Солнце в его волосах

Намджун с улыбкой принимает пинту крафтового норвежского пива, сразу же припадая. Вкус сочный, терпкий, совершенно без горчинки и льётся по горлу как истинный жидкий мёд. Давненько ему не доводилось наслаждаться таким чистым и ярким вкусом. Стараясь отпить за раз не слишком много, он всё равно опустошает стакан наполовину. — Нравится? — хозяин бара, где Намджун сидит у барной стойки, с довольной улыбкой следит за эмоциями на его лице. — У нас бывает очень много иностранцев, но, почему-то, именно ваша братия с особенным чувством налегает на пиво. — Наша это которая? — Что, свою национальность не знаешь? — мужчина с добродушной улыбкой посмеивается, принимаясь протирать стойку. — Или подловить хочешь? Кореец ты, я слишком долго живу, чтобы такую мелочь не различать. Они одновременно смеются, словно это самая удачная шутка за день, но продолжить разговор не успевают, потому что в бар входит молодой юноша. Намджун сразу же замечает коровий хвост, который с резким звуком рассекает воздух и исчезает. Это пиво ударило в голову или ему не показалось? Несколько раз моргнув и отодвинув стакан, он разворачивается, чтобы присмотреться к незнакомцу поближе. — О! Чонгук! Тебе как обычно? — хозяин бара его явно знает, потому что пусть вопрос и звучит, но напиток он наливает ещё до ответа. — Ты один пьешь это dritt. И чем тебе так нравится вкус? Хорошенький молодой человек — Чонгук — солнечно улыбается и постукивает подушечками пальцев по барной стойке. Если бы у него действительно был коровий хвост, тот бы обязательно сейчас бился о бёдра, верно? Но его нет, да и быть не может. У людей нет хвостов. Намджун встряхивает головой, прогоняя прочь странные мысли. — Мне нравится молоко и алкоголь, — Намджуну кажется, что этот разговор у них происходит не в первый и не последний раз — так складно звучит ответ, — так что не удивительно, что вместе они идеально сочетаются. Спасибо, Оден, новую партию я привезу как обычно в понедельник! Чонгук забирает свою стеклянную бутылку до горлышка наполненную чем-то молочным и алкогольным — Намджун впервые встречает что-то подобное, и разворачивается чтобы уйти. Всего на одно короткое мгновения их взгляды пересекается, и этого хватает для искры. Она ярким зарядом вспыхивает между ними и волной проносится вдоль позвоночника Намджуна, оседая на копчике. И не исчезает, словно выжженная метка. Белоснежные волосы, собранные в небольшой хвостик, в свете ламп бара сияют подобно солнцу, а за круглыми очками виднеются сапфирового цвета глаза. Намджуна осматривают с игривым лукавством, но не задерживаются, чтобы познакомиться. Чонгук исчезает так же стремительно, как и появился. Оставляя после себя несмываемое впечатление. — Не стоит, — от хозяина бара не ускользает реакция Намджуна, и он покачивает головой, недовольно поджимая губы, — Чонгук хороший парнишка, но от него тебя ждут одни лишь беды. Такие как они… не серьёзные. А такие как ты… не умеют принимать, как это… skapninger. — Кто он? — Намджун на ощупь находит заказанное пиво и осушает его в один присест, чтобы смыть непривычное чувство, поселившееся в груди. Сколько бы людей он ни встречал, ни один не вызывал такого интереса. Чонгука хочется найти и забрать себе, чтобы оберегать, защищать и нежить. Он просто создан для этого. Пусть Чонгук и высокий, но у него подчёркнуто тонкая, изящная талия, которая кажется особенно хрупкой на фоне широких плеч. Да, руки крепкие, да — бёдра тоже. Он кажется сильным и мощным, не нуждающимся в защите, но сердце поёт от мысли, что Намджун должен его укрыть от всего мира. — Никто, — бармен звучит ещё грубее, — езжай ты отсюда и поскорее, кореец. Намджун не слушает чужих советов. Он расплачивается за пиво, подскакивает с места и решает, что во чтобы то ни стало найдёт Чонгука. Он ведь должен жить где-то рядом?

