Достоинство

      Жизнь — ужасная штука. Он понимает это лишь годам к семнадцати, когда впервые чувствует на себе горячую, плотную, до мерзкого мокрую красную жидкость. Да, он видел кровь и раньше. Видел её на асфальте, на стенах, на коврах — и чистых, и грязных — видел её на себе, когда в очередной раз случайно попадал во время тренировки под лезвие сая; видел её на других, когда намеренно-случайно разбивал носы очередной кучке размазавшихся по улице Пурпурных Драконов; когда, не жалея сил, бил по ненавистным головам футов, безрадостно ожидая их смерти. Но нет, он ни разу не видел такое количество крови на себе. Она текла от поникших израненных плечей по рукам, пробираясь по коже к кончикам подрагивающих пальцев, хлестала из раненной ножом ноги до того сильно и обильно, что казалось, будто пройдёт совсем немного времени, прежде чем она полным составом покинет его тело, предпочтя остаться на поверхности крыши, но никак не внутри него. Майк в трудом пытается сглотнуть слюну в безнадёжно пересохшем горле и силится простоять на своих вмиг ослабевших ногах ещё хотя бы несколько секунд, но всё же грузно падает на колени спустя всего пару мгновений. Он чувствует, как ногу пронзает выстрел разорванных мышц, и тянется, чтобы схватиться за неё руками, но тело тут же пронизывает новый фейерверк из перерезанных сухожилий и безвозвратно сломанных в разных частях костей. Ему чертовски больно. «Физически», — сказал бы любой взглянувший на него сейчас и был бы прав. Отчасти. «Душевно», — прошептал бы Майк, а после обязательно бы взвыл настолько неистово и отчаянно, чтобы любое существо, оказавшееся от него в радиусе пятнадцати метров, оглохло до конца жизни, а у стоящих совсем близко полопались капилляры в глазах и они ослепли. Но он не воет. Не воет, когда его за шею отрывают от созерцания собственных окровавленных ладоней, когда насильно задирают его голову и заставляют смотреть вперёд. Не воет, когда видит, как Шреддер подходит к раненому, теперь похожему на труп брату и давит его голову чёрным, впитавшим в себя весь нынешний ужас сапогом. От сильного, пышущего здоровьем тела Лео не остаётся и следа — Майк с ужасом понимает, что не может разобрать теперь, где начинаются ноги брата, а где заканчиваются руки: мясо и там и там выглядит совершенно одинаково. Майк видит на краю крыши Дона — он повёрнут к нему сломанным панцирем так, что становится возможно разобрать на нём любую, даже мельчайшую царапину и трещинку — но маленьких трещин там нет. Там панциря в принципе больше нет. Рафа не видно. Не видно лишь потому, что он лежит позади Майка с проломленным черепом — так, по крайней мере, успели запомнить глаза. Память, зачем-то, подкидывает в мрачную картинку отрубленные посиневшие пальцы. Он молчит, когда Шреддер поднимает Леонардо за шею — Майк видит, как чужое тело тяжело скользит по асфальту, когда глава клана пытается поднять его на один уровень со своим лицом, но останавливается где-то на середине пути, так и не сделав этого.

«Потому что ваш Мастер всегда будет слабаком и трусом»

В скулу прилетает громоздкий, здоровенный и невероятно тяжёлый кулак — Майк заваливается в сторону, боль в ноге всё ещё сильнее любой другой — но его тут же хватают снова, на этот раз за подбородок, и буквально тычут вперёд с такой нездоровой яростью, что мышцы шеи неприятно тянутся вслед за рывками. В глазах рябит от резкого удара, скула ноет, руки не шевелятся, нога пронзает судорогами тело, но Майку плевать — он лишь сказал то, о чём думал, даже если сам не заметил этого. Он лишь сказал правду. Шреддер — слабак и трус, иначе бы не напал на Лео со спины. Иначе бы сражался честно, а не как бесхвостая, уже избитая лисица, чью шкуру уже давно должны были пустить на шубу. Майк молчит и даже не воет, когда тело Лео снова падает на асфальт, приземляясь на этот раз на колени — Майк стискивает зубы так, что начинает болеть в висках, и невольно отводит в пол переполняющийся яростью взгляд, вместе с ним опуская и голову. Это унизительно. Стоять на коленях перед врагом, перебившим всю твою семью — унизительно. Стоять на коленях перед врагом, перебившим всю твою семью, когда ты лидер этой самой семьи — вдвойне унизительно. Майку плевать, что он стоит на коленях против воли — его достоинство от этого не сильно пострадало, ведь не может сломаться то, чего и так никогда не было. Но ему обидно, что на колени поставили братьев. Потому что у них-то достоинство есть. Потому что для них это действительно важно. Потому что в братьях что-то, кроме костей, сломаться всё ещё может.

