Дурак со стажем

      Яги смерил взглядом трость, рукоятку которой сжимал в руке. Еще полгода назад перемещение на своих двоих казалось ему чем-то за гранью фантастики, а на момент после окончания войны врачи и вовсе утверждали, что восстановиться полностью ему поможет только чудо, и пророчили инвалидное кресло на остаток дней, да таким тоном, будто остаток этот ограничивался ближайшим Рождеством.       Он и сам не чувствовал, что что-то действительно получится. В прошлый раз его задача заключалась по большей части в том, чтобы пережить боль и многочисленные операции, приспособиться к новому режиму питания и не сойти с ума от осознания, что тот факт, что его сила рано или поздно его покинет — не самая большая проблема, и есть куда более тяжелая психологически перспектива неизбежной смерти из видения Ночноглаза. Как оказалось, это все было куда проще, чем учиться заново ходить и обслуживать себя, и лечить разбившее его впервые настолько сильно с молодых лет ПТСР.       Год он действительно провел в инвалидном кресле прежде, чем наконец-то смог хотя бы просто встать. От части Ташинори казалось, что дело было в банальной нехватке мотивации. Желание жить просто не появлялось. Он по инерции делал все, что мог, помогал Ястребу в Правлении, по возможности проводил занятия в UA, если возникала острая необходимость, но это не спасало. У него все еще осталось это чувство.       Чувство, что путь героя Всемогущего и Тошинори Яги должен был закончиться именно там. Он должен был положить конец Все-за-одного. У близких ему людей были семьи и друзья, ради которых они боролись, ради которых выживали и погибали, и именно поэтому он считал, что это его жребий — стать тем, кто принесет себя на алтарь победы, чтобы они смогли вернуться к своим родным. Но у него не хватило сил, и даже собственная жизнь оказалась недостаточно существенной жертвой.       Даже несмотря на то, что в итоге все закончилось, то, что он выжил, было будто бы нечестным по отношению ко всем погибшим, ко всем пострадавшим и пережившим этот ужас. Нечестным к находившемуся на грани смерти Бакуго, по отношению к погибшему Тенко Шимуре… Нечестным для юной Изуку Мидории, которую он собственноручно втянул в этот Ад. Кто знает, может, она сейчас училась бы на общем отделении UA или в любой другой обычной старшей школе, готовилась стать полицейским или врачом, встречалась со смазливым одноклассником и знала бы, кто такой Все-за-одного только из новостей о войне.       Тошинори поставил трость около стены и осторожно сделал шаг, напрягаясь всем телом, чтобы сохранить равновесие. Еще шаг. И еще один. И… левую ногу подкосило. Он успел ухватиться за стену, но вряд ли бы это помогло, если бы Мидория не подхватила его. Она, очевидна была на кухне и караулила его на случай, если ему приспичит разлечься на кафеле в ванной, хотя и знала, что он терпеть не мог, когда она так делала. Яги в целом не очень нравилось утруждать Изуку заботой о себе. Он был рад, что основной кошмар возни с инвалидом она и Бакуго пропустили из-за того, что у них было слишком много дел в школе во втором классе, но уже на следующий год загруженность по учебе стала заметно меньше, поэтому оба стали проводить с ним гораздо больше времени, и она в особенности.       Тошинори замер, чуть сгибаясь, глядя в пол, чувствуя, как она прижимается к нему, обхватив руками за талию, по-прежнему слишком низкая чтобы дотянуться хотя бы до груди. Нет, пару сантиметров в росте за два с половиной года, Изуку, конечно, прибавила, но погоды они особо ей не сделали. Впрочем, у нее еще есть немного времени в запасе, чтобы подрасти. Возможно, если бы с ней осталась Один-за-всех, она бы прибавила и в росте, и в массе, но угасавшие постепенно угольки уже не могли дать ей прежней силы. — Может пока что все-таки все эксперименты под присмотром физиотерапевта? — спросила Изуку. — Ну или хотя бы когда я рядом. — Ну так-то ты практически все время рядом, юная Мидория, — Тошинори осторожно провел ладонью по ее коротко стриженным непослушным волосам, и положил руку ей на плечо, слегка сжимая. — Так что могу себе позволить.       