губы, отрицательно качает головой. Кавех вспыхивает от раздражения. — Нам же нужен хоть какой-то план!       Аль-Хайтам на пару секунд закрывает глаза. План и впрямь нужен. Но метания от одной возможной руки помощи к другой украдут добрую кучу времени, которое сегодня внезапно обрело неимоверную ценность.       — Что думаешь? Сможет ли помочь Архонт? — Кавех нетерпеливо прерывает размышления соседа. — Могу спроектировать для тебя слуховой аппарат, если не слышно, что я спрашиваю!       — Послушай, — аль-Хайтам складывает руки на груди, пытаясь аккуратно подобрать слова. — Несчастные случаи, виной которым запретное знание, в Сумеру не редкость.       — Нет, это ты послушай! У меня нет ни малейшего желания слушать твои разглагольствования, слышишь? Ни малейшего! — щёки Кавеха пылают, а в глазах мелькает истерическая искорка. — И вообще, если допустить, что на артефакт наложено смертельное проклятие, нужно найти помощь. И как можно скорее.       Напряжение в комнате накаляется с такой силой, будто Дендро Глаз Бога обоих мужчин сменил стихию на Электро. Размеренное, спокойное тиканье настенных часов вносит ещё больший разлад в напряжённую обстановку.       — Я действительно хочу тебе помочь, — произносит аль-Хайтам. — Но в рамках статистики побочные эффекты проклятий от артефактов древности слишком распространены, чтобы резко вовлекать в их разбор совет учёных или самого Архонта.       — В рамках статистики, — с горьким смешком повторяет Кавех, смотря на соседа, как на умалишённого. — Ты притащил это, — он тыкает пальцем в сторону скипетра. — Не в Академию. А домой. Это вне всяких рамок.       Резко развернувшись, Кавех шагает к выходу из зала. Спустя несколько мгновений дверь в его комнату громко захлопывается. У аль-Хайтама звенит в ушах. Находясь в какой-то прострации, он оборачивает тканью ставший за утро ненавистным скипетр. Принести его в дом — невероятно серьёзный просчёт. Разум аль-Хайтама лихорадочно работает, он буквально ощущает, как крутятся шестерёнки в голове, подыскивая возможные варианты решения. Сознание активно берёт на вооружение и почти сразу же отметает возможные попытки спасти или хотя бы прояснить ситуацию. Самое результативное действие сейчас — изучение артефакта. Выходит, что единственные помощники снова книги, ведь больше помощи ждать неоткуда. Ограниченный круг людей, на которых он мог бы положиться, сейчас сомкнулся до одной точки: до него самого. Сайно в пустыне, Тигнари уже выдвинулся к месту раскопок, а Кавех…       Он зайдёт к нему. Только для начала удостоверится, что в домашней библиотеке точно больше нет упоминаний Чёрных каталистов и Галб ибн Алмута. Но потом обязательно зайдёт.

***

      Без двадцати минут двенадцать. Кавех сидит за столом, уронив голову на руки. За окном слышен шум городской толпы. Все заняты будничными делами. Ярко светит солнце. Лёгкие порывы ветра время от времени врываются через приоткрытую форточку в комнату, мягко касаясь кожи. Кожи, которая мгновенно покрывается мурашками, потому что Кавеха лихорадит, и вся эта безмятежность погожего дня воспринимается крайне абсурдно и неправильно.       Мужчина, глубоко вздыхает, чуть дёрнув плечом. После того, как он вспылил во время разговора с аль-Хайтамом, в груди появилась странная тяжесть, от которой стало тяжело и больно дышать. Возможно, из-за нехватки кислорода он едва не упал в обморок в своей комнате, как только в сердцах покинул зал. Кавех не так часто болел, чтобы сравнивать обычные симптомы простуды с возможным эффектом от проклятия, но назойливые мысли не давали ему покоя. Всё слишком, слишком странно. Его даршан в Академии не был тесно связан с изучением истории организаций древней цивилизации, поэтому, хоть Кавех и гнал от себя все самые плохие предположения, они сразу же возвращались, впиваясь в сердце и нашёптывая страшные вещи.       В попытке отвлечься Кавех хватает со стола перо и, обмакнув его в чернила, выводит на кусочке пергамента въевшиеся в память строчки:

Пок…да в ми…е пр……и… кр………ь,

С…ер… …х …ож...т то……о н…ка…ье — ……ь

      Интуиция с логикой в два голоса твердят ему, что ключ к загадке его болезненного состояния точно кроется в последнем слове. Что может быть наказанием за вторжение в древнюю гробницу и посягательство на запретные знания? Многие учёные сходят с ума, кто-то и вовсе лишается жизни из-за жажды познать скрытые тайны мироздания. В таком случае, последнее слово… Смерть? Кавеха прошибает холодный пот. Нет. Нет-нет. Не может этого быть. Дрожащей рукой он, поскрипывая пером, таки записывает слово на пергамент и смотрит на него с зарождающимся внутри отчаянием. Ну в самом деле, если бы каждый второй учёный или исследователь, столкнувшийся с запретным знанием, умирал, уже бы целой Академии в живых не осталось! Может, последнее слово, «болезнь»? Чем не наказание? И заканчивается на одну и ту же букву со… Со вторым словом. Чуть успокоившись, Кавех записывает на пергаменте «болезнь», обводит два слова в кружочки и вырисовывает рядом жирный вопросительный знак.       Нахлынувшее облегчение быстро сменяется новой волной сомнений и вопросов. Он ведь ничего не знает про гробницу и генерала. Только то, что захоронение принадлежит временам эпохи царя Дешрета. Из-за вспышки гнева Кавех напрочь забыл спросить аль-Хайтама о том, что его сосед успел вычитать об артефакте. Сомнений в том, что он точно успел найти хоть какую-то информацию не было: это ведь аль-Хайтам. Учёный интерес и врождённая дотошность заставят его отыскать ответы на самые сложные вопросы.              И вообще, эту кашу они заварили вдвоём. Что бы Кавех не выкрикнул во время конфликта, он ни на секунду не верил, что аль-Хайтам мог намеренно подложить проклятый артефакт так, чтобы он, Кавех, до него непременно дотронулся. То, что произошло, это просто обидное, подлое стечение обстоятельств. Слишком многое они пережили с аль-Хайтамом, чтобы строить нелепые, необоснованные предположения о покушении на убийство.       Внезапный стук в дверь заставляет Кавеха невольно вздрогнуть. Он неосознанно сминает в ладони клочок пергамента со своими размышлениями, слыша, как отворяется дверь. Кавех чувствует спиной взгляд, но отчего-то не может заставить себя посмотреть на соседа.       — Как ты себя чувствуешь? — негромко спрашивает аль-Хайтам. Мужчина не заходит внутрь, стоя на пороге.       — Нормально.       — Избавься от пустой бравады и ответь серьёзно.       Кавех чуть сжимает кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Едва слышно шуршит спрятанный в руке клочок пергамента. Дышать становится ещё тяжелее.       — Так и будешь сверлить меня сзади взглядом? — голос Кавеха предательски срывается в конце фразы, и задуманный вопрос с вызовом звучит немного жалко.       Аль-Хайтам, сочтя вопрос за разрешение войти в комнату, в несколько широких шагов пересекает спальню и присаживается на кровать рядом со столом, где сидит опустивший голову вниз друг. С минуту они молчат, не понимая, какой тон задать разговору.       — Если что, я не имел в виду то, что сказал, — наконец тихо произносит Кавех.       — Я знаю.              — Я не про взгляд сзади, а…       — Я знаю, — прерывает его аль-Хайтам. — Про то, что я «специально» подложил тебе артефакт. В том, что ты до него дотронулся, нет моей вины. Хотя я признаю, что ошибся, принеся его в дом. Я не предвидел… Этого.       — Это одно из самых ужасных «извини» на моей памяти, — Кавех чуть поворачивает голову в сторону соседа, успевая поймать слабую тень пробежавшей по лицу аль-Хайтама улыбки.       — Не думаю, что в твоём нынешнем состоянии ты был бы рад ящику с вином.       — Пожалуй, да.       Кавех дёргает щекой из-за секундной вспышки боли в виске, надеясь, что его друг ничего не заметит.       — Если уж искать в этой истории виноватых, то это круг Чёрных каталистов, — немного отстранённо произносит аль-Хайтам.       Кавех хмурит брови, пытаясь отыскать в голове хотя бы одно воспоминание об организации с таким названием. Быстро сдавшись, он вопросительно смотрит на аль-Хайтама.       — На самом деле, информации не очень много, — вздохнув, отвечает на безмолвный вопрос мужчина. — Точнее, в моей библиотеке не нашлось много информации. Возможно, в Доме Даэны получится отыскать больше упоминаний. В любом случае, в истории замешан этот круг и сам генерал, Галб ибн Алмут.       — Галб ибн Алмут, — задумчиво протягивает Кавех. — По-моему, никогда о нём не слышал.       — Я тоже, — кивает аль-Хайтам. — Его имя упоминает профессор Сирьяди, на которого ссылается автор книги о проклятиях времён царя Дешрета.       — Упоминает? То есть в твоих книгах вообще не нашлось подробной информации?       — Верно. Только то, что «генерал был вхож в круг Чёрных каталистов». Дословно.       — Великолепно, — раздражённо выдыхает Кавех и кривится от распирающей боли в грудной клетке, что на этот раз не ускользает от взгляда аль-Хайтама.       — Опиши свои симптомы, — просит мужчина. Кавех поджимает губы. — Пожалуйста.       Голос аль-Хайтама звучит непривычно мягко, отчего Кавех смущённо отводит глаза в сторону. Замявшись на пару секунд, он нарочито бодро описывает самочувствие.       — Сперва была головная боль. Потом тошнота. Как ты понял, это не похмелье, — Кавех быстро кидает укоризненный взгляд на друга. — Потом стало трудно дышать. Вроде бы всё.       — Ещё кровотечение из носа, — добавляет аль-Хайтам.       — А, да, — кивает Кавех.       Мужчины ненадолго замолкают.       — Как думаешь, — осторожно спрашивает Кавех. — Проклятие может быть… Смертельным?       Аль-Хайтам несколько секунд смотрит ему в глаза, прежде чем ответить:       — Я бы хотел сказать, что нет, но тогда это может вселить в тебя ложную надежду при обратном раскладе.       — Ответ в твоём стиле, — угрюмо хмыкает Кавех, потирая глаза, которые сегодня особо восприимчивы к солнечному свету.       — Тебе что-то сейчас нужно? — спрашивает аль-Хайтам.       — Мне… Нет? — не очень твёрдо отвечает Кавех. Их с другом взгляды пересекаются, но аль-Хайтам не может отсеять ответ из той смеси чувств, что плещется в рубиновых глазах.       Он останавливает в зародыше появившееся желание приобнять друга, чтобы… Что? Поднять дух? Лучше всего сейчас это сможет сделать чёткий ответ на то, в чём суть проклятья артефакта. Тем не менее, какое-то странное чувство внутри заставляет его подняться и пойти на кухню за водой для Кавеха. Бездействие сейчас кажется чем-то невозможным, неправильным, хотя, если подумать, изгонять проклятие стаканом воды просто нелепо.       Кавех пару мгновений смотрит в дверной проём, в котором скрылся его сосед. Он привык к тому, что порой их разговоры прерывались на, как ощущал Кавех, неоконченной ноте. Скорее всего, аль-Хайтам не чувствовал неловкости, просто уходя на логической точке. Всё равно понять его иногда бывало довольно тяжело.       Задумчивый взгляд Кавеха гуляет по комнате, пока не натыкается на Мехрака. Архонты! Клиент! Он забыл, что надо сообщить клиенту об отсрочке сдачи чертежа! Ну что за день… Кавех с трудом поднимается из-за стола, схватившись дрожащей рукой за спинку стула. Сунув клочок пергамента, который он всё время держал в ладони, в карман, Кавех медленно идёт к шкафу, чтобы достать накидку. Обычно путь до этого клиента не занимает больше получаса, но в сегодняшнем состоянии он вполне может потратить на дорогу туда-обратно пару часов. А, если останутся силы, он всё-таки заглянет в Бимарстан, что бы там не говорил аль-Хайтам.       Когда Кавех, тяжело дыша, уже расправляет полы надетой красной накидки, в дверном проёме вновь появляется его сосед со стаканом воды в руке.       — Позволь спросить, что ты делаешь? — нахмурившись, спрашивает он.       — Надо предупредить клиента об отсрочке сдачи заказа, — вяло отвечает Кавех. Процесс одевания украл у него непривычно много сил.       — Напомни, сколько раз нездоровый альтруизм чуть не свёл тебя в могилу?       Кавех пропускает подкол мимо ушей. Пару раз моргнув, он пытается прогнать пелену перед глазами.       — Я думаю, тебе не стоит выходить сейчас из дома.       — Подумай в другом месте.       — Ты никуда не идёшь.       Если бы не приказные нотки в тоне аль-Хайтама, Кавех бы оставил и эту фразу без внимания. Но уязвлённое чувство достоинства сильнее физической слабости. Он с вызовом поворачивается к соседу:       — Я в состоянии сам решать, что мне делать и куда идти.       — Видимо, нет.       — Прости?              — Прощаю.       Кавех собирает последние остатки самообладания в дрожащий от перенапряжения кулак и молча подходит к дверному проёму, который преграждает аль-Хайтам.       — Пропусти, — почти спокойно произносит Кавех.       — Нет.       — Мне надо встретиться с клиентом, я не могу бросить этот заказ. Не все катаются как орех аджиленах в меду, как ты со своей зарплатой Великого Мудреца.       — Пораскинь мозгами, оцени своё состояние и пойми, что выходить сейчас из дома глупая идея.       — Дай мне пройти! — выдержка Кавеха разбивается вдребезги. В ушах звенит из-за гулких ударов собственного сердца.       Костяшки пальцев аль-Хайтама белеют от той силы, с которой он стискивает стакан с водой:       — Для начала приди в себя, чтобы выходить куда-то из дома. Ты же делаешь себе…       — Ты мне не нянька! — вспыхивает Кавех, чуть покачнувшись на месте. Воздуха катастрофически не хватает, перед глазами всё смешивается в яркий завораживающий калейдоскоп.       Аль-Хайтам откидывает стакан с водой в сторону, на краю сознания удивляясь, как тот остаётся целым, и вовремя подхватывает стремительно оседающего на пол друга. Быстро сориентировавшись, он закидывает руку Кавеха себе на плечо и поворачивается к кровати.       — Сам… Не надо…              — Разумеется, — без насмешки в голосе отвечает аль-Хайтам, подводя его к кровати, и укладывает, не разбирая постель. Кавех в полубреду хмурится, но уже слабо осознаёт происходящее. Поэтому, когда его ладонь внезапно сжимает руку аль-Хайтама, последний не придаёт этому большого значения. Аль-Хайтам пару минут сидит на кровати рядом с другом. Он чувствует своё учащённое сердцебиение. Это не Кавех тяжёлый, нет. Тяжело понимать, что с другом происходит нечто, на что сейчас никак нельзя повлиять. Дыхание Кавеха поверхностное и прерывистое. Разрез рубашки съехал в сторону, обнажив часть слабо вздымающейся груди. На лбу проступают бисеринки пота, бледные губы крепко сжаты.       Кинув взгляд на часы, аль-Хайтам решает выдвигаться в Дом Даэны не сейчас, а примерно через полчаса на тот случай, если Кавеху снова станет плохо. Он мягко высвобождает руку из крепкой хватки архитектора и встаёт с кровати, направляясь к выходу. Кавех без сознания что-то неразборчиво бормочет. Остановившись в дверном проёме, аль-Хайтам оборачивается, чтобы взглянуть на друга. Красная накидка, не снятая с плеч Кавеха, распласталась по кровати. Аль-Хайтам прогоняет прочь дурацкую ассоциацию с кровью, растекающейся из-под спины, и тихо прикрывает дверь, выходя из комнаты.