***

Следуя подсказкам местных, Намджун выходит на огромное поле, усыпанное жёлто-оранжевыми цветками. Он не может сходу определить, что это за вид такой, да и не это важно. «Коровы там будут», — на ломаном английском подсказала ему одна милая старушка, — «да такие… ты точно узнаешь, что это около его дома пасутся. Козы ещё, овцы будут. И ни одного пастушка. Любят его живность. Очень любят». Намджун и не понимал, почему коровы такой яркий ориентир, но сейчас, когда мимо него величественно проходит одна из них — раза в полтора больше любого даже самого крупного скота, становится ясно. Не так уж и прост этот Чонгук. Кореец, живёт в Норвегии, пасёт неестественно огромных домашних животных… Что за этим должно скрываться? Надо ли ему действительно бежать так, как говорил бармен или же наоборот — идти за собственным сердцем, которое не готово отпустить от себя сладкого очаровательного юношу? Намджун встряхивает головой, жалея, что не прихватил с собой хотя бы бутылочку пива, и решительно двигается к одинокому дому. Из дымохода валит белый дым, растворяясь в чистейшем небе, а все окна и двери распахнуты настежь. Можно ли считать это приглашением? Он не рискует сорвать хоть несколько полевых цветочков, чтобы собрать букет и проклинает себя за несобранность. Надо было прихватить хоть какой-то подарок, а то как дурак хочет ухаживать, а идёт с пустыми руками. — Заблудился? — голос Чонгука звучит как гром среди ясного неба, особенно для не ожидавшего этого Намджуна. Он подпрыгивает на месте, судорожно оглядывается, но за спиной никого нет. Зато звучит звонкий смешок. — В окно смотри, гость. — Эм, привет, — Намджун поворачивается ещё раз, наконец-то, фиксируя хозяина этого места. Чонгук стоит у окна, выглядывая изнутри дома, и опирается на нижнюю раму. Он с лукавым любопытством скользит взглядом по его фигуре. Оценивающе так. Со знанием. А за чужой спиной опять со свистом проносится коровий хвост. Да, что же это такое. Обман зрения? Глюки? Намджун лучезарно улыбается и подходит ближе со словами: — Был удивлён встретить корейца тут, поэтому… подумал прийти познакомиться. Я Ким Намджун. — Чонгук, но ты и так слышал моё имя, верно? — Чонгук хмыкает и ловко перепрыгивает через окно, приземляясь на сочную травку босыми ногами. — Только познакомиться? Сердце Намджуна заходится в бешеном ритме, когда Чонгук принимается кружить вокруг. Он ниже. Не существенно, но смотрит немного снизу-вверх с игривой хитринкой. Такой солнечно красивый, свежий подобно утренней росе и проворный. Вот Чонгук был рядом — протяни руку и схвати, как уже стоит на другом конце дворика, перебирая ягоды в корзине. Можно ли так быстро влюбиться? Всего один взгляд, брошенный случайно и в мыслях нет места ни для чего иного. Намджун не знает, что делать. Настолько сильное влечение он испытывал… лет в шестнадцать, когда был гиперактивным пубертатным школьником и сдрачивался до болезненных мозолей в подсобке спортивного зала. Сейчас тут нет ни зала, ни учителей, ни необходимости скрывать интереса. — Не только, — Намджун хрипит, сокращая расстояние между ними. Он не рискует касаться манящего тела, неловко переступает с ноги на ногу, пытаясь подобрать слова. — Я… мне… я не знал, есть ли у меня причины задерживаться в Норвегии, но теперь есть. — Я? — Чонгук бросает хитрющий взгляд, собирая в жменю ягоды и поворачиваясь к Намджуну лицом. Он стоял боком, сводя с ума своим идеально точёным профилем, а теперь надо выдерживать прямой взгляд. И не только взгляд. Ладони Чонгука перепачканы красными ягодками — совершенно небольшими и исчезающими между спелых губ. Намджун зацикливается на том, как распахивается и закрывается рот, а юркий язычок мелькает от уголка к уголку, слизывая вязкий ягодный сок. Попробовать бы эти пальцы… — Да, — Намджун прокашливается, чувствуя, что ещё немного и стояк будет откровенно выпирать, добавляя аргументации словам, — это странно? — Не особо, — Чонгук доедает последнюю ягодку и