Изуку обняла его еще крепче, недовольно нахмурившись. В такие моменты ему вспоминалось, как он ворчал, что она совершенно безответственно подходит к режиму тренировок, неся ее на руках по поздним сумеркам, обнаружив заснувшей на куче мусора на злополучном пляже. Она была такой маленькой в его руках, андрогинной и хрупкой, как фарфоровая кукла. Тошинори ни на мгновение тогда не переставал думать о том, правильный ли он сделал выбор. Теперь сомнений у него, конечно, не было, но в то же время он ненавидел себя за то, что ей пришлось все это пережить. Почему Ночноглаз не рассказал об этой части будущего? Может быть, он нашел бы другого кандидата, может быть он бы точно не выжил…       Либо же еще долгое время рассекал по коридорам академии в инвалидной коляске, потому что ни что не мотивировало его сейчас так, как желание снова взять ее на руки, прижать к себе и спрятать от всего мира, от всех проблем и всей боли.       Изуку отстранилась, беря его трость и подставляя свое плечо в качестве опоры, продолжая придерживать за талию. Кажется, ей стало немного легче. Когда они только встретились сегодня после окончания учебного дня и тренировки, чтобы выполнить дневную норму ходьбы и перекусить где-нибудь, Мидория выглядела крайне подавленной. Причуда слабела с каждым днем и это не могло не угнетать ее, хоть она и утверждала, что вообще-то смирилась с ее полной потерей еще там, на поле боя, осознав, что эта сила существовала только потому, что существовал Все-за-одного и поэтому должна была исчезнуть. Угольки догорали, а она теряла возможность быть тем, кем всегда так мечтала.       Тошинори не мог ничем ей помочь. Ему не нужно было проговаривать, что она — величайший герой своего времени, что существует все так же много вариантов, чтобы приносить пользу обществу и помогать людям, потому что она и так знала это все. Он слышал как-то, как она разговаривала об этом сама с собой, глотая слезы, листая свою тетрадку с записями о героях, и это было просто невыносимо. Ему было тяжело принять факт своего угасания, но он разменял на тот момент шестой десяток, а она… она ведь еще ребенок. Для нее это, вероятно, выглядит так, словно ей подарили мечту, а затем снова отняли.       Может поэтому он не смог пресечь эти чувства между ними в зародыше. Он просто побоялся, что это окончательно разобьет ее, какой бы понимающей и взрослой она не казалась. Или он просто прикрывается заботой о ней, чтобы даже самому себе не признаваться, что ему не хватило силы воли отказаться от этого совершенно неправильного и неприемлемого, но такого непередаваемо прекрасного чувства?       Он щелкнул выключателем, гася свет в комнате, когда они оказались в гостиной. Время было позднее, и хоть завтра и выходной, но так сильно сбивать режим не особо полезно. Изуку была готова ко сну, и Тошинори не мог не заметить, что на ней опять осталось немного меньше одежды, чем в прошлый раз. На ней была только его футболка, но ее пижамных шорт, что она оставила у него как раз на случай внезапной ночевки, обнаружено не было.       Он должен был сказать, что ей лучше вернуться домой, вызвать такси и отправить восвояси, старый идиот… Но теперь уже поздно.       Мидория устроилась у стенки, однако засыпать не торопилась. С минуту поворочавшись, она легла на спину, уставившись в потолок. — Всемогущий, — позвала Изуку его полушепотом. — М? — Тошинори приоткрыл только один глаз.       Он лежал на боку к ней лицом. — Ты спишь? — Нет, — Яги усмехнулся. Вопрос показался ему довольно глупым. — А что? — Ничего, просто… — она повернулась к нему. — Просто думаю о том, что мне казалось, будто этот день будет одним из самых ужасных в этом учебном году, но сейчас мне кажется совсем иначе. Потому что я с тобой. — Девочка моя, — Тошинори поддался желанию и положил свою руку на ее ладонь.       Она сильно изменилась. Лежавшая сейчас рядом с ним юная девушка не имела ничего общего, кроме прически, с угловатым, визуально бесполым подростком, которым была на момент их встречи, и в Тошинори просыпалась еще большая ненависть к самому себе, если он допускал возможность заметить это. Но было так трудно сопротивляться скользкому, мерзкому желанию скользнуть взглядом с хорошенького круглого личика ниже, на тонкую изящную шею, на крепкую полную грудь с крупными сосками, что так призывно торчали под тканью футболки, на упругие бедра, на которых так некстати задрался край одежки, обнажая белый хлопок ее трусиков с рисунком из глупых кошачьих морд.       Но она по-прежнему все еще ребенок, а он просто ужасный человек. Она его ученица, она на