***

      Часовая стрелка неспешным ходом достигает единицы. За окнами шумит городская толпа. Затерявшись в мыслях, Аль-Хайтам в прихожей спотыкается о собственные сапоги, не замечая, как в дверном проёме появляется фигура.       — Куда ты уходишь? — очнувшийся Кавех выходит на шум. Встав около дверного косяка, он хмуро смотрит на аль-Хайтама. Его сосед тем временем вытряхивает остатки песка из ботинка и натягивает его на ногу:              — Я хочу найти то, что сможет тебе помочь.       — Ты сам сказал, что Тигнари и Сайно в экспедиции.       — Я ведь не сказал, что хочу найти кого-то. Стало быть, это не Тигнари или Сайно. Тебе стало хуже? Пропадает слух?       Кавех ничего не отвечает. Нет раздражённого вздоха, нет драматично воздетых к небу рук, нет уязвлённого смешка. От него нет вообще никакой реакции. Аль-Хайтам поднимает взгляд на соседа. Кавех складывает руки на груди. Он выглядит непривычно хрупким. Аль-Хайтам хмурится:       — Что не так? Я пытаюсь тебе помочь.       — Нет.       — Прошу прощения?       — Ты не пытаешься помочь, — голос Кавеха чуть подрагивает.       — А что я по-твоему делаю?       — Ты бежишь от меня и себя. Точнее, от нашей беспомощности, — шепчет в ответ Кавех.       Аль-Хайтам хватает с тумбочки ключи и подходит к двери.       — И ты просто уйдёшь? Ничего не ответишь? Аль-Хайтам разворачивается, встречаясь с покрасневшими глазами Кавеха:       — А что мне нужно ответить, чтобы тебе стало лучше? Мы тратим драгоценное время. Я не смогу изобрести для тебя чудесный целебный отвар. У меня не больше знаний о влиянии этого артефакта, чем у тебя.       — Тогда я пойду с тобой.       — Исключено, — аль-Хайтам окидывает взглядом Кавеха. Даже не особо вглядываясь в его позу, видно, как ему сложно даётся стоять прямо. — Тебе нужен отдых и сон.       — Мне нужно не это.       Аль-Хайтам чувствует, как начинает терять терпение. Ему неловко смотреть на неестественно больного друга. Но хуже не понимать, что нужно сделать, чтобы ему помочь.       — Так посвяти меня в то, что тебе так необходимо, — как можно спокойнее произносит он.       Кавех в ответ отрицательно мотает головой. Аль-Хайтам вздыхает и распахивает дверь. Влажный воздух врывается в коридор, покрывая тело Кавеха мириадами мурашек.       — Я не хочу терять время, когда есть хотя бы один шанс найти решение проблемы. У меня есть мысли, в каких текстах можно найти дельную информацию об этом артефакте. Оставаясь здесь, я не могу дать тебе ничего, кроме сопереживания.       Последняя фраза будто по щелчку выводит Кавеха из подавленного транса. Он крепче обхватывает себя руками и исподлобья смотрит на остановившегося в дверном проёме мужчину:       — О, сдаётся мне, что, оставшись здесь, ты не сможешь дать вообще ничего.       — Вот как? И что тебя привело к этому выводу?       — Да то, что тебе незнакома сама суть сопереживания! Напиши трактат или ещё что-то в своём духе об эффектах проклятых артефактов, как только меня не станет!       Аль-Хайтам закрывает дверь, отсекая лианы колких фраз, которые так и норовят пробраться к самому сердцу. Секунду спустя по ту сторону двери раздаётся грохот. Вероятно, Кавех запустил ему вслед одну из ваз.