провокационно мажет языком по внутренней стороне ладони, — я часто это слышу. — Но никто не остаётся? — Никто, — Чонгук склоняет голову набок и машет рукой за спину, показывая на дом, — можешь проверить, если не веришь. Считай, что я тебя приглашаю. Слова действуют на Намджуна как приказ, и он на ватных ногах идёт в дом. В голове эхом звучит мысль об опасности, но… что ему могут сделать? Убить? Он готов умереть от красоты Чонгука. Использовать для секса? Его член уж точно «за»: от головки до тяжелеющих яиц. Поэтому он идёт. Поэтому сразу же находит спальню. Поэтому не удивляется, когда Чонгук разворачивает к себе лицом и толкает на кровать, роняя на спину, а потом забирается и седлает бёдра. Коровий хвост вновь мелькает за пушистой копной волос и это уже кажется привычным. Чем-то естественным и правильным. — Удобно? — Чонгук ёрзает на одном месте притираясь промежностью к стоящему колом члену Намджуна. — Если нет, то у тебя ещё есть возможность уйти. — Зачем мне уходить? — Намджун опускает ладони на напряжённые и чертовски сильные, по ощущениям, бёдра, принимаясь их тискать. Водить от ягодиц до коленей и обратно, а когда стягивает чужие хлопковые штаны, то в первый момент замирает. Вместо ожидаемого члена он видит гладенький лобок и выглядывающую между розовеньких половых губ бусинку клитора. Ах, ну… — Всё ещё остаёшься? — Чонгук приподнимается, помогая раздеть себя. — Даже если вот так? На низ живота Намджуна опускается кисточка коровьего хвоста. Он всё же не сошёл с ума. Это были не глюки, не разыгравшаяся фантазия. Вздох облегчения шумно выскальзывает наружу, вызывая в ответ у Чонгука неверящий смешок. — Необыкновенное создание, — Намджун с восторгом смотрит на возвышающегося над ним Чонгука, — теперь ты меня точно не сможешь прогнать. — Мне кажется, что даже попытайся я выставить тебя за порог — ничего не получилось бы, — Чонгук игриво сощуривается, раздеваясь окончательно, и припадает к Намджуну с поцелуем. Мокрым, страстным, таким настойчивым, как и чужие пальцы, проникающие под пояс джинсов. Намджуну стоило одеться попроще, чтобы намного легче можно было раздеться, но все эти мысли отходят на второй план, когда его член скользит в горячее влажное лоно. Более обжигающее, чем можно было представить. Более жадное. — Чёрт, — Намджун ругается на автопилоте, переходя на корейский, надеясь, что его поймут. Но даже если и не поймут, то плевать. Он алчно смотрит на возвышающегося Чонгука. Идеальное тело, без грамма лишнего жира, не перекачанное, но с красивым рельефом мышц. Его грудная клетка широкая, размашистая, а тёмные ареолы сосков манящие, с торчащими бусинками. Намджун с благоговением опускает на подкачанную грудь ладони, принимаясь мять, пока его член идеально объезжают. Бархатистая кожа плавится под пальцами, провоцируя исследовать её всю. — Нравлюсь? — Ты не можешь не нравиться, — Намджун стискивает соски, оттягивая их, поглаживая, щипая. Мечтая припасть ртом, но Чонгук не позволяет даже приподняться, не то, чтобы опрокинуть себя на кровать. — Невероятно красивый и горячий. Так хорошо используешь меня. Делай всё, что пожелаешь, Чонгук. — Прям всё? — Чонгук растягивает губы в хитрой улыбке, стискивая его ствол мышцами влагалища. Он протяжно, намерено неторопливо поднимается до самой головки, словно целуясь с ней, и с громким шлепком опускается по яйца. — Это опасные слова, Ким Намджун, потому что я могу их принять всерьёз. — Принимай, — Намджун пылко отвечает, не видя со стороны насколько у него безумный взгляд, — потому что ты весь… всё в тебе заставляет меня отдаваться. Моё сердце уже твоё, как и тело. Мне не надо ничего, кроме возможности видеть тебя, трогать и оберегать. Что угодно, Чонгук, в самом деле, только ска… Чонгук обрывает его поцелуем. Затыкает своими губами, проникая в рот широким языком. Его движения на члене становятся более яростными, грубыми, практически болезненными. Горячая киска выдаивает член, сжимаясь вокруг ствола и не