«У Шреддера нет ни чести, ни совести»

Когда Майка снова хватают за подбородок, сжимая его сильнее обычного — потому что в тишине тихие, но полные ненависти слова хорошо слышатся — и пытаются поднять голову, он не сопротивляется и смотрит прямиком на брата и жалкое подобие человека рядом с ним. Шреддер смотрит в чужое лицо — глаза Леонардо закрыты, но и Майк, и Шреддер слышат, как он дышит. Леонардо всё ещё жив — и это вызывает у Майка лишь глухое раздражение, потому что брату придётся выслушивать эту длинную, мерзкую, пропитанную гнилостью, фальшью и едким самолюбованием речь о том, как ни он, ни вся его семья не заслужила ходить по этой земле и в целом существовать в этом мире.

«Это кто ещё не должен существовать, мразь»

Он думает — и слова ядовитым потоком льются из его рта, поганого и дряного, но чертовски прямолинейного и правдивого. На этот раз ему выворачивают уже сломанную руку — и Майк задыхается, стонет, завывает сквозь зубы, ёрзает, делая себе лишь больнее, но слова назад не забирает. Потому что это самое честное, что он может сказать. Потому что всю жизнь они сражались с достоинством, потому что всю жизнь отец учил их уважению к врагу, потому что бой у них всегда должен был сквозить вежливым, пускай даже и формальным, но признанием чужой силы. Потому что их не учили издеваться над врагами, но как-то забыли предупредить, что у врагов унижение достоинства заложено на уровне инстинкта. Один лишь Майк от врагов в этом плане не особо отличился. Одурманенный тупой болью, Майк поднимает голову как раз в тот момент, когда идеально заточенное лезвие сюко протыкает Леонардо горло. И петарда, напичканная иглами, наконец взрывается в его сердце. И забитая болью ненависть возвращается.

«Мерзавец, бесчестный трус, выродок, ублюдок, жалкий убийца, осквернитель»