***

      Аль-Хайтам, обычно завершающий рабочий день ближе к вечеру, напрочь забыл, сколько народу на улицах Сумеру в половине второго в будний день. Хотя сейчас это едва ли его беспокоило. Широким шагом аль-Хайтам рассекает толпы студентов, группы туристов, сборища продавцов и покупателей. Шумонепроницаемые наушники скрывают людской гомон, однако в голове играет какофония мыслей. Где в краткие сроки найти информацию, о существовании которой никто может не знать? Как выяснить, в чём суть проклятия артефакта? Что делать, если окажется, что они ограничены по времени? Всё ли хорошо будет с Кавехом в его отсутствие?       Какой-то студент, поднявший руку в приветственном жесте, отскакивает с пути аль-Хайтама, когда тот, совершенно его не заметив, чуть не сносит бедолагу с дороги. Весь его мир сейчас сходится в одной точке. Кавех не дурак, он сам может здраво оценить своё состояние и прийти к мысли, что проклятие артефакта развивается слишком быстро и тяжело, чтобы уповать сейчас на милость с небес и чудесное исцеление. Или может всё-таки?..       Аль-Хайтам резко останавливается посреди дороги, не обращая внимания на гневные возгласы парочки женщин с корзинами в руках, которые наталкиваются на него. Есть ли смысл обращаться к Архонту? Малая Властительница порой приглашает его в Храм Сурастаны для обсуждения различных вопросов, но каков шанс, что он не потеряет сейчас время впустую? С другой стороны, сам Кавех вспомнил про Нахиду. Если он верит, что Архонт сможет помочь, надо попробовать к ней обратиться.       Уже через четверть часа аль-Хайтам взбегает на дорожку, ведущую к Храму, и ловит на себе вопросительный взгляд одного из стражников.       — Малая Властительница принимает? — напряжённо спрашивает он, приближаясь к страже.       — У вас назначена аудиенция, господин секретарь?       — Нет. Внеплановый визит.              — Малой Властительницы нет на месте. Не могу подсказать, когда её можно ждать.       Проклятье.       Не надо было идти на поводу у эмоций.       Аль-Хайтам сухо кивает стражникам и разворачивается в обратную сторону. За его плечами от быстрой ходьбы резко колышется плащ, придавая ему вид разрезающего крыльями воздух сокола. Быстро преодолевая извилистые дорожки великого древа, он сбегает вниз, одновременно пытаясь вспомнить все секции Дома Даэны, которые могут хранить ключи ко всем ужасным тайнам, скрытым под многовековыми слоями песка пустыни. Как ни крути, все рассуждения сходятся в одном. Будь информация о круге Чёрных каталистов открытой, о ней бы знали студенты Академии. Будь она закрытой, об этом бы знал он, аль-Хайтам, ведь как секретарю ему открыты многие секреты мудрецов. Учитывая эпоху, которой принадлежит артефакт, логично предположить, что ответы на вопросы могут быть в архивной секции, которая отнюдь не пользуется большим спросом из-за отсутствия актуальности.       Аль-Хайтам распахивает двери Академии и стремительно пересекает холл с фонтаном. Прохладный воздух в просторном помещении приятно холодит тело: бег в удушающую жару на улице совсем не освежает. Вполне вероятно, вечером можно будет ждать дождь. Пройдя по длинному коридору, он входит в просторный книжный зал, в котором с удовольствием провёл сотни и тысячи часов. Одному Архонту известно, с каким удовольствием он бы хотел сейчас оказаться не в этом зале. Не в этой ситуации. Не в этом дне.       Пропуская мимо любопытные косые взгляды студентов, он подходит к маленькой скрытой от глаз обывателей двери в архивную секцию и отпирает её ключом, имеющимся только у служащих Академии. Терпкий запах страниц древних текстов обволакивает его и слегка кружит голову. Во время учёбы он бывал в этом месте не так часто, что сейчас отнюдь не играет на руку. Аль-Хайтам прикрывает дверь, спускает шумонепроницаемые наушники на шею и тяжёлым взглядом обводит заставленную вещами от пола до потолка комнату размером с две спальни. Кипы старых бумаг, металлические приборчики, свитки с чертежами и картами и высокие шаткие стеллажи с неразбитыми по темам книгами. Тяжёлое осознание приходит слишком поздно. Как отыскать то, что нужно, среди всего этого?       Мужчина проходит вдоль узких рядов заброшенной библиотеки, которую за годы существования Академии превратили в склад для хранения ненужной литературы и академических предметов. Почему ни на одном стеллаже нет табличек о том, что пылится на полках? Это даже как-то кощунственно. Зацепившись взглядом за толстый том, обтянутый кожей чёрного цвета, он на авось берёт его с полки. Текст на обложке стёрт и Аль-Хайтаму приходится раскрыть книгу, чтобы узнать название. От прочитанного он презрительно поджимает губы. «Многообразие кулинарных изысков на основе элементальных существ». Целый том с рецептами на основе слаймов? Во-первых, это отвратительно. Во-вторых, это совершенно не то, что он ищет. Аль-Хайтам тянется к полке и сердито заталкивает книгу обратно.       Старый стеллаж от неосторожного движения, обиженно скрипя, слегка пошатывается. Но этого хватает, чтобы с противоположной стороны послышалась пара глухих ударов от упавших на пол книг. Воображение аль-Хайтама слишком явно воспроизводит в голове голос Кавеха, требующего убрать книги с обеденного стола, чтобы игнорировать его с чистой совестью. Вздохнув, он обходит стеллаж и наклоняется над упавшими томами. Их всего три. И от названия одного из них у него пересыхает во рту. На кроваво-красной обложке вымощен чёрный текст: «О преступлениях и наказаниях. Организации магов времён царя Дешрета в Гавирех Ладжавард». Автор Эрейбу Сирьяди. Аль-Хайтам поднимает книгу и подходит ближе к окну, усаживаясь на подоконник и подставляя свету пожелтевшие от времени страницы.       Он не верит в чудеса и невероятные совпадения. Всему всегда есть логическое обоснование. Но то, что среди тысяч заброшенных старых книг в этой секции ему спустя несколько минут поисков попалась именно эта, выглядит насмешкой над его убеждениями. Раскрыв оглавление, он сперва натыкается взглядом на заметку, сделанную от руки, вверху страницы: «Бестолковое исследование, нет обоснований». Мрачно усмехнувшись, он начинает бегло просматривать пункты оглавления. Из-за чьей-то недальновидности сейчас он мог застрять в архивной секции неизвестно насколько в поисках этого самого «бестолкового исследования».       Аль-Хайтам находит в оглавлении строку «Чёрные каталисты» и, похрустывая корешком, открывает книгу на нужной странице.       Самопровозглашённые «Чёрные каталисты» именуются таковыми из-за экспериментов над человеческой душой и телом. В основе их идеологии лежат извращённые представления о справедливости. Используя в ходе своих деяний магию Скверны, они сгубили многих коренных жителей пустыни. Будучи выходцами из бедных и неблагополучных семей, каталисты яро искали поддержку в рядах правящей элиты для распространения знаний. Одним из примкнувших к Чёрным каталистам был генерал Галб ибн Алмут.       А вот и генерал. Значит, поблизости должно быть упоминание проклятия. Глаза аль-Хайтама с бешеной скоростью скачут со строчки на строчку, жадно внимая написанному. Ну же, где часть про скипетр? Заметив слово «гробница», мужчина припадает к книге, не допуская возможности что-то упустить или не понять.       В качестве платы за альянс с генералом, круг Чёрных каталистов принёс клятву обречь каждого, кто посмеет нарушить покой его души после погребения, на страдания. В наказание за алчность всех, кто посягнёт на драгоценности, упокоенные с телом генерала в гробнице, постигнет тяжкая кара. Тяжёлая болезнь сразит того, кто решится на преступление. И только через отпущенные грехи Смерть отведёт свою длань.       Аль-Хайтам дочитывает до конца страницы, чувствуя, как оковы, сжимающие от волнения сердце, чуть ослабевают. Тяжёлая болезнь, значит. Выходит, вне смертельной опасности и сама исследовательская группа с ним в том числе (в экспедиции никто не успел притронуться ни к одной драгоценности), и Кавех. Осталось найти информацию о том, как «отпустить грехи». Аль-Хайтам переворачивает страницу.       Поскольку не вымолить прощения за посягательство на предмет власти генерала, тот, кто осмелится соприкоснуть греховное тело со скипетром, будет обречён на милостивую смерть. Ровно сутки будут отведены для завершения дел мирских, которые настоятельно рекомендуется потратить на замаливание греховного поступка (прим. автора).       Аль-Хайтам в звенящей тишине переводит взгляд к низу страницы.       Прим.автора: в нынешнее время точное местонахождение генеральской гробницы не установлено. Предполагаемое расположение — восточная часть Гавирех Ладжавард. Из-за недостаточных сведений допустимо предположение, что смерть от прикосновения к скипетру наступает из-за соприкосновения с запретным знанием, т.е. болезнь — быстротечная разновидность элеазара.       В полной прострации аль-Хайтам переворачивает ещё одну страницу и цепляется взглядом за строчки с припиской чуть выше них «Девиз Чёрных каталистов»:

Покуда в мире преступлений круговерть,

Сдержать их сможет только наказанье — смерть

      Аль-Хайтам захлопывает книгу. С минуту он сидит, смотря в одну точку на стене.       Этого. Не. Может. Быть.       Но та самая затёртая надпись с ручки скипетра сейчас отчётливо выведена на пожелтевшей от времени странице книги. Вот что за наказанье. Смерть. Избавление и благодать для одних, но тяжкая ноша для тех, кто столкнулся с ней не в своё время. Самообладание аль-Хайтама даёт трещину. Он плотно закрывает глаза, прижимая труд профессора Сирьяди ко лбу. Кавех умрёт. Не когда-то, не случайно, а сегодня. Из-за проклятия. В мире много простых истин. Круговорот жизни и смерти естественное дело. Но естественным оно является до тех пор, пока смерть не затрагивает родного человека.       Каким образом среди всех возможных открытий экспедиции тем, что они обнаружили, стало это? Почему пострадал тот, кто вообще не имел никакого отношения к исследованию? Как, во имя всех Архонтов, рассказать обо всём Кавеху? Аль-Хайтам отнимает книгу от лица и упирается невидящим взглядом в один из стеллажей. Перед его взором возникает до боли родное лицо друга. Сутки. Сказано, что смертельное проклятие подействует через сутки. А, пока он продолжает сидеть в пыльном архиве, время продолжает свой ход. Неизвестно, когда Кавех дотронулся до скипетра. Неизвестно и то, сколько ему осталось.       Известно одно. Сейчас Кавех умирает один, а так быть не должно. Аль-Хайтам вскакивает с подоконника, прячет книгу в набедренную сумку и покидает архивную секцию, чувствуя, как на ходу у него умирают последние остатки веры в справедливость жизни.