давая и шанса на свободу. Намджун не может шевельнуться. Он словно парализован не только чужой сверхъестественной красотой, но и взглядом, жестами, движениями. Намджуну заводят руки за голову, крепко фиксируя за запястья. Не выпускают губы из поцелуя, не давая сказать и слова. Не разрешают вскидывать бёдра, вбиваться в киску до влажного хлюпанья, даже дышать и то — словно тоже нельзя. Иначе почему ему кажется, что он задыхается? Горячая волна удовольствия проносится вдоль тела, то застывая в районе паха, то резво собираясь где-то в пятках. Намджуну кажется, что он плавает в горячей ванне, а кожу пронизывают тысячи маленьких иголок. Хорошо настолько, что аж плохо. Стоит Чонгуку на мгновение оторваться от его губ, чтобы встряхнуть головой и откинуть со лба мешающие прядки волос, как он глотает воздух. Пьёт его. Насыщается достаточно, чтобы в следующем поцелуе не умереть от кислородного голодания. Чонгук совершенно не щадит его. Беспощадно трахает своей киской, прокатываясь вдоль ствола то резкими прямыми движениями, то делая бёдрами волну, от чего в чувствительной точке под мошонкой собираются мурашки. Невероятное создание: не то человек, не то нечто мистическое или мифическое, определённо умеет использовать данную ему в руки власть. И применять против людей. Намджун готов сдаться без боя, но ему также чертовски сильно хочется опрокинуть Чонгука на спину, подтянуть к себе за плотные бёдра и долбиться до срывающихся с алого рта громких криков. Потому что ему мало шума сорванного дыхания между ними. Мало просто целоваться. Мало отдавать член в безграничное использование и лежать бревном. Ему никогда не нравилась пассивность в постели, но сейчас, будучи придавленным крепким и сильным телом, не получается иначе. — Ты как хорошенький кролик, попавшийся в силки умной лисы, — Чонгук мурчит и его голос патокой льётся по комнате, отскакивая от стен и импульсами проникая в тело Намджуна. Он бы поспорил, сказал бы, что никогда в жизни не представлял себя кроликом — минимум медведем, но рот опять берут в плен. Губы уже саднит от интенсивности поцелуев, как и член гудит, готовый разрядиться в любой момент. Ненасытному Чонгуку, по ощущениям, мало. Он неустанно двигается, не сбиваясь с ритма и насаживается-насаживается-насаживается. Словно подталкивая Намджуна к определённому поехавшему состоянию. Вязкому, густому и тягучему, как он сам. Чонгуку не хочется что-то запрещать, не хочется умолять замедлиться или же остановиться. Это его право — брать то, что дают. И Намджун отдаёт всего себя. Он стонет, позволяя непривычному звуку сорваться с губ; сдерживается, чтобы не кончить и откидывает голову назад, когда больше не остаётся сил на самоконтроль. Тело звенит от напряжения, а яйца готовы лопнуть. — Хороший кролик, — Чонгук посмеивается тем самым сладким смехом, который будет преследовать Намджуна во снах, и опускается в последний раз, позволяя им слиться во всех смыслах, — ах… Высокий стон звучит как приятная награда. Хотя Намджун даже не старался. Он стискивает зубы, шумно выдыхая сквозь них, когда сперма наполняет готовое к подобному лоно. Перед глазами всё темнеет, а в голове клубится туман. Последнее, что он запоминает, прежде, чем отключиться — это мазнувший по щеке кончик мягкого коровьего хвоста.

***

Намджун приходит в себя на съемной квартире. Он не помнит, как тут оказался и почему. В голове всё ещё звучит их с Чонгуком общее, одно на двоих, шумное дыхание. В теле звенит наслаждение от оргазма, а в ладонях… между пальцами скользит атласная сапфировая лента. Под цвет чужих глаз. Это какой-то знак? Предупреждение? Предложение вернуться? Сил на то, чтобы понимать намёки, просто нет. Намджуну хочется помыться и лечь спать, что он и делает, хоть каждый шаг и даётся с огромным трудом. Уже засыпая, ему кажется, что кто-то оставляет ласковый поцелуй на щеке и повязывает ленту на запястье. Маленький и приятный жест, убаюкивающий достаточно, чтобы забыться без снов.

