В отражении

      Ризли слышит звон. Отскакивающий от стен шум и тихие причитания с кухни.       — Мар, что на этот раз? — с притворным недовольством спрашивает он, опираясь плечом о дверной проём.       Тёмные пятна воды на ковре, разбитый кувшин сверкает под солнцем горсткой драгоценный камней — манящая, острая красота. Надо бы вывести его, колупаться потом пинцетом в попытке достать осколки не хочется. И на кровь — голубой перламутр в красноте — смотреть тоже не хочется.       — Я не специально! — защищается, вскидывая голову и виновато сцепляя руки за спиной. Ризли и подумать не мог, что в детстве он был таким. — Она сказала попробовать. Я думал, будет легко.       Ризли мягким шагом огибает опасность на полу и берёт его на руки. Марин охватывает его шею и прижимается щекой к уху. Его белёсые волосы — уже — ещё — не такие длинные, едва достающие до лопаток, — тычутся и щекочут нос. Ризли сдувает их, сложив губы, и хмыкает, поглаживая ребёнка по голове. Я уже взрослый, любит говорить он возмущённо на упрёки и сложенные крестом руки на груди, но продолжает тянуться и прятать лицо под ризлиным сердцем в объятиях.       — Мы же договорились, что практиковаться ты будешь при мне.       — Но она говорит...       — Она много чего говорит и ужасно обожает шалости, а ты ведёшься из раза в раз, — вздыхает. Он делает вид, что не понимает — едва ли она куралесит больше, чем Марин. И как часто она его подбивает на это, а не наоборот, предпочитает не знать наверняка. Она любит потакать ему — и его любит любовью, пронесённой через прощание и знакомство заново, — поэтому одобряет любую шальную идею, пришедшую в детскую голову.        ***              Так это началось.       Не в день, когда Ризли — всё о разрушающем горе и сломанном сердце с даром на руках, а так.       На берегу.       Они гуляли. Марин море обожает и тихо восторгается видами бескрайней глади снова и снова. Смотрит с замирающим дыханием. Оглядываясь назад, Ризли замечает, выцепляет детали — тишина прогулок на закате, мерцающие глаза — к горизонту и морю, — Нёвиллет тоже таким был. Любил её — своего друга и родителя — и лелеял.       Солнце немного пекло в макушку. Лето на исходе отдаёт последнее тепло. Мар дурачится, плещет во все стороны, и Ризли улыбается. Он теряется в бликах воды, слепящих глаза, ещё низкий, только начинающий основательно расти ввысь. Моргни — и растает, обернувшись в отсвет. В эту секунду в груди — тихий сдвиг, крошечный испуг. Ризли шагает размашисто через волны, лизнувшие мокрыми пятнами бёдра, хватая Марина за ладонь. Так спокойнее. Не страшно. Ризли всё ещё учится не бояться. Не тонуть в горьком и грустном.       — Всё хорошо, — произносит Марин, погружая другую руку в воду. Машет ею, растопырив пальцы. Разглядывает увлечённо, как она меняет формы, искажаясь.       — Что? — голос — в хрип.       — Она говорит со мной. Вода. Сказала, что я могу замёрзнуть, если буду тут стоять долго, — объясняет таким тоном, словно это нормально — слышать глас моря. Словно он уже не удивляется этому давно.       На плечи обрушивается разное: мелькающая тревога, потому что подобные изменения — это волнительно, мягкое облегчение, радость. Узнавание. Ризли смотрит в воду, а она, он знает, сейчас смотрит в ответ.       — Ты не боишься? С тобой разговаривает целое море, — интересуется тепло, поглаживая пальцем тыльную сторону его ладони.       — Нет, она же добрая. Она часто рассказывает смешные истории и сказки, — они увлекаются отражением. Марин — своим. Ризли тоже. Угадывает знакомые черты, зная, что скоро — годы складываются гармошкой и мельчают — они станут такими же, какими он их помнит.       Марин резко поднял руку, выше головы, ладонью вниз. Чуть привстав на носках. И вода неровным потоком поднялась следом, играя.       Ризли рассмеялся. ***       — Сколько раз вижу, столько и поражаюсь, — признаётся Ризли, кулаком подперев голову. Он обожает с этой софы наблюдать, как Нёви работает. Даже когда должен работать сам. — Она тебе прям как подружка.       Нёвиллет тогда улыбнётся со смешинкой в развеселённом прищуре глаз, а за окном будет лето. Чудовищно жаркое. Нёвиллет почему-то не соглашается переждать его в прохладе Меропид, и Ризли закатывает глаза.       Тонкий палец выводит круги в воздухе, и вода — полупрозрачная лента — кружится следом.       — Ты же со льдом тоже «дружишь», чего удивляешься? — у Нёвиллета голос расслабленный, безмятежный. Он красивый и счастливый.       — Это не то, понимаешь? Мы с ним как коллеги, на «вы», а вот ты с водой сплетничаешь по вечерам и на «ты».       — Она, — на пару секунд Нёвиллет замолкает, раздумывая. Склоняет голову и смотрит, как тонкий поток, не так давно бывший в чашке, блестит под лучами и ластится к его ладони, — просто моя.       Ризли знает: эти слова хранят привязанность, прошедшую с ним рука об руку всю жизнь.       — Ты ей, кстати, нравишься, — мельком упоминает Нёвиллет, будто это так, мелочь, не стоящая внимания. А Ризли чувствует теплоту и щекотку под рёбрами, что-то между радостью и гордостью. Будто их отношения благословили, а его — одобрили в мужья.       — Мне очень приятно, наверное. Да, точно. Передай ей.       — Она слышит.       Внезапно — краткий взмах кисти, тонкие тени играют на бледных костяшках — вода разбрызгивается, разлетается поближе к потолку сотнями крошечных капель и волшебно блестит. Самоцветы над головой.       Ризли видит радугу. ***              Редко — покров темноты, узкие линии волн, рассыпанные по небу звёздные осколки — она говорила и с ним.       Он счастлив, суженный властелина, и в груди печаль выглаживала равнины, ты делаешь всё правильно.       Хотелось возразить: я не знаю, как правильно, я боюсь, что в моих глазах они сольются воедино — две души с одним лицом.       Но она говорит:       Он был бы благодарен.       Ризли смотрит на звёзды — созвездия — в поисках того, что осталось лишь в его памяти. И отвечает:       Спасибо. ***              Дождь утих. Ветер не бушует. Волны плачут, но не воют уже. Боясь потревожить чужой сон. Укрывают их бережно от мира текучим потоком и утешают, зная, что не смогут уменьшить его горе. Она знает. Она переживает это второй раз.       У Ризли в горле стекловата и ржавчина вместо всхлипов. Щёки мокрые от слёз, лижущих безостановочным потоком, от дождя, уже отдавшего свою боль земле. В его руках — маленькая драгоценность, дар, спящий и тянущий его скорбь ниже, глубже, на самые верхние этажи бездны.       Он будет твоим, сказала вода, нежным прикосновением целуя младенцу щёки, ты вырастишь его.       Ризли думает я не хочунехочунехочу, унеси меня на дно, к нему, я хочу не жить, уже умерев.       Его зовут Марин, спустя некоторое время прошептала она, когда плачь уже утих, а в глазах не осталось ничего, кроме обожжённой по краям любви, ему нравилось это имя.       Ризли сгибается — сжимается, скукоживается, желая исчезнуть, — прижимая младенца к груди. Как жалкие минуты назад прижимал Нёвиллета, живого, со спасибо за всё на посиневших губах.       Остаток того, во что превратилось величественное тело, навсегда возвращаясь в море, наверняка отчасти пропитал одежду.       Маленькие — совсем на его непохожие — ручки начинают двигаться, и Ризли смотрит вниз. Марин открывает глаза. Его глаза. Абсолютно такие же.       И улыбается — пересечение былого и грядущего — так же, как он.       Ризли думает, что не сможет.        ***              — Фурина! — Марин с разбегу прыгает в её объятия, стоит ей ступить за порог дома и закрыть дверь. — Ты давно не приходила, я та-а-а-ак скучал. И Ризли ворчит постоянно, я тут скоро умру!       Он замолкает — замечает, как вздрагивает на этих словах Фурина, как замирает Ризли, едва подойдя. Тишина тяжелая и густая. Марин чувствует, как произнесённое оседает медленно, смотрит на Ризли в непонимании. Их взгляды встречаются. Ризли выглядит очень-очень грустным, из-за чего вина за пока ещё не понятно что сворачивается в животе. Он иногда говорит что-то такое, что заставляет их становиться молчаливыми и грустными. Но грань — как обычное переходит в то, что нельзя говорить — никак не может нащупать.       Позже, когда ему будет пятнадцать, а не наивные одиннадцать, и волосы будут обрезаны по плечи, а мир — странным и несправедливым, Ризли обнимет его и скажет: не говори о смерти так легко, потому всё, кроме неё, можно исправить.       — Глупости не говори и дай Фурине пройти. И вообще, для тебя мадемуазель Фурина, — встрепенувшись, говорит Ризли, но без упрёка. Чтобы не зазнавался мелкий.       — Да-да, я помню, — соглашается, с детской непоседливостью и азартом смотря Фурине в глаза. Она растормошила его волосы, трогательно улыбаясь и превратив их из это ещё можно расчесать в тут только налысо.       Сейчас Ризли совсем не хочет думать о том, как рассказать. О том, как он узнает. Долг, предначертанный ему миром, жизнь, в которой их — людей, взрастивших его — больше не будет.       