***

      Половина третьего. Побелевшие костяшки пальцев впиваются в мраморную поверхность раковины. Кавех стоит, согнувшись, пытаясь отдышаться после очередного приступа тошноты. Его душат страх и слёзы. Он прополаскивает рот и поднимает взгляд к зеркалу, не выключая воду. Тяжёлые веки, покрасневшие белки жутко сливаются с родным цветом глаз. Как же он слаб. Но ничего ведь не происходит просто так, верно? Это он виноват. Не стоило влезать, куда не надо. В который раз он получил по заслугам.       Вся его жизнь — это череда глупых необдуманных поступков, которые вели к несчастным исходам, как для него самого, так и для других. А может... Может, это кара за смерть отца? Если бы он не упросил его участвовать в битве даршанов, отец был бы жив. И мама была бы счастлива. И не был бы продан дом. И он, Кавех, не погряз бы в долгах. Но, во имя всех архонтов, почему жизнь постоянно прописывает настолько жестокие уроки?       Повинуясь внезапной мысли, он хватает с раковины лезвие для бритья и подносит его к горлу. Одно движение и этот день, вся эта жизнь с чередой неудач и неурядиц закончится раньше. Одна секунда и все переживания исчезнут, утекут с кровью, струящейся из раны. Кавех смотрит в широко распахнутые глаза своего отражения. Спутанные волосы, лихорадочный румянец, безумный взгляд. Одно движение, всего лишь одно движение. Но… Что если аль-Хайтам найдёт решение? Что если артефакт вовсе не смертельный? В конце концов, как он, Кавех, может так эгоистично поступить по отношению ко всем, с кем он близок, в одну секунду прервав свою жизнь?       Бритвенное лезвие летит в сторону, звонко ударяясь о бортик ванной. Кавех прислоняется лбом к зеркалу. От прохладной поверхности тело начинает бить крупная дрожь. Постояв так с минуту, он снова скрючивается над раковиной, едва не захлебываясь в собственной рвоте. Как отвратительно. Внезапно его плечи обхватывают сильные руки. Тело Кавеха, будто в момент осознавшее, что сил удерживать вертикальное положение больше нет, заваливается назад. Аль-Хайтам осторожно подхватывает друга, усаживая его на вымощенный плиткой пол, и садится рядом.       — Ты вернулся, — бормочет Кавех.       Аль-Хайтам не знает, что ответить. Он вернулся. Но слишком рано для того, чтобы найти хоть какую-то возможность спасти Кавеха. И слишком поздно, чтобы провести с ним последний (даже думать об этом невыносимо) день.       Кавех чуть наклоняется в бок, прижимаясь виском к плечу друга. Несколько минут они сидят молча. Из крана так и льётся вода, а тело Кавеха так и сотрясает дрожь.       — Ты что-то нашёл? — выдавливает Кавех шёпотом. — Что... Что это за артефакт? Проклятие смертельное?       Аль-Хайтам хочет ответить, но не может. Комок в горле перекрывает возможность дышать и говорить. Кавех правильно трактует молчание. Как марионетка с перерезанными ниточками, он безвольно валится на друга. Аль-Хайтам, не успевший предугадать реакцию, рефлекторно обхватывает его плечи. Кавех оказывается прижатым к груди аль-Хайтама, пока тот неловко проводит ладонью по его спине.       — Столько несделанных дел… Почему… Мои мечты…       Слова вырываются беспорядочно. И всё это похоже на какой-то лихорадочный приступ. Аль-Хайтам чуть отстраняет Кавеха от себя, чтобы взглянуть на него. Глаза его друга бегают из стороны в сторону. Он похож на загнанную в угол клетки птицу.              — Кавех.       Звук собственного имени немного отрезвляет. Расфокусированный взгляд останавливается на носу аль-Хайтама.       — Если верить научному труду, это элеазар.       — Элеазар? — слабым эхом отзывается Кавех. — Но он перестал существовать чуть меньше года назад.       — Да, — аль-Хайтам кивает, соглашаясь. — Однако в книге сказано, что этот артефакт накладывает проклятие с симптомами разновидности элеазара. Только в отличие от обычного течения болезни, это проклятие разгоняет его действие до летального исхода за очень быстрое время.       — Очень быстрое время?       — За сутки с момента соприкосновения с запретным знанием, — с болью в голосе признаёт мужчина.       — Вот как, — голос Кавеха сух и безэмоционален. Он бездумно смотрит куда-то за спину друга. — Я помню, что, когда вернулся домой, спустя пару минут городские часы били полночь. Значит, — Кавех нервно сглатывает. — Значит, у меня осталось около восьми часов? Какой абсурд.       На его лице проступает гримаса боли. Вот так в один миг, с одной фразой все его планы летят в бездну, весь его остаток жизни сводится к нескольким часам. Кавех ощущает, как в правом кармане штанов клочок пергамента с его догадками будто выжигает в нём дыру выведенным чернилами словом «смерть».       Вот так. Он чувствовал это с того самого момента, как узнал о проклятии. Чувствовал, но не хотел об этом думать. Кавех опускает голову вниз, смотря на дрожащие кисти рук. Его тело боится, но в его мыслях нет страха. Наверное, из-за ирреальности происходящего внутри ощущается какая-то холодная, неправильная пустота. Хотя что здесь неправильного? Часто ли люди умирают со знанием того, сколько часов им осталось, чтобы судить о какой-то правильности?       — Я не смог найти ничего, что сможет тебя исцелить, — с горечью произносит аль-Хайтам. — Но встретить конец будет куда сложнее, если не бороться с ним до последнего. Мы... Ты не должен сейчас погружаться в уныние, слышишь? Пока есть время.       — Время, — слабым эхом отзывается Кавех. Обуздав дрожь, он прикусывает губу. — Помоги встать, пожалуйста, — наконец хрипло просит он. — Я хочу привести в порядок чертежи.       — Ты уверен, что не бредишь?       — Архонты… Да, я уверен, — вяло отмахивается Кавех. — И спасибо. Аль-Хайтам, пока даже не вставший, чтобы помочь товарищу подняться на ноги, озадаченно хмурится:       — За что?       — За то, что вернулся не за час до полуночи.