***

Пасущиеся коровы, дом с чёрными стенами и зелёной крышей на месте. Как и Чонгук, пританцовывающий на аккуратной полянке перед распахнутой настежь дверью. Его коровий хвост, теперь не скрытый одеждой или магией, сложно сказать, что тут замешано, двигается в едином ритме со своим хозяином. В какой-то момент, когда Намджун вновь поднимался к этому месту, ему казалось, что он найдёт пустырь. Приятно иногда ошибаться. — В доме всё ещё никого нет? — Ты всегда можешь проверить это сам, — Чонгук не отвлекаясь от своего коварного дела — в этот раз он перебирает малину — поворачивает голову и привычно улыбается, — у тебя хорошо получается. Невыносимо тянет принять предложение и пойти проверить дом. Это что-то глубинное, толкающее не сопротивляться порочному желанию выполнять всё что ему скажет Чонгук. Чувство, зарождающееся глубоко внутри и с жаром поднимающееся вдоль тела к горлу, чтобы сказать послушное «я проверю». Намджун уже делает шаг в сторону, когда, встряхнув головой, хрипло выдавливает: — Если я зайду в дом ты пойдёшь следом? — Пойду. — Если я зайду в спальню, ты опрокинешь меня на кровать? — Опрокину. Чонгук хитро улыбается, кокетливо покачивая коровьим хвостом из стороны в сторону. Желание поддаться соблазну с каждой минутой становится всё сильнее. Разве не в этом суть: делать то, что от него хотят? Разве не по этой причине Намджун пошёл в горы, чтобы найти одинокий дом? Так почему он колеблется? Почему сейчас стоит, рассматривает пропитанного солнцем юношу и не двигается с места? — Ах, понимаю, — Чонгук устаёт ждать и с тяжёлым вздохом говорит первым, — все дело в том, кто я, верно? В моём хвосте? Вчера тебя это не останавливало. Было ново, интересно и необычно. А сегодня ты столкнулся с реальностью где тебя привлекает чудовище. Чудовище? Он удивлённо смотрит на Чонгука, в его сапфировые глаза, прикрытые белоснежной чёлкой. Оглаживает взглядом изящный изгиб талии, мысленно ласкает бархатную кожу. Как подобное может отталкивать? Намджун хмурится и решительно сокращает расстояние между ними, прижимая к себе крепкое тело и смотря прямо, не моргая, выпаливает: — Меня отталкивает лишь то, что я не остался с тобой на ночь. А потом целует. С той же, никуда не девшейся, страстью. С тем же рвением и попыткой хозяйничать в чужом, желанном, рту. Чонгук какое-то время даже позволяет это — вести. Переплетать их языки, напирать и подминать. Намджун успевает подхватить его под бёдра и усадить на стол, едва не скинув на зелёную травку корзину с ягодами, когда в грудь упирается ладонь. — Хочешь тут? Сейчас? — Всегда, — Намджуна ведёт. Он прижимается раскрытым ртом к местечку под шеей, собирает губами солоноватый вкус, каплями росы выступающий на коже. Он весь горит не то от желания, не то просто от присутствия Чонгука рядом. Такого доступного и в тоже время — не покоряемого. Если они сейчас опять переспят, Намджун сможет остаться? Он не проснётся в одиночестве в своей-чужой постели даже без ощущения тепла на второй половине кровати? Или же его опять оттолкнут и будут ждать, когда маятник, ведомый магнитной силой, вернётся на место? — Почему ты не дал мне остаться? — Намджун прикусывает сгиб шеи, тут же зализывая местечко, и проворными руками развязывает верёвочки на свободных штанах Чонгука. Свои джинсы он просто приспускает, не желая отстраняться ни на мгновение. — Я бы не сбежал сам, остался бы на всю ночь, а утром… — А утром испугался бы, — дыхание Чонгука практически не сбивается, когда Намджун толкается в горячее, влажное лоно на всю длину, — или решил бы, что это всё сон. Я сталкивался с таким отношением не единожды, Ким Намджун. Вы все, как один, приходите, чтобы оставить во мне свой след, а потом уходите. И будь проклято наше время, я не могу вас даже убить. Чонгук звучит зло, но совсем не отчаянно. Он действительно привык к тому, что никому не нужен, что его используют, а потом оставляют. Намджун готов переубеждать. Исправить каждый неправильный след, оставленный