Его шипение — сил говорить громче не находится — игнорируют и тихонько посмеиваются: потому что нет смысла реагировать на бредни полубезумца. Потому что он говорит правду. Потому что хоть кто-то здесь должен высказать всё подчистую — и он единственный, кто всё ещё в состоянии это сделать. Но смешки внезапно прекращаются — Майк смотрит на разворачивающуюся перед ним сцену с таким усердием, что шея начинает ломаться от напряжения. Губы Леонардо шевелятся — он не слышит и не разбирает слов, но тем не менее чётко уверен, что они есть. И слова действительно есть — вмиг исказившееся гневом, вдруг помертвевшее лицо Шреддера подтверждает это лучше любого, даже самого острого слуха. Любые звуки со стороны подчинённых замолкают окончательно, когда Шреддер хватает Лео за голову, просовывает пальцы в его рот и со звериной, нечеловеческой силой отрывает чужой язык. Синхронная дрожь проходится по телам подчинённых, когда вырванная, обливающаяся кровью плоть падает к ногам одного из ниндзя. Майк делает до такой степени резкий и отчаянно яростный рывок по направлению к Шреддеру, что его валят с ног, пинают, наступают на кровоточащие раны, прежде чем снова усадить на колени, ещё разок хорошенько встряхнув за шкиру. Майк молчит, даже когда его бьют — молчит и смотрит, молчит и ненавидит настолько, что руки начинают трястись, а кости одолевает ломка. В нём пылает такая злоба, такое отвращение к этим блестящим доспехам, что хочется вцепиться пальцами в чужие глазницы и выдавить их содержимое в черепную коробку, хочется отрастить когти и расцарапать чужое лицо, добраться наконец до вздувшихся на коже синих вен, заставить фонтан плясать на осколках костей, заливая им жалкую чёрную душу, хочется схватиться за лезвие, обязательно грязное и тупое, чтобы отрезать этому мерзкому человеку пальцы, чтобы плоть с трудом поддавалась, не шла по плохо заточенному лезвию, чтобы оттого было в разы больнее, чтобы сухожилия рассоединялись только после того, как точным ударом ребром ладони остриё не разрезало — отрубало бы плоть от тела. Этот человек должен был страдать — не так как они, нет. Хуже. В разы хуже. Он должен был пройти котёл с кислотой, чтобы в итоге быть помещён в радиацию. Чтобы его кожа слезала медленно, чтобы всё тело покрылось волдырями, чтобы его жалкую жизнь поддерживали, спасали так много и долго, сколько будет возможно, чтобы он мучался мучался мучался мучался… И его бы в конечном итоге убили. Чтобы потом возродить и повторить круг по новой. Майк смотрит перед собой с такой ненавистью во взгляде, что зубы начинают скрежетать не хуже металла. Изо рта у Лео хлещет кровь. Майк наконец отрывает взгляд от созерцания черноты и смотрит брату в лицо — он ищет там что-то, что разозлит его ещё больше. Он ждёт выражения сломленности, которое заставит его возненавидеть весь свет до того состояния, что он встанет и собственноручно сожжёт прогнивший город, приютивший в себе этот бесчестный клан. И если он увидит — он это сделает. Без всякого бестолкового, глупого, мешающего жить сожаления. Он прирежет любого и каждого, чью ненавистную, недовольную их существованием рожу он сможет вспомнить. Он будет мучить всех этих тварей так долго, как того захочет его почерневшая, изгнившая душонка. Он забудет и про честь, и чужое достоинство — он будет топить, жечь, выжигать, пронзать, топтать, втаптывать, убивать без мысли о чужой судьбе и сражаться без постоянного напоминания об уважении. Он сделает всё это только лишь ради того, чтобы отомстить за достоиство тех, у кого оно было, но у кого его отобрали. Он ждёт — но на чужом лице ничего не находит. Выражение лица Леонардо граничит с изысканной стойкостью и благородством. Брат смотрит на Шреддера, глаза его пусты — но не потому, что он сломлен. Потому что он мёртв. В Майке прорезается голос. Он начинает хохотать — до того безумно и издевательски громко, что Шреддер, до этого не обращавший на него никакого внимания, наконец оборачивает к нему свой взор. Его глаза искажены гневным безумием — взгляд Майка мало чем от него отличается.

— НЕ ОЖИДАЛ, ДА?! — кричит он, и слова наконец обрастают не шепотом, а громогласностью. — ТЫ ДУМАЛ, ЧТО ОН СДАСТСЯ ТЕБЕ, УРОДУ?!

Шреддер делает опасный шаг вперёд. Майку плевать, ему уже абсолютно всё равно — ненависть в нём исчезла. Осталось лишь злорадное, подпитываемое остатками ярости веселье.

— ТЫ СВОЛОЧЬ, МРАЗЬ БЕЗ ДОСТОИНСТВА, ТРУС, НАПАДАЮЩИЙ СО СПИНЫ, ТЫ ЗНАЕШЬ ЭТО?!

Ему пытаются закрыть рот чьи-то сильные, грубые руки, его хватают за горло, пытаются задушить, лишь бы он замолчал, выворачивают руки и бьют по ранам. Шреддер продолжает приближаться. Плевать — просто плевать. Даже погибнув, они не сломались — и Майк может быть спокоен. И Майк может умирать без сожаления.

— ТЫ — СТАРАЯ ЗАКОСТЕНЕВШАЯ ТВАРЬ! СЛАБАК! ТЫ ДУМАЛ, ЧТО ОН ВСТАНЕТ ПЕРЕД ТОБОЙ НА КОЛЕНИ? БУДЕТ МОЛИТЬ О ПОЩАДЕ? ТЫ ДУМАЛ, ЧТО ПОБЕДИШЬ ЕГО ДУХ?