**

      Четыре часа вечера. Солнце за окнами постепенно клонится к горизонту, заливая спальню Кавеха мягким золотистым светом. В воздухе неспешно плавают пылинки, поднятые от десятка коробок, нескольких высоких стопок бумаг и кипы свёрнутых трубочкой архитектурных чертежей.       — А вот этот отдай господину Ахарону, — Кавех протягивает последний чертёж аль-Хайтаму, заканчивая инструктировать друга по поводу распределения его вещей.       Мужчины сидят прямо на полу посреди коробок и бумаг, вытащенных из шкафа и стола. Аль-Хайтам перехватывает чертёж из рук Кавеха.       — Паам Ахарон? — читает он полное имя заказчика на листе.       — Да, — кивает Кавех. — Я должен был встретиться с ним сегодня в деревне Вимара. — оглянув комнату, он задумчиво потирает кончик носа. — Уверен, что тебе не нужен список с заметками по всем клиентам?       — Уверен.       — Хорошо, — Кавех устало вздыхает. — Остаётся понять, что делать с долгом Дори. По праву наследования он переходит маме.       Он замолкает, погружаясь в мрачные мысли. До конца дня осталось не так много часов, и при всём желании он не успеет составить развёрнутое письмо для мамы, где среди всего прочего деликатно сообщит ей, что, когда она будет читать послание, её сына уже не будет в живых.       — Я могу вступить в наследство, — неожиданно произносит аль-Хайтам.       Кавех с недоверием поднимает на него глаза:       — Зачем тебе это?       — Моей зарплаты вполне хватит на то, чтобы погасить долг.       — И что?              — И то, что твоя мать не будет обременена выплатой оставшихся процентов.       Кавех хмурится. С одной стороны, отказываться от такого предложения нелогично, но с другой… Он не может прогнать ядовитые мысли, что предложение аль-Хайтама продиктовано жалостью. А Кавех привык сохранять достоинство во всех ситуациях. Он утомлённо облокачивается спиной на кровать, борясь с дрожью от холода и болью в груди.       — Закрыть окно? — аль-Хайтам приподнимается с пола.       — Нет, оставь, — Кавех поворачивается к кровати и дрожащей рукой тянет на себя плед. — Пусть будет поток воздуха. Хочу чувствовать комнату живой.       Аль-Хайтам с пониманием кивает, но не садится обратно. Вместо этого он перехватывает плед, всего лишь наполовину стянутый Кавехом с кровати.       — Я помогу, — он присаживается на корточки возле друга и укрывает его плечи, пряча дрожащее от лихорадки тело от сквозняка. Закончив, он ловит на себе взгляд Кавеха.       — Зачем ты это делаешь?       — Зачем помогаю тебе? — аль-Хайтам не отодвигается, продолжая сидеть рядом.       — Да. В смысле, нет, — Кавех, запутавшись, не знает, как выразить мысль и потирает большим и указательным пальцами переносицу, прикрыв глаза. — Ты ничего не делаешь просто так.       — Мы знакомы слишком давно, чтобы ты не знал, что я делаю только то, что хочу. Не более.       — То есть ты просто хочешь помогать мне?       — Да.       Ответ аль-Хайтама настолько прост и лаконичен, что Кавех не знает как реагировать. Он зябко поёживается, из-за чего с его левого плеча съезжает плед. Их с аль-Хайтамом руки слишком быстро одновременно тянутся вернуть его на место, отчего в конечном итоге пересекаются. Аль-Хайтам, неосознанно задержав дыхание, чувствует под своей ладонью горячую руку Кавеха, который продолжает удерживать плед. Почти что касаясь его груди, он на задворках сознания отмечает, как сильно бьётся сердце его друга. Их взгляды сталкиваются. Кажется, что воздух вокруг сгущается как перед грозовым фронтом, готовым вот-вот разразиться каплями освежающего ливня. Аль-Хайтам моргает, возвращаясь в происходящее:       — Оставь.       Рука Кавеха послушно выскальзывает из-под ладони аль-Хайтама, после чего тот надёжно располагает плед на плечах.       — Тепло?       — Да. Спасибо, — щёки Кавеха горят, залитые краской.       — Мне нужно знать твоё окончательное решение, — аль-Хайтам отодвигается, вновь усаживаясь на пол.       — Насчёт мамы? — аль-Хайтам утвердительно кивает. — Я… Я согласен. Но мне нечего предложить взамен.       — Кому, как не тебе, хорошо знакомо понятие бескорыстных поступков? — мягко усмехается аль-Хайтам.       — Я серьёзно, — чуть обиженно отвечает Кавех. — Если ты вступишь в наследство, я могу завещать тебе Мехрака. Думаю, найдутся ценители такой разработки, которые будут готовы отдать за неё неплохую сумму.       — Я не стану продавать твои вещи.       — Неужто оставишь на долгую память? — шутит Кавех, плотнее кутаясь в плед.       — Да, — серьёзно, без тени улыбки на лице отвечает аль-Хайтам. Кавех смущённо осекается.       Естественно, он знал, что аль-Хайтам в малом возрасте потерял родителей. Знал он также и то, что в юношестве его друг сам распоряжался похоронами бабушки, которая его воспитывала, после её кончины. Они редко обсуждали умерших родственников, не понаслышке понимая, как бывает больно от воспоминаний. Но Кавех как никто другой осознавал, как сильно дорожит аль-Хайтам оставленными бабушкой книгами и несколькими фотографиями.       А теперь у аль-Хайтама не станет и соседа, с которым они прожили бок о бок несколько лет. Не станет друга, отношения с которым за долгое время в ходе перипетий судьбы стали чем-то настолько ценным, что не в силах покрыть целая гора моры. Кавех впервые за день смотрит на аль-Хайтама с осознанием, что сегодня последний день их совместной истории. А если так, то…       — Знаешь, — кашлянув, произносит Кавех. — Если ты хочешь сохранить Мехрака, то тебе придётся оставить и его содержимое.       Аль-Хайтам вопросительно поднимает бровь.       — Подай, пожалуйста, — Кавех указывает на изумрудно-золотистый чемоданчик, лежащий на тумбочке у шкафа.       Аль-Хайтам, выполнив просьбу, садится на пол плечом к плечу к другу, ожидая разъяснений. Кавех включает Мехрака, и после короткого «бип-буп» на маленьком экране зажигается зелёная проекция схематичной улыбки.       — Мехрак, — отдаёт команду Кавех. — Открой секретный отсек.       Чемоданчик послушно раскрывает спрятанное от глаз отделение, и Кавех вытаскивает из него аккуратно сложенный чертёж.       — Вот, — он передаёт их сидящему рядом другу. — Если хочешь, посмотри.       Аль-Хайтам слышит в голосе Кавеха смущение, но не может понять, что именно его вызвало. Взяв лист в руки, он разворачивает его и вчитывается в приписку над чертежом. У него перехватывает дыхание.       — В свободное время, чтобы отвлечься, я делал проект нашего нового дома. Он ещё не закончен, — объясняет Кавех, полагая, что его друг молчит, потому что не может разобраться в том, что перед его глазами.       — Я вижу, — голос аль-Хайтама звучит немного сдавленно. — Расскажешь подробнее?       У него чуть теплеет на душе, когда он видит, как в глазах Кавеха зажигается знакомый живой огонёк, который появлялся всякий раз, как он делился идеями своих проектов.       — Дай-ка сюда, — Кавех придвигает лист поближе к себе так, чтобы он лежал посередине между ним и аль-Хайтамом. — Как видишь, я решил оставить концепцию одноэтажного дома. Беготни по лестницам хватает и в Академии, — он обводит пальцем чертёж с преимущественно округлыми деталями. — Зайдя в дом, сразу со входа можно будет увидеть длинный коридор. Имей в виду, я не позволю тебе заставить его безвкусными кошмарными вазами.       — На другое я не рассчитывал, — хмыкает аль-Хайтам.       — По левую и правую руку в самом начале коридора библиотека и кухня, — продолжает рассказ Кавех. — Можешь использовать библиотеку как кабинет, мне хватит своей спальни. Кстати, в стенах библиотеки, да и во всех жилых комнатах будет звуконепроницаемый материал из Фонтейна. Ты ведь не любишь шум.       Аль-Хайтам на пару секунд задерживает взгляд на вдохновлённом лице друга. Слова Кавеха, который описывает проект в настоящем времени так, как будто строительство дома и их совместная будущая жизнь в нём это решённый вопрос, впиваются в сердце острыми осколками.       — В самом конце коридора двери в наши спальни, — Кавех поочерёдно указывает на две комнаты с округлыми несущими стенами. К каждой спальне прилегает отдельная ванная комната. Мне кажется, так будет удобнее — не будем ждать, пока кто-то из нас освободит ванную.       — А это? — спрашивает аль-Хайтам, указывая на эллипсоидный выступ, выход к которому имели две спальни.       — Это балкон.       — Общий?       — Да, — кивает Кавех. — Можно разместить там тахту и столик и проводить время не на кухне, а на балконе. Мне показалось, что это хорошая идея. Но правки принимаются, план ещё далёк от идеала.       — Общий балкон — отличная идея, — искренне говорит аль-Хайтам. Кавех удовлетворённо кивает.       — И я бы хотел, чтобы дом располагался ближе к Пардис Дхяй. Жить в центре города всё-таки тяжеловато. Правда тебе пришлось бы дольше добираться на работу, — задумчиво протягивает Кавех, удивлённый, что эта мысль не пришла ему в голову раньше.       — Если жить в этом доме, такие трудности не столь существенны, — отвечает аль-Хайтам.       — Тебе правда нравится?       — Да.       Уставший от долгого рассказа Кавех искренне улыбается, стараясь не обращать внимание на боль в грудной клетке. Аль-Хайтам, несмотря на приятное удивление от услышанного, чувствует, как гадко становится на душе от осознания, что этому чертежу не суждено воплотиться в жизнь. Как наверняка сказал бы сам Кавех, можно возвести стены и отстроить здание по деталям, но дом, лишённый семьи или людей, живущих в нём, и их воспоминаний, будет не родным домом, а просто зданием.       — Ну, вот и всё, — Кавех, вздохнув, аккуратно складывает чертёж, убирает его в чемоданчик и закрывает секретный отсек. С грустной улыбкой он смотрит на проекцию схематичного лица Мехрака и тянется к кнопке, чтобы выключить своего помощника в последний раз.       — Когда ты успевал делать план дома, если ночами постоянно корпел над заказами клиентов? — интересуется аль-Хайтам, пытаясь отвлечь друга от грустных мыслей.       — Тоже ночами, только в перерывах между заказами, — пожимает плечами Кавех. — А вдохновение часто искал в пустыне. Наконец-то получилось вдохновиться до конца жизни, — с надрывным смешком произносит он.       Аль-Хайтам фыркает в ответ от горькой правды в шутке. Друзья неловко замолкают, смущённые всплеском веселья, которое ощущается как что-то неестественное. Кавех потирает лоб, прикрыв глаза. Аль-Хайтам отмечает нехороший лихорадочный румянец на его щеках. Он окидывает взглядом комнату, отмечая про себя, все ли вещи были распределены. Его взгляд цепляется за старый толстый кожаный альбом в углу комнаты, оставленный без внимания.       — А кому передать это? — указывает он в его сторону. Кавех переводит глаза на альбом и прикусывает губу.       — Это… Это никому. На самом деле, я не знаю, есть ли тебе смысл сохранять альбом. Там что-то вроде моей книги памяти.       — Мы уже обсудили, что я не буду избавляться от твоих вещей, — отвечает аль-Хайтам.       — В принципе, могу показать, что в нём, — замявшись, произносит Кавех. — Уже нет смысла хранить секреты.       Аль-Хайтам ловит взгляд его воспалённых глаз и качает головой:       — Давай перейдём в гостиную, тебе лучше прилечь. Можем полистать альбом там.       Кавех с облегчением кивает. Сидеть на полу в его состоянии оказалось слишком тяжело, но показывать слабость перед другом не хочется. Аль-Хайтам поднимается на ноги и наклоняется к Кавеху, протягивая ему руку. Кавех вынимает из-под пледа ладонь и принимает помощь. Обессиленное тело упрямо противится лишним нагрузкам, но Кавех, стиснув зубы, пересиливает себя и уже через пару секунд стоит, пошатываясь, рядом с аль-Хайтамом. Плед соскальзывает, не удерживаясь на плечах, из-за чего Кавеха с новой силой пробирает озноб. Аль-Хайтам закидывает руку друга себе на плечо. Неспешным шагом они двигаются в гостиную.       Кавех ощущает тепло, исходящее от аль-Хайтама, и сосредотачивает внимание на нём, чтобы не думать о вспышках головной боли и распирающей тяжести в груди. Всего лишь пятый час вечера, а он уже чуть не падает в обморок во время ходьбы. Аль-Хайтам подводит Кавеха к тахте, стоящей посреди гостиной, и помогает другу усесться. Едва дышащий Кавех с покинутым красками лицом похож на хрупкую скульптуру. Однако он упрямо открывает глаза и слабо улыбается аль-Хайтаму:       — Оказывается, проклятье хуже опьянения. Странно не иметь сил дойти до кровати.       — Как будто я ни разу не помогал тебе найти спальню в те дни, когда ты возвращался пьяным чуть ли не до потери сознания.       — Не было такого, — не очень уверенно возражает Кавех.       Аль-Хайтам загадочно пожимает плечами и идёт обратно в спальню за альбомом и одеялом, которое будет теплее пледа. Кавех в гостиной озадаченно хмурится, пытаясь вспомнить, правда ли он, находясь в беспамятстве, не запомнил, как аль-Хайтам доводил его до кровати. Если он не помнит этого, что в подобном случае могло сорваться с его языка в такие моменты?..       Аль-Хайтам с подушкой, одеялом и альбомом в руках возвращается, прерывая размышления. Поместив подушку под боком Кавеха, он накидывает одеяло на его плечи и садится рядом, передавая другу альбом в кожаной обложке.       — Ты не обязан раскрывать свою душу нараспашку, — предупредительно говорит он.       Кавех, качнув головой, открывает первую страницу альбома.       — Нет уж, пусть у тебя останется так много воспоминаний обо мне, что я никогда не стану каким-то эфемерным призраком твоего прошлого, — намеренно напыщенно отвечает он, скрывая смущение.       Они склоняются над открытой страницей, к которой прикреплена тоненькая книжка с названием «Основы архитектурного рисунка», автор: Фаранак.       — Книга мамы, — голос Кавеха звучит глухо. — Знаешь, я думаю, что переоценил свои силы. Давай перейдём сразу ко второй половине, — Кавех дрожащей рукой перелистывает страницы. На одной из них аль-Хайтам мельком замечает простой рисунок, на котором изображён человек, попавший в зыбучие пески.       Кавех пролистывает до двадцать шестой страницы и протягивает альбом аль-Хайтаму:       — Смотри дальше, если хочешь.       Перед глазами аль-Хайтама форма заявки на тему их диссертации с Кавехом с припиской сверху:       Прекрасное начало. Трудно найти такого умного соавтора.       — Приятно, что ты не отрицаешь само собой разумеющиеся факты, — с наигранным превосходством произносит аль-Хайтам.       — Я никогда не сомневался в твоих способностях. Нельзя отменять силу противоположной точки зрения, только потому, что она тебе не близка.       Аль-Хайтам перелистывает ещё несколько страниц и останавливается на тридцать первой, разглядывая академические заметки и чертежи. Он сразу понимает, что они относятся к их с Кавехом общему проекту. От приписки вверху у него появляется комок в горле.        ̶Н̶а̶ш̶и̶ ̶в̶з̶г̶л̶я̶д̶ы̶ ̶с̶о̶в̶п̶а̶д̶а̶ю̶т̶,̶ ̶и̶ ̶о̶н̶и̶ ̶ц̶е̶л̶о̶с̶т̶н̶ы̶е̶.̶ ̶       Наши взгляды противоречат друг другу, но именно в противоречии может родиться больше гипотез и рассуждений.       Казалось бы, всего несколько строчек. Но Кавех сказал, что альбом — что-то вроде книги его памяти. Отдалённый ото всех, добровольный одиночка, аль-Хайтам не подозревал, каким теплом может разлиться внутри осознание того, что он неотъемлемая, важная часть чьей-то жизни. А может всё-таки дело не в самом упоминании, а в том, кто это упоминание оставил?       Кавех наклоняется ближе к альбому, щекоча плечо аль-Хайтама прядью волос:       — Что, неужели воздержишься от комментариев?       — Тебе не хватило моих ответов в научном журнале Академии?       Кавех вспыхивает и пытается пролистнуть за раз около двадцати страниц. Аль-Хайтам удивлённо приподнимает брови:       — Ты сохранил вырезки из журналов с нашими дискуссиями?       Кавех не отвечает, но в молчании легко угадывается ответ. Часы непоколебимо отсчитывают минуты и секунды. Друзья, сидя на диване плечом к плечу, неспешно перелистывают старый альбом, вспоминая истории минувших лет, и отчаянно, в тайне друг от друга, цепляясь за историю их последнего дня.