кем-то, о ком он не готов даже думать. — Я не уйду. — Эту ложь я слышал не единожды, — Чонгук больно впивается острыми ногтями в плечи Намджуна, разрывая рубашку и царапая спину, — пустые обещания. Рыкнув, Намджун с силой впивается в мощные бёдра подушечками пальцев, чуть приподнимая Чонгука, чтобы широкими движениями вбиваться в хлюпающую киску. Он заряжается чужой злостью так, словно она его собственная. Это напоминает неконтролируемую одержимость, которая указывает как себя вести. Диктует правила влечения между ними. Заполоняет собой пустующее сознание, выталкивая любые разумные мысли. И сопротивляться не хочется. Весь мир Намджуна сосредотачивается на Чонгуке. На его шипящем дыхании, колебаниях тела и сладкой, проскальзывающей вдоль позвоночника дрожи. Этого одновременно и мало, и много. Не хватает криков, и чужая сдержанность только сильнее провоцирует, подталкивая на безумства. Только вот Намджун боится перегнуть палку и оттолкнуть от себя окончательно. Ему надо иное. Ему надо доказать, что он заслуживает доверия. Поэтому, он прижимается губами к груди, перебирая влажную от пота и росы кожу. Поэтому ласкает соски, сминает бока и вбивается, не срываясь с ритма. Ему важно удовлетворить Чонгука, сделать ему настолько хорошо, чтобы в чужой голове не возникало и мыслей о расставании. Ладонь соскальзывает по плоскому, подкачанному животу Чонгука и подушечка большого пальца надавливает на увеличившийся от возбуждения клитор. Растирает его мягкими круговыми движениями, в такт глубоким толчкам. Губами Намджун находит распахнутый рот и вжимается с поцелуем. Он слышит свист рассекаемого воздуха из-за бьющегося в удовольствии коровьего хвоста, копошение скота где-то вдалеке и цвиринькание птиц. Он не может остановиться. Не может отстраниться. Не хочет. Чувствуя собирающееся в теле возбуждение, Намджун не сдерживается. Продолжает так же яро вбиваться, жадно сгребая напряжённые бёдра. Целовать — с укусами, не замечая, как слюна размазывается по щекам, пачкая их обоих. Трогать, ласкать, позволять вожделению доминировать в теле. И доводить их до пика наслаждения. Только в этот раз он не даст вернуть себя на съёмную квартиру. Не уйдёт сам. Останется и будет доказывать, что не такой, как другие. Кончая внутрь, заполняя сладкое лоно и чувствуя, как от оргазма сжимаются мышцы влагалища, не выпуская наружу член, Намджун клянётся себе, что справится. Он отлипает от раскрытого в немом стоне рта, и с благоговением смотрит. Чонгук красиво закидывает голову назад, открывая вид на крепкую шею. Его кадык нервно дёргается, а мышцы груди отчего-то напрягаются. Солнечный, не такой уж тонкий и звонкий юноша, как обычно бывало у Намджуна, но невыносимо притягательный. — Я останусь, — Намджун выскальзывает из гостеприимной киски и заботливо помогает Чонгуку вытереться, — у меня нет никаких дел, поэтому я готов помогать тебе. — Помогать? — У тебя тут огромное хозяйство, — Намджун неловко отступает назад и обводит широким жестом поляну со скотом, — неужели ты управляешься один? Чонгук в ответ звонко смеётся и это совсем не близко к переливу колокольчиков, но всё равно невероятно очаровательно.

***

Оказывается, Чонгук — хюльдра. Не совсем правильная, отринутая и людьми, и своим племенем. Брошенная тут в одиночестве на произвол судьбы. Намджун это узнает через месяц, когда ему впервые разрешают остаться на ночь. До этого, даже если он и опускал голову на подушку в доме Чонгука, просыпался всё равно у себя в съемной квартире. Намджун бесился, злился и раздражался, но упрямо поднимался обратно в горы и заставлял себя принимать. Не только во всегда доступную и открытую для секса киску, но и в доме. Помогал как мог: вливаясь в дикий для него быт ведения хозяйства, пару раз получил копытом коровы в колено, загнал под кожу занозу и разбил целый кувшин молока. А потом самостоятельно собрал свой первый урожай клубники. Он понимал, что ему не место в Норвегии, но вот в сердце уже был выделен уголок для Чонгука.

***

— Хюльдры — это красивые девушки, — Чонгук лежит головой на его груди, рисуя пальцами известные одному ему узоры на голой коже, — они выбирают себе мужей из обычных людей и всегда рожают дочерей. Но однажды появился я. Нескладный, по всему внешнему виду похожий на мальчишку, исключая одну конкретную деталь. — Эту? — Намджун игриво опускает ладонь на горячую, ещё влажную киску и проскальзывает пальцами по щёлочке, замирая напротив пульсирующей дырки. Они только закончили трахаться, но, кажется, оба не прочь продолжить. Словно прочитав его мысли, Чонгук легко седлает бёдра, опускаясь промежностью чуть пониже пупка. Он смотрит сверху вниз и его, сейчас распущенные, длинные волосы красиво спадают вниз. Намджуну никогда не надоест любоваться. Он уже знает, что всё дело в магии: в хюльдру невозможно не влюбиться. Они как магнит притягивают к себе взгляды и провоцируют их ласкать, целовать и брать. Ему всё равно. Пусть магия. Пусть неестественная фиксация. Пусть что угодно, одно он знает точно — никакие чары не могут заставить мужчину остаться с хюльдрой против его воли. — Да, Намджун, именно эту, — Чонгук лениво потирается киской о кожу, оставляя вязкие следы густой, белёсой смазки, — меня выгнали. Вырастили до совершеннолетия и оставили в лесу. — Как у тебя появился дом? — Нашёл, — Чонгук пожимает плечами, не видя в этом ничего особенного, — он принадлежал какому-то одинокому старику. Мне даже не пришлось ни о чём просить. Вся эта земля, дом и даже озеро рядом после одной подписи стали принадлежать мне. Коровы и остальной скот как на магнит идут к хюльдрам, поэтому я быстро освоился. Стал собирать урожай, молоко и продавать в городе. — Местные тебя, кажется, любят? — Намджун неосознанно ведёт ладонями по влажноватой коже, обласкивая перекатывающиеся мышцы. Чонгук поражает тем, как сочетает в себе силу и хрупкость. Страстность и леность. Он красив, но может быть и пугающим. Сейчас сапфировые глаза блестят в темноте подобно потустороннему огню, заманивая. — Скорее опасаются, — Чонгук хмыкает, замечая тонкие манипуляции Намджуна. Не мешает, но и не помогает. Выжидает. Что же с ним сделают дальше? Как ублажат? Хочется же быть грубым. — Брось, ты им нравишься, — Намджун скользит руками от бёдер к талии, стискивает бока, а потом, одним резким движением, переворачивает Чонгука. Вжимает лицом в постель и накручивает светлые волосы на кулак. Второй же рукой натягивает тонкий коровий хвост. — Как и мне, сладкий телёночек. — Намджун. — Хочешь поспорить? — Намджун пристраивает головку к истекающему лону и слитно толкается внутрь, наслаждаясь ответной дрожью. Он знает, что Чонгуку не нравится эта поза только по одной причине: тогда видна чёрная неприглядная дыра на спине, чуть выше поясницы. Проклятье хюльдры. — Что бы ты ни думал, Чонгук, как бы ни отталкивал всех подряд — местные о тебе заботятся. И беспокоятся. Как и я. — Глупости, — Чонгук дёргается, пытаясь вырваться из хватки, но у него ожидаемо не получается. Светлые волосы только натягиваются на кулаке, а тонкий хвост кольцами закручивается вокруг запястья. — То, что ты продержался месяц, не значит, что… — Я останусь, — Намджун, порыкивая, грубо вбивается в киску. До шлепков, до брызг, пачкая всё вокруг. Он любуется сладким изгибом, понимая, что не может отказаться от Чонгука. Это больше чем магия и честнее любой примитивной одержимости. Кажется, подобное называется любовь. — Ты не сможешь, глупый человек, — Чонгук стискивает ладонями простыни, прикусывая губу. В этом положении ему намного сложнее сдерживаться. Сквозь шумное дыхание нет-нет да проскальзывают тихие стоны. — В моём доме может жить только муж. — Значит, я стану тебе мужем, — стоит согласию прозвучать, как Намджун чувствует облегчение, словно только этого не хватало им. Он наваливается на Чонгука сверху, придавливает собой и алчно впивается поцелуями между лопаток. Оставляет красноватые следы, укусы, помечает собой, раз под рукой нет кольца. Ему надо заявить свои права, надо убедить, что это не шутка. Всё настолько