Он чувствует, как на него замахиваются оружием — крик. Рука — вся, от ладони до плеча — в два чётких удара отсоединяется от тела и падает к ногам. Он сгибается пополам и касается лбом земли — тёплая кровь путает мысли и разгорает злость. Слова выходят тихими, но лишь потому, что он окончательно сорвал голос.

— Чтоб ты и твои подчинённые одной ночью сгорели заживо.

Лезвия сюко входят между панцирем и тканью и начинают медленно драть плоть вместе с позвоночником. Больно. Но уже только физически. Их души остались целы — Майк другого и не желал. Ему другого и не нужно было.

— Чтоб тебя заставили стоять на коленях и молить прощения перед толпищем крыс.

Его хватают за затылок — он смотрит, вперед, но видит лишь расплывчатое чёрное пятно. Ему не хочется фокусировать взгляд. Видеть Шреддера перед смертью он не желает — перед глазами стоит лишь гордое, сохранившееся даже после мучений лицо Лео. Теперь он уверен, что у Дона и Рафа перед смертью были такие же лица. Стойкие. Гордые. Несломленные. Он закрывает глаза — к дьяволу Шреддера, его клан и его семейку.

— Чтоб твоя дочь вырвала тебе язык в старости.

Сюко протыкает его глотку.

***

      Он не просыпается — его просто выдёргивает из забытья с такой скоростью, что в первое мгновение после пробуждения становится трудно дышать. Мгновение проходит — но легче дышать не становится. Он ждёт ещё пару секунд, но ни намёка на улучшение самочувствия так и не происходит. Он смотрит перед собой замыленным сном взглядом. Он уверен, что не спал, но странное чувство, повисшее вокруг него, ощущается именно так. Он находится в своей комнате — Кланк мирно спит на излюбленной подушке, и ему хочется успокоенно выдохнуть, но нормальный вдох сделать так и не получается, поэтому он наконец встаёт с постели. Ноги ощущаются ватными — ещё несколько секунд, и они точно подкосятся, а он сам неловко грохнется на колени, расшибив их об пол. Но он так и не падает — хотя странное ощущение изнеможённости никуда так и не пропадает. Лёгкие, кажется, совсем перестают работать. Он заваливается вбок и хватается за край стола, стараясь заставить себя нормально дышать. Не получается.

Мне следовало убить его.

Мысль приходит случайно и до того резко, что почти валит его с ног. Что? Кого? Он бьёт себя по грудной клетке и та — о чудо — после этого действия внезапно начинает работать. Он вдыхает полной грудью — пытается вспомнить, что за мысль удивила его буквально мгновенье назад, но не может припомнить ни единого слова. Он быстро забивает на это — забыл и забыл, с кем не бывает — и направляется к выходу из комнаты: ему срочно нужно глотнуть стаканчик — а лучше сразу банку — воды, иначе он точно помрёт прямо здесь и прямо сейчас. Вокруг всё такое же, как и обычно. Он не совсем понимает, зачем вообще подмечает в своей голове такую деталь. Он выходит из комнаты, проходит в гостиную. И останавливается. Братья смотрят телевизор — какая-то странная, дурацкая программа, которую он сам терпеть до глубины души не может. Но он тем не менее останавливается. И смотрит. Не на телевизор — на братьев. Он чувствует, что с мгновения на мгновение вновь перестанет дышать. Он аккуратно, даже робко подходит чуть ближе — желание попить забывается — потом ещё ближе. Он оправдывается тем, что если сейчас с ним снова случится этот странный приступ, то братья точно его спасут, поэтому и подойти к ним является обязательным действием. Внутри он честно не понимает, зачем идёт к ним, поэтому продолжает прикрываться оправданием. Его сразу же замечают — не то чтобы он скрывался — и он мгновенно тушуется под чужими взглядами. Взгляды не злые — будто он не отвлёк их прямо посреди передачи. Какие-то странно понимающие и даже… …ласковые. Дышать становится всё труднее, лёгкие сжимает и выворачивает, сворачивая в ком. Он сжимает губы и зажмуривает глаза — так плохо ему ещё никогда не было. Он слышит сквозь шум в ушах, как его зовут по имени. Его горло сжимает спазм.

Мне следовало проклясть его.

И он начинает плакать.