**

      Четверть пятого. Приглушённый городской шум, едва слышимый в гостиной, звучит как колыбельная. Старый альбом выскальзывает из руки Кавеха, но, прежде чем упасть на пол, его подхватывает аль-Хайтам. Закрытые веки Кавеха слегка подрагивают, битва со сном проиграна, и он отдаётся кратковременному забвению.       — Погоди, не засыпай так. Ляг на кровать. Спать сидя не лучшая идея.       Аль-Хайтам обхватывает плечи Кавеха и подталкивает того вбок, к подушке, укладывая на спину.       — Не уходи, — хрипло шепчет Кавех.       — Я больше не уйду из дома, — обещает аль-Хайтам и тянется за одеялом. — Спи.       — Нет.       — Твой организм знает, что ему нужно. Если тянет в сон — поспи, я разбужу тебя через пару часов, — аль-Хайтам, укрыв друга по пояс, разворачивается, направляясь к кухне, но останавливается, почувствовав прикосновение к ладони. Кавех, слабо схватившись за его руку, тихо произносит:       — Не уходи сейчас. Побудь рядом, — он нервно сглатывает. — Пожалуйста.       Аль-Хайтам чуть сжимает в ответ ладонь друга:       — Предлагаешь мне сидеть тут, пока ты спишь? Диван занят, а стул не самое удобное место, чтобы провести на нём пару часов.       — Ты можешь... Можешь лечь со мной.       В сердце аль-Хайтама что-то ёкает:       — Хорошо.       — Правда? — Кавех от удивления распахивает покрасневшие глаза.       — Подвинься немного, я лягу с краю, чтобы сразу встать, если тебе что-нибудь понадобится.       Кавех перемещается к спинке дивана, и, стиснув в руках одеяло, неуверенно смотрит на аль-Хайтама.       — Что? — тот ловит его взгляд.       — Тебе надо?       — Надо что?       — Одеяло, что ещё? — щёки Кавеха краснеют чуть сильнее. — Будешь укрываться?       Аль-Хайтам мягко хмыкает, вместо ответа перехватывая одеяло и ложась рядом с другом. Вблизи от тела Кавеха ощутимо чувствуется жар. Аль-Хайтам замечает, как его начинает колотить дрожь, и поскорее укрывает их обоих.       — Тебе удобно?       Кавех утвердительно мычит в ответ, быстро проваливаясь в сон.       — Через час, — бормочет он. — Разбуди меня через час.       — Я посмотрю на твоё состояние.       Кавех через силу приоткрывает глаза:       — Пожалуйста. Я не хочу терять время.       — Засыпай. Я буду рядом, — невпопад отвечает аль-Хайтам. Но Кавех успокаивается и кивает.       Его голова медленно скатывается по подушке к плечу аль-Хайтама. Сантиметр за сантиметром. Аль-Хайтам не отодвигается — боится нарушить хрупкий сон измученного друга. Крайне осторожно он подтягивает одеяло выше, чтобы укрыть Кавеха до шеи. Тот делает несколько рваных вдохов, но не просыпается. Лёгкая дрожь, сотрясающая его тело, роняет на лоб прядь волос. Аль-Хайтам, не успев подумать, тянется к его лицу убрать упавшую чёлку. Кавех, почувствовав лёгкое прикосновение, чуть поворачивается набок, зарываясь носом в плечо аль-Хайтама. Мужчина застывает, боясь вдохнуть или хоть чуть шелохнуться. Только бы не разбудить. Если сон принесёт хоть горстку сил, Кавех сможет быть до ночи в сознании.       — Спи. Всё будет хорошо, — шепчет он, ненавидя себя за пустые обещания. Не будет ничего хорошо. Но, если эти слова хотя бы немного успокоят Кавеха, это, по крайней мере, будет неплохо.

*

      Восемь часов вечера. Аль-Хайтам сидит за кухонным столом, склонив голову над альбомом Кавеха, который он успел пролистать от корки до корки, за то время, что его друг спит беспокойным сном.       «В свободное время, чтобы отвлечься, я делал проект нашего нового дома».       «В стенах библиотеки, да и во всех жилых комнатах будет звуконепроницаемый материал из Фонтейна. Ты ведь не любишь шум».       Кавех. За всё время знакомства они были друзьями, партнёрами, незнакомцами, оппонентами. И снова, хотелось бы верить, друзьями. Они пережили много всего из-за шуток судьбы (или благодаря им?), но побоялись заглянуть друг другу в душу. Аль-Хайтам смотрит на сорок вторую страницу альбома, к которой прикреплена обложка диссертации, судя по всему, разорванная, но затем склеенная воедино. После конфликта в ходе их общего проекта они перестали общаться в одночасье. Им понадобилось столько лет, чтобы вернуться друг к другу, всё же оставшись теми, кем они были, и наконец понять, что кардинальная разница их точек зрения ведёт к синергии.       Он перелистывает альбом на сто двенадцатую страницу и во второй раз читает приписку около данных об аренде:       Я бы не стал называть это чем-то плохим... Но почему всё так обернулось? Этот парень никогда бы не приютил меня просто так... но что я могу для него сделать?       Кавех. Альтруист до мозга костей, прижатый к земле вечным чувством вины, и тут не смог поверить тому, что его бывший друг искренне протянул руку помощи. Аль-Хайтам, сжимает кулак, впиваясь в кожу ногтями. Лишь осознав, насколько короток тот обрубок временного отрезка, что у них остался, они смогли приоткрыть завесу чужой души. Аль-Хайтаму хочется перевернуть вверх дном всю кухню, только чтобы разжать, сломать или хотя бы ослабить те кольца, что сковали его грудь.              Внезапно из гостиной доносится глухой грохот.       — Кавех?       Не дождавшись ответа, аль-Хайтам спустя пару секунд срывается с места. В зале возле окна на коленях стоит бледный Кавех, покачиваясь и пытаясь найти равновесие. Его рука из последних сил сжимает край тумбочки. Аль-Хайтам бросается к другу, подхватывая его подмышки и пытаясь поставить на ноги.       — Что случилось?       Кавех не отвечает. Он валится на пол, отчего сам аль-Хайтам теряет равновесие и опускается рядом с ним на колени. В распахнутых глазах Кавеха плещутся страх и непонимание. Он переводит невидящий взгляд на аль-Хайтама, смотря куда-то выше его лица.       — Я ничего не вижу, — бормочет он.       Аль-Хайтам сканирует его состояние, подмечая бледные губы, потемневшие круги под глазами, выступивший на лбу пот, и чуть облегчённо вздыхает:       — Дыши глубже. Это предобморочное состояние. Сможешь подняться на ноги?       Кавех отрицательно качает головой:       — Пока... Пока нет. Дай пару секунд.       — Конечно.       Аль-Хайтам осторожным движением убирает прядь волос со лба Кавеха. Тот вздрагивает, отстраняясь назад:       — Что ты?..       Аль-Хайтам поспешно убирает руку:       — Ничего.       В комнате воцаряется неловкое молчание, прерываемое всхлипами ветра из полуоткрытого окна. Начинается дождь.       — Зачем ты встал сам? — аль-Хайтам нарушает тишину. — Надо было позвать меня на помощь.       — Мне не нужна помощь, чтобы открыть окно.       Аль-Хайтам с сомнением хмыкает.       — Не хочу быть обузой, — тихо произносит Кавех. — Тебе и так уже хватило мороки со мной за сегодня. Не хотел тебя отвле...       Аль-Хайтам подаётся вперёд, прижимая Кавеха к своей груди и обрывая того на полуслове. Кавех удивлённо замолкает, но не отстраняется. Его тело остаётся напряжённым пару мгновений, а затем расслабляется, и на сей раз он сам осознанно прижимается ближе, пряча лицо в ложбинке между плечом и шеей аль-Хайтама. Спину Кавеха обхватывают сильные руки. Над правым ухом он чувствует размеренное дыхание друга.       — Я никогда не считал тебя обузой, — Кавех ощущает, как вибрирует грудь аль-Хайтама.       — Даже когда предлагал жить у себя дома?       — Особенно, когда предлагал жить у себя дома, — аль-Хайтам, обнимая Кавеха, слегка покачивается из стороны в сторону. Он далёк от того, чтобы считаться эмпатичным человеком, но сейчас, доверившись чувствам, почему-то уверен, что это самый верный способ выразить поддержку.       Кавех не помнит, когда последний раз они были настолько открыты друг другу, но не чувствует неловкости. Ему кажется, что он не чувствует даже боли в груди. Она растворилась в ощущении спокойствия и защиты. Кавех проводит ладонью по крепкой спине аль-Хайтама, вкладывая в этот жест благодарность за его тепло. Аль-Хайтам едва заметно делает чуть более резкий вдох. Едва заметно розовеют и его щёки, которые не видит Кавех, уткнувшийся носом в шею друга.       — Скажи что-нибудь хорошее, — просит он, щекоча дыханием шею аль-Хайтама.       — Можешь не платить в этом месяце за аренду.       — Ты невыносим, — Кавех слабо толкает мужчину. Аль-Хайтам, криво улыбнувшись, проводит рукой по золотистым волосам Кавеха.       — Я хотел бы повернуть время вспять, — тихо произносит он.       — Мне жаль, — Кавех сжимает кулак, стягивая ладонью ткань одежды на спине друга.       — О чём ты?              — Надо было дождаться утра и спросить тебя про этот артефакт.       Аль-Хайтам немного отстраняется:       — Не говори мне, что ты винишь себя во всём.       Кавех опускает голову вниз, но аль-Хайтам мягко приподнимает его подбородок, заставляя друга смущённо поднять на него глаза.       — В том, что произошло, нет твоей вины, — твёрдо произносит аль-Хайтам, перемещая ладонь с подбородка на горящую от жара щёку. Он не спас друга от проклятья. Но сейчас в его силах спасти Кавеха от самого себя.       — А вдруг в Академии решат тебя уволить или вообще заключить под стражу?       По лицу аль-Хайтама пробегает грустная усмешка. Он и не думал об этом. И не будет. Всё, что будет дальше, подёрнуто дымкой маячащей на горизонте печали.       — Признаю, есть шанс, что могут всплыть какие-то проблемы, — он наклоняется поближе к Кавеху, размещая свой подбородок на его макушке. — Но это неважно. То, что будет после, не должно тебя сейчас беспокоить.       Кавех молчит, но хотя бы не спорит. Аль-Хайтаму остаётся только надеяться, что он прислушается к его словам.       — Скажешь Тигнари и Сайно, что я был рад иметь таких друзей?       — Скажу, — слегка кивает аль-Хайтам.       Кавех вновь мягко проводит рукой по спине аль-Хайтама, и тот не уверен, насколько велика вероятность, что его учащённое сердцебиение не будет заметно.       — Поможешь дойти до окна? — тихо спрашивает Кавех.       Аль-Хайтам, не отвечая, неспешно разъединяет руки на спине Кавеха, поднимается и подхватывает друга, помогая встать на ноги. Кавех, прикрыв глаза, делает несколько прерывистых вдохов.       — Может быть, всё-таки ляжешь?       Кавех с закрытыми глазами хмурится и отрицательно мотает головой.       — Сейчас, — слабо отвечает он. — Всё в порядке.       Аль-Хайтам с сомнением поджимает губы, но помогает другу дойти до приоткрытого окна. Через минуту Кавех уже сидит на подоконнике, повернув лицо в сторону потока прохладного воздуха. Его веки подрагивают и он с наслаждением втягивает носом аромат пропитанной дождём земли.       Аль-Хайтам решает отлучиться, чтобы сходить в спальню за постельным бельём и застелить тахту в гостиной. Он не может чувствовать боль, которая целый день терзает Кавеха. Но ему хватает одного вида бледного лица и крепко сжатых губ, чтобы понимать, что дела плохи. И он ничего не может с этим сделать. Ничего. Закончив с постелью, аль-Хайтам тихо подходит к окну.       — Кавех, — он протягивает руку к плечу друга, но, передумав, опускает её в паре сантиметров от спины. — Тебе надо лечь.       Кавех молчит. Косые струи дождя оставляют на его одежде неровные росчерки. Он дрожит то ли от холода, то ли от изнеможения. Аль-Хайтам вздыхает:       — Пойдём. Дождь может сделать тебе хуже. Я застелил постель.       Кавех что-то шепчет в ответ. Его голос слаб, отчего легко теряется в шуме дождя.       — Что? — аль-Хайтам наклоняется ниже, пытаясь уловить речь.       — Ещё немного, — бормочет Кавех. Вблизи его дрожь заметна ещё сильнее.       — Зачем тебе дождь? Идея свести с собой счёты на пару часов раньше не так хороша, как может казаться.       — Зануда, — вздыхает Кавех. На долю секунды молния ослепляющим росчерком заливает дождевые облака вечернего неба. — Посмотри, как красиво.       Аль-Хайтам двигается ближе к Кавеху, неосознанно кладя руку ему на плечо. С пару минут они молча смотрят на грозовые облака, которые нет-нет да озаряет мимолётная вспышка молнии.       — Ты же понимаешь, что, если я сейчас лягу, то больше не смогу встать? — тихо говорит Кавех.       Ладонь Аль-Хайтама чуть сильнее сжимает плечо Кавеха. Он понимает. Поэтому молчит в ответ. И поэтому стоит рядом.

*

      Половина одиннадцатого. Остекленевший взгляд Кавеха прикован к настольной лампе. Аль-Хайтам украдкой смотрит на него. Свет отражается на покрытом бисеринками пота лице. Кавех был бы похож на восковую фигуру, если бы судорожно не впивался пальцами в одеяло, то сминая, то отпуская ткань.       Аль-Хайтам, не выдержав, поднимается с тахты и идёт на кухню. Кавех может храбриться сколько угодно, отрицая боль. Только вот он слишком хорошо знает своего друга, чтобы сейчас смотреть на его скрытые мучения, ничего не предпринимая. Зайдя на кухню, он берёт поднос и споро закидывает на него пару микстур с обезболивающим эффектом, маленькое полотенце и флягу с водой. Так Кавеху будет удобнее пить — вода не расплескается, как из стакана. Спустя пару минут он возвращается в зал, ловя на себе вопросительный взгляд.       — Ты выпьешь обезболивающее, — без намёка на вопрос говорит аль-Хайтам.       По лицу Кавеха пробегает гримаса боли, но он упрямо произносит:       — Нет.       — Найди мне хотя бы один рациональный аргумент.       — Будто ты не знаешь, что от обезболивающих хочется спать. Я не хочу умереть во сне. Со мной всё нормально.       Аль-Хайтам недоверчиво качает головой, но не вступает в спор. Рациональный аргумент найден. Хотя плевать он сейчас хотел на рациональность. Мужчина кладёт на стол поднос с флягой и микстурами и присаживается на стул рядом с лежащим на тахте другом. Кавех бледно улыбается.       — Что такое? — поднимает бровь аль-Хайтам.       — Как будто ты готовишь меня к дальней поездке.       — Почему?       Кавех кидает взгляд на поднос:       — Фляга с водой, набор с лекарствами. И ты.       — Что «я»? — Мужчина, не сумев подхватить мысль, озадаченно хмурится.       — Провожаешь меня, — выдыхает Кавех.       Аль-Хайтам не находит ответ, поэтому молча поправляет его одеяло.       — Ты сегодня что-нибудь ел? — внезапно вспоминает он.       Кавех слабо мотает головой.       — Нет аппетита?       — А смысл? — Кавех переводит взгляд на циферблат часов, висящих около шкафа с книгами. — Тут осталось-то...       — Сколько бы ни осталось, — прерывает его аль-Хайтам. — Любой организм требует энергии во время болезни. Хочешь суп?       — Он закончился. Я собирался готовить послезавтра.       Голос Кавеха на удивление ровный и спокойный. Аль-Хайтама пробирает дрожь.       — Я могу сварить кофе, — предлагает он.       — Ты не умеешь варить кофе.       Аль-Хайтам хмыкает, складывая руки на груди:       — В таком случае, что я пью, когда ты отлучаешься на неделю по рабочим делам?       — Мне откуда знать, — Кавех дёргает плечом. — Горькую водянистую жижу, которую ты называешь кофе. Не понимаю, как так сильно можно испортить зёр...       Фразу Кавеха обрывает хриплый грудной кашель, от которого он быстро начинает захлёбываться. Кавех скрючивается на кровати, прикрывая ладонью рот, и пытается сделать вдох. Аль-Хайтам реагирует молниеносно. Один миг, и он уже сидит на диване, прижав ладонь к сотрясающейся от кашля спине Кавеха.       — Всё хорошо. Сосредоточься на дыхании, слышишь? Дыши вместе со мной. Вдох. Выдох. Вдох, — Кавех зажмуривается, но сквозь приступ кашля старается следовать словам аль-Хайтама. Кашель мало-помалу стихает, слабое дыхание выравнивается. Кавех отнимает ладонь от лица.       — Проклятье, — хрипло выдыхает он. — Посмотри.       Он протягивает ладонь аль-Хайтаму. На ней красными росинками рассыпаются капельки крови.       — Ты уверен, что артефакт убивает за сутки?       — Я уже ни в чём не уверен, — шепчет аль-Хайтам, но тут же себя одёргивает, протягивая Кавеху полотенце, чтобы тот вытер руку. — Я сделаю тебе чай с мятой. Вернусь через несколько минут. Если станет плохо — позови.       Кавех устало откидывается на подушки:       — Не надо чай. Я бы хотел обмыться.       — Ты не дойдёшь до ванной.       Кавех молчит в ответ. Аль-Хайтам, слегка замявшись, тихо произносит:       — Могу помочь.       — Дойти?       — Обмыться.       Кавех удивлённо моргает. Аль-Хайтам, расценив молчание за согласие, отлучается в ванную. Слышится плеск воды и постукивание кувшина о мрамор раковины. Кавех, опираясь на нещадно дрожащие руки, с трудом принимает сидячее положение и хрипло дышит от распирающей грудную клетку боли. Перед глазами немного плывёт комната, но ничего, уж снять рубашку у него хватит сил. Ослабевшими руками он тянет на себя низ одежды, но останавливается от изнеможения.       — Чтоб тебя, — выдыхает он. От головокружения подташнивает. Кавех плотно закрывает глаза, сосредотачиваясь на своём слабом дыхании.       — Кавех? — аль-Хайтам, зайдя с кувшином воды, губкой и свёртком одежды в комнату, напрягается. Он может понять, почему Кавех так отчаянно старается делать обыденные вещи сам. Но вид бледного лица с синюшними губами и испариной на лбу режет по сердцу не хуже света лиственного разреза. Аль-Хайтам спешно подходит к тахте, оставляя вещи на столике у изголовья. Склонившись над другом, он встречает взгляд полуоткрытых рубиновых глаз.       — Совсем паршиво? — тихо спрашивает аль-Хайтам.       Кавех отводит глаза в сторону вместо ответа.       — Расслабь руки, я помогу снять рубашку, — он аккуратным движением подхватывает ткань, избавляя Кавеха от одежды за пару секунд. Разгорячённое из-за лихорадки тело моментально покрывается мурашками. Аль-Хайтам смачивает губку в воде и подносит её к подтянутому торсу друга.       — Готов?       — Давай уже, — смущённо бормочет Кавех.       Аль-Хайтам бережно проводит по плечам Кавеха. Двигаясь сверху вниз и периодически смачивая губку, он спускается от плеч к пояснице, от неё поднимается к животу и груди. Взгляд аль-Хайтама прикован к губке. Он мельком поднимает глаза на лицо Кавеха и замечает напряжённое лицо друга. Сведённые к переносице брови, прикушенная губа. Кавех неосознанно слегка съезжает вбок к подушке. Аль-Хайтам завершает обмывание, проводя несколько раз губкой по нежной коже шеи.       — Потерпи немного, я помогу надеть рубашку. В ванной была свежая, я захватил.       Кавех еле заметно дёргает головой. Аль-Хайтам, положив губку на столик, тянется за рубашкой и замечает влажную полосу на щеке Кавеха. Не пот. Слеза. Он не привык испытывать неловкость. Даже когда во время их перепалок Кавех был излишне эмоционален, дело никогда не доходило до слёз. Но сейчас одна тоненькая полоска выбивает из колеи. Её не должно быть на этом лице. Кавех не должен мучиться от боли. Кавех не должен умирать. Аль-Хайтам ободряюще сжимает слабую ладонь друга, затем слегка встряхивает рубашку, расправляя её, и одевает Кавеха так, будто его тело сделано из хрупкого фарфора долины Чэньюй: бережно, нежно, стараясь ненароком не причинить ещё больше боли. Закончив, он мягко подталкивает Кавеха в бок и укладывает обратно на подушки.       Аль-Хайтам наклоняется к его лицу, чтобы убрать налипшие на лоб волосы. Он проводит кончиками пальцев по скуле, отводя в сторону влажные золотистые пряди, и явно чувствует, как напряжён Кавех.       — Скажи мне, — шепчет аль-Хайтам. Кавех едва ли не до крови прикусывает губу. По его щеке быстро пробегает слеза. — Кавех.       Кавех моргает. Ещё одна слеза чертит полоску на другой щеке.       — Больно, — выдыхает он, сдаваясь.       Сердце аль-Хайтама сжимается. Кавех переводит на него затравленный, затуманенный взгляд, беззвучно крича о помощи. Аль-Хайтам наклоняется и подкладывает обе руки под спину Кавеха, прижимая его к себе. Почти что впечатывая в себя.       Кавех судорожно вздыхает и впервые за день позволяет отчаянию и страху заполнить его полностью. До краёв. Слёзы струятся одна за другой, он дрожит, не в силах их сдержать. Всё его естество сжимается от страха неизвестности. Хочется спрятаться от мира под одеялом и кричать от несправедливости. Но нет сил. Хочется вцепиться зубами в саму жизнь, вырвать ещё пару десятков лет из цепких лап смерти, успевшей поставить своё чёрное клеймо. Но на это нет сил тоже. Есть только липкий ужас, заразивший мысли и отнявший возможность дышать. Но…       Через весь этот мрак он чувствует грудью тепло. Чувствует кольцо крепких рук, которые, как спасательный круг, не дают ему безвозвратно погрузиться в пучину ужаса. Спустя пару мгновений он слышит тихое: «Я рядом. Дыши». Он делает глубокий, насколько это возможно, вдох и понемногу успокаивается. Только сейчас Кавех замечает, как сильно стучат его зубы. Его пробирает смех.       — В чём дело? — аль-Хайтам приподнимается, нависая над Кавехом, но всё так же обвивает его руками.       — Всё это так нелепо, — шепчет он в ответ. — Я не планировал умирать так рано. Я вообще не планировал умирать.       — Так не бывает, — помолчав, тихо отвечает аль-Хайтам. Он вынимает из-под спины Кавеха одну руку, кладёт ладонь на его шею, чуть ниже линии скул, и прикрывает глаза.       — Что ты делаешь? — немного погодя смущённо интересуется Кавех.       — Считаю твой пульс. Тише.       — Зачем? Если уж я и должен умереть, то сделаю это по расписанию.       Аль-Хайтам открывает глаза. На мгновение — всего лишь на одно мгновение — Кавех ловит в них разрывающую нутро печаль. Но его друг моргает, и теперь Кавех не уверен было то игрой его воображения или нет.       — Ты не умрёшь, — произносит аль-Хайтам. Он не отнимает ладонь от шеи Кавеха, неосознанно рисуя большим пальцем круги на его коже. — Не в физическом смысле.       Кавех слабо улыбается:       — Неужели ты стал романтиком?       — Причём здесь это? — аль-Хайтам вынимает вторую руку из-под Кавеха, убирая ладонь с его шеи, и выпрямляется. — Искусство может жить вечно. Пока помнят создателя, он будет жить в умах тех, кто познаёт его работы.       — Это не жизнь.       — Конечно, это не жизнь в прямом смысле. И ты знаешь, что я не имел это в виду.       — Я знаю. Но быть упомянутым в чьём-то разговоре спустя триста лет — это не жизнь. Быть тем, чьё имя впишет в свой труд какой-нибудь студент — это не жизнь. Что толку существовать именем нарицательным, если после того, как ты умрёшь, никому не будет дела до твоей души и до того, кем ты был?       — Будет, — тихо произносит аль-Хайтам. — Я никогда не смогу стереть тебя из своей жизни.       — А хотелось бы?       Аль-Хайтам молча берёт горячую ладонь Кавеха и подносит её к своим губам.       — Никогда, — выдыхает он.

*

      Без пяти минут полночь. Сердце аль-Хайтама трескается с каждым щелчком секундной стрелки часов, которые так нагло и точно отсчитывают время. Время жизни Кавеха. Трескается не только сердце аль-Хайтама, но и его принципы и убеждения. Говорят, что люди не меняются? Так вот, пусть теперь говорят также то, что за пять минут можно вывернуть наизнанку всё своё «я».       Мужчина встаёт на колени около кровати Кавеха. Наверное, первый раз в жизни им всецело движет не рационализм, не логика, а исключительно чувства. Одной рукой он осторожно берёт ладонь Кавеха, переплетая их пальцы. Второй рукой зарывается во влажных от пота, но всё таких же мягких золотистых волосах.       Кавех с трудом приоткрывает глаза. У него не осталось сил на разговоры. Поэтому немой вопрос о том, что делает Аль-Хайтам, последний читает в его взгляде. Аль-Хайтам не отвечает. Он наклоняется ниже, пока его щека не касается горящей от жара щеки Кавеха. Тот прерывисто вздыхает и инстинктивно прижимается ближе. Страх смерти, парализующий его тело, отходит на задний план. Вперёд выступает не просто грусть, но дичайшая тоска, от которой душа разрывается на части.       Он заранее скучает по зелёным джунглям Сумеру, по шумной весёлой таверне Ламбада, по друзьям, по бессонным ночам за чертежами, по планированию строительства сотен проектов, которые ему уже не воплотить в жизнь. Он уйдёт и исчезнет мечта о проекте дома для него и аль-Хайтама. И аль-Хайтам, он тоже исчезнет. Там, куда отправляется Кавех, его не будет. Не будет его учёных комментариев, не будет его шуток, не будет его размеренного глубокого голоса, не будет цепкого взгляда его изумрудных глаз.       — Ты плачешь, — шепчет Кавех. Он не спрашивает. Он чувствует, как слеза аль-Хайтама чертит неровную дорожку по его щеке. Аль-Хайтам чуть отстраняется, приподнимая голову, чтобы встретиться взглядом с рубиновым отблеском широко распахнутых глаз. Кавех делает слабый вдох и шепчет:       — Обещай, что не закроешься, хорошо?       Аль-Хайтам в ответ молча тонет в глазах, обрамленных длинными ресницами. Не закрываться? Да кому сдалось его персоналити? Кому, кроме того, чья жизнь трепещет слабым огнём догорающей свечи?       — Обещай, — еле выдыхает Кавех.       Аль-Хайтам ничего не говорит в ответ. Повинуясь единственно правильному в данный миг чувству, он вновь наклоняется к Кавеху, соединяя их губы. Его ладонь перебегает с золотых волос на щёку, нежно поглаживая влажную от слёз кожу. Кавех, вздрогнув, отвечает на поцелуй. Его губы солёные на вкус. И горячие. И живые — Архонты, пока ещё живые. Они разрывают поцелуй лишь после того, как аль-Хайтам чувствует дрожь, пробегающую по телу Кавеха.       — Я буду скучать, — шёпот Кавеха почти не различим, но аль-Хайтам всё слышит. Из книг ему знакома метафора про нож в сердце. Но ощущать это на самом деле больно, очень больно. Он немного отстраняется, но только для того, чтобы прижаться губами к разгорячённому лбу Кавеха.       — Я тоже, — шепчет в ответ аль-Хайтам. Он обвивает плечи Кавеха одной рукой, мечтая спрятать его от всего мира. Он хочет сказать, что не знает, как будет жить без него, но не говорит, чтобы не причинять ещё больше страданий... Соседу? Другу? Нет. Неотъемлемой части его существа, которую волей жестокого случая сейчас от него отрывали.       Последняя минута умирающих суток чувствуется особенно остро и неправильно. Дыхание Кавеха снова становится беспорядочным. На этот раз не от боли, а от всепоглощающего ужаса. Из последних сил он сжимает ладонь аль-Хайтама, пробираясь взглядом в самую душу. Он словно пытается впечатать в память его образ, сделать так, чтобы где-то там он мог рисовать сотни и тысячи его портретов.       Аль-Хайтам сжимает руку Кавеха в ответ, беззвучно крича о том, что он рядом, что боятся смерти не нужно, что они обязательно встретятся, если не в другом мире, то в следующей жизни. Аль-Хайтам молчит, ведь слова разобьют хрупкий момент минуты, длящейся как миг и как вечность. Он снова наклоняется ближе к Кавеху, касаясь своим лбом его. По щеке Кавеха теперь бегут две дорожки от слёз.       Часы показывают полночь. Ненавидя себя за человечность, Аль-Хайтам робко надеется, что найденные сведения оказались неверны и никакого проклятия не существует. Однако все его рациональные сенсоры восприятия вопят о том, что непоправимое случилось. И он понимает. Понимает, что тишину комнаты нарушает только звук секундной стрелки и дыхание одного человека. Его дыхание. Кавех больше не дышит.       Его ладонь такая же тёплая. Его глаза всё ещё распахнуты, но в них больше нет страха. В них больше нет ничего.

*

Зеркала части неотделимы,

Мир отражают две половины.

Треснет одна и умрёт другая,

Просто стеклом став от края до края.

Истины проще никто не сложит:

Луна без солнца светить не может.

Свет у звезды пропадёт и тут же

Вмиг воцарится вечная стужа.

Логика, чувства, химера и факты —

В музыке мира единые такты.

Правда сурова, иначе не станет:

Птица жива лишь когда летает.

***

      Похороны знаменитого архитектора выдались донельзя пышными и торжественными. Появление малой властительницы Кусанали вызвало удивление и трепет толпы, собравшейся чуть ли не со всех уголков Сумеру. Клиенты, знакомые, однокурсники, преподаватели. Друзья.              Всё время, пока шла церемония, аль-Хайтам не мог отделаться от мысли, что, будь Кавех сейчас рядом с ним, будь он живым, разговоры о том, что обстановку можно было бы задекорировать иначе, не смолкали.       Мало кто знал, что светоч Кшахревара жил с аль-Хайтамом. Более того, история их с Кавехом взаимоотношений в глазах некоторых завершилась на громкой ссоре в период учёбы в Академии. Это сыграло на руку: мало кто подходил к нему в тот день. Аль-Хайтам меньше всего хотел выслушивать утешительные слезливые речи, в то время как его нутро сгорало от скорби, а каждый вдох давался с трудом из-за свинцовой тяжести в грудной клетке.       Он не помнил, как оказался на городском кладбище уже после того, как город, вымотанный тяжкой церемонией, отошёл ко сну. Но он помнил каждую секунду той треклятой ночи, когда каждый удар сердца отзывался болью. В ту ночь, скрючившись на свежей могиле, он ненавидел время за то, что оно вопреки всему шло вперёд, отсчитывая милисекунды его новой реальности без Кавеха.       И вот он снова здесь. Аль-Хайтам меняет положение, прислоняясь плечом к мраморному надгробию:       — Прошёл год.       Голос звучит надтреснуто. Он прочищает горло, как будто до его звучания кому-то есть дело. В конце концов, кладбище единственное место, где мёртвых всегда больше, чем живых.       — Я не смог осознать, что тебя больше нет. Но... Ты просил, чтобы я не закрылся, и, судя по всему, у меня получилось это осуществить, раз Сайно и Тигнари до сих пор находят мою компанию приятной.       Аль-Хайтам потирает переносицу и глубоко вздыхает:       — Знаешь, наши взгляды во многом были схожи, но в ещё больших аспектах расходились. Часто я не мог понять и принять твой взгляд на мир. Но в тот день, когда ты... Я действительно ушёл из дома, больше спасаясь от своей беспомощности. И ты знал это. Чувствовал. Ты всё тогда чувствовал.       В руке аль-Хайтама чуть слышно шелестит кусочек пергамента. За целый год непрерывного складывания он стал донельзя гладким. Хотя, когда пергамент обнаружили в кармане штанов Кавеха, тот был скомкан, пряча выведенные изящным почерком слова «смерть» и «болезнь».       — Я корю себя каждый день за то, что принёс домой тот проклятый скипетр. Архонты, если бы можно было обернуть время вспять, — аль-Хайтам зажмуривается, словно мальчишка, боящийся признаться в проступке. — Прости, что бываю здесь так редко. Иногда мне кажется, что я, как виновник твоей смерти, не имею право на скорбь. Абсурдно, но только после того, как тебя не стало, я начал допускать такие сентиментальные мысли.       Аль-Хайтам грустно усмехается, устремляя вдаль невидящий взгляд. Зрение постепенно фокусируется на двух фигурах вдалеке с длинными торчащими ушами. Тигнари и Сайно. Разумеется, было бы глупо не ждать их в этот день. Но видеть кого-либо сейчас не хочется, поэтому аль-Хайтам поднимается на ноги. Прикоснувшись ладонью к холодному мрамору, он останавливает взгляд на статуе Кавеха, установленной пару месяцев спустя после похорон. Она тоже мраморная. И тоже холодная. Во всех отношениях. Никакому архитектору было бы не под силу запечатлеть хотя бы четверть обаяния, харизмы и тепла, которые ключом били из Кавеха.       — Мне тебя очень не хватает, — едва слышно произносит аль-Хайтам.       Сморгнув слёзы, мужчина разворачивается в сторону выхода с кладбища. Внезапный звук взмаха крыльев птицы позади заставляет его обернуться. Аль-Хайтам замирает. На плече мраморного Кавеха сидит райская птица. Она грациозно распахивает крылья, разминаясь после полёта. Аль-Хайтам чувствует комок в горле, отчего у него сковывает дыхание. Кавех. У райской красно-золотой птицы цвета Кавеха.       Аль-Хайтам пристально смотрит на неё, боясь спугнуть. Та ловит его взгляд и, чуть наклонив голову набок, мелодично ухает. Отзвук её голоса разливается теплом в сердце аль-Хайтама. Если ему и нужен был знак свыше, то он его получил.