серьёзно, что Намджуну аж больно от мысли, что сейчас Чонгук вырвется и отвергнет его. Сердце сжимается, быстрее разгоняя кровь по телу, и подталкивая двигать бёдрами мощнее, сильнее. Он безжалостно таранит чувствительное после прошлого раза лоно, растирая до красноты сладенькую киску. Намджун обязательно залижет прощение. Просто позже. После того, как доведёт их двоих до сладострастного финала, заполнит своим семенем податливое тело и будет надеяться, что через какое-то время Чонгук от него понесёт. Родит самую славную на свете девочку, не важно хюльдрой та будет или нет, и примет, наконец-то, что рядом с ним есть тот, кто всегда будет на его стороне. Рыча и беспощадно вбиваясь, Намджуна поглощают эти мысли до красной пелены перед глазами. Он клянётся себе, что выполнит каждую мечту, каждую мысль, которая появится у Чонгука и сотрёт в порошок любые сомнения. Чёрт подери, иначе он просто умрёт. — Намджун! — Чонгук громко вскрикивает, кончая первым и содрогаясь от наслаждения. Он стонет, пусть и тихо, но протяжно и с ощутимым чувством удовольствия в голосе. Намджун не может остановиться, чтобы отстраниться и перестать толкаться в гиперчувствительную киску. Его тело двигается само по себе, добиваясь собственного финала. — Давай уже, кончай. Приказы Чонгука нельзя игнорировать. Яйца, моментально сжавшись, выстреливают по члену спермой, забивая лоно. Молочное семя как родное растекается внутри, нехотя начиная изливаться, когда Намджун выскальзывает наружу. — Я не шутил, — он падает на спину и притягивает к себе пытающегося отдышаться Чонгука, — мы поженимся. Вроде как говорится, что после свадьбы хюльдра теряет хвост и чёрную метку на спине? — Метку да, а хвост по желанию, — Чонгук приваливается щекой к груди, невесомо потираясь, — и мой останется. В эту ночь Намджуна не выгоняют.

***

Церковные колокола бьют на всю округу. У них с Намджуном нет никого, кто мог бы присутствовать на свадьбе, поэтому они зачитывают клятвы перед падре и друг другом. — Обещаю быть рядом, — голос Намджуна звучит низко, с убеждённостью человека, который верит в свои слова до последнего звука, — защищать тебя, поддерживать и помогать со всем, что бы ты ни захотел сделать. — Обещаю принимать тебя, — Чонгук вот отзывается скорее удивлённо, не до конца веря, что они действительно сейчас станут мужьями, — любить, поддерживать и помогать со всем, чтобы ты ни захотел сделать. — До последнего вздоха… — До последнего взгляда… — Навеки, — последнее слово они говорят одновременно, встречаясь взглядами и не отворачиваясь. Намджун чувствует, как магия горячей волной струится между их руками и догадывается, что со спины Чонгука в этот момент пропадает метка хюльдры. Они обмениваются кольцами, а через пару дней после венчания узаконят свои отношения и в местном ЗАГСе. Намджун не до конца уверен, что это правомерно, но Чонгук лишь отмахивается, говоря, что со всем договорился ещё несколько недель назад. Всё же местные его любят. — Итак, — они выходят из местной церкви и идут в сторону их дома, переплетаясь пальцами, — ты всё ещё не хочешь сбежать? Потому что, если вдруг хочешь, то теперь у тебя не получится. — Я не сбегу, — Намджун притягивает Чонгука к себе за талию, опуская ладонь на пока что плоский живот, — просто не смогу оставить тебя и нашего малыша. — Даже если он вдруг родится такой же, как я? — Значит, он повторит судьбу своего папочки и найдёт кого-то похожего на меня, — Намджун целует Чонгука в макушку, крепко обнимая. Он чувствует счастье, струящееся под кожей и искорками застывающего в районе сердца. — Или мы поможем ему спрятать труп. — В это я больше верю, — Чонгук вяло дёргается, подталкивая идти дальше, а не стоять на месте, — я не моя семья, поэтому буду оберегать кроху. И будущему избраннику явно надо постараться, чтобы пройти проверку нас обоих. Намджун улыбается. Он смотрит на всё ещё солнечного, светящегося даже днём Чонгука, и не может поверить в то, насколько ему повезло. Но глубоко убеждён в том, что ни за что не потеряет приобретённого счастья.