Теперь Ризли понимает, почему так. Почему вода столь нежно берегла его, своё дитя и короля, и почему Нёвиллет её любил сокровенно, так, как не любил даже его.       Им не с кем разделить времена.       Каким Властелином Марин станет? До жути интересно посмотреть, не разрушит ли он Тейват от скуки.       Ризли хочет запомнить его таким: шальным ребёнком, добавляющим по три ложки сахара в кофе и не терпящим чай, неусидчивым, шумным, ярким.       Он на Нёвиллета совершенно не похож, но в то же время... Есть в них что-то одинаковое, не внешность ни разу, внутри. Зеркальность драконьих душ. Щемящее добро, которое они выражают по-разному.       Нёвиллет — из тени, осторожно, даже если не узнает никто.       Марин — громко, с тревожными глазами и ну Ризли, ну давай покормим, ты видишь какой котик милый?!       И тона голоса у них отличаются.       Выходит, такова его судьба. Отдать свою короткую в их масштабах жизнь, чтобы навсегда оставить след на их сердцах, душах. На стыке правлений, эпох. На встрече начала и конца. ***              Чай приятно греёт язык и озябшие руки. На улице — снег и воющий ветер. Обидно, в самом-то деле, что глаз бога устойчивости к морозу не даёт.       Они гуляли до полуночи, с красными щеками и онемевшими пальцами, и пели песни. Ризли плёлся рядом, улыбался смешливо, рисуя на чужих окнах забавные картины и вот получите глаз бога и сможете примерно так же. Марин был в восторге.       Ему сегодня восемнадцать — важная дата, важный день. Толпа подростков целый день шаталась бездна знает где, отмечала и, он даже не сомневается, заставила весь Кур-де-Фонтейн узнать о празднике. Никак иначе подтянувшийся к вечеру Ризли не может объяснить, откуда у самых обычных подростков взялось моры на горы подарков, которые они тащат все вместе.       В этот момент, среди подарков, наспех распакованных и пересмотренных, с заснувшим Марином на коленях, впервые приходит абсолютно уверенное понимание: он всё сделал правильно. Действительно правильно.       Мара любят горожане. Те, кто помнит прошлое, вероятно, наслаивают на него тень Нёвиллета. Узнают того, кого больше нет. Отдают благодарность за спасение не ему, но его будущему, выросшему и шаловливому, с чистой от войны душой. И даже кроме всего этого, его есть, за что любить — Ризли об этом не понаслышке знает. Сам воспитывал.       Восемнадцать лет спустя, в день, когда он потерял всё и обрёл равноценное, в день рождения и смерти, о чём Марину всё ещё не позволено знать, думается: стоил того неумелый уход за новорождённым, бессонные ночи, отчаянное Архонты, из меня родитель, как из слайма танцовщица, привыкание и принятие.       Больно, конечно же, было. Так, что первые дни Ризли в люльку — любезно подаренную Навией — даже смотреть не мог и не хотел. Отвергал. Слышал разрывающийся плачь, а голове крутилось гнилое ты отнял его у меня. Естественно, естественно, он понимал, что это не так, что Марин — горечь и соль на языке в то время — не виноват. Невинен, не раскрашенный жизнью и опытом.       Но таким образом работает горе — очерняя сердце.       Через месяц, когда дышать стало не легко, но возможно, он лёг на перила люльки, меланхолично наблюдая за спящим крохотным лицом. Наверное, это одна из жестокостей мира, говорил, зная, что слова утонут в ночи, не оставить мне даже трупа, который я мог бы оплакать.       И только потом, через годы, годы тишины и бесчувственной пустыни в груди настигает осознание.       Ты стал моим светом.       Его улыбка, но совершенно другая в уголках губ. Его глаза, но любопытные и жаждущие неприятностей. Его лицо.       Но — через прощение и прощание — не только его.       Нёвиллет остался ласковым отсветом в памяти, научивший любить, давший недолгие три года умопомрачительного счастья. Неизбывно живой в ризлином сердце, ныне — делящий его с ещё одним драконом.       Быть может, не только Ризли дал им что-то, ведь в ответ они выучили в нём чистейшее чувство на свете. Возлюбленный и родитель. Взаимные ошибки и привязанность.       Ты понял, шепчет вода издалека, с одиноких в ночи берегов, почему именно ты, суженный властелина, и её голос полон радости.       Ты раскрыл своё сердце и смог прочесть свою судьбу.       Ризли усмехается, прикрывая глаза. Гладит Марина по коротком совсем волосам.       Ещё многое предстоит рассказать: как править водами мира, каким был его предшественник, с какого места заканчивается шебутная юность и начинается взрослая жизнь.       Всё будет позже, Ризли сопроводит Марина на этом пути, сколько сможет.       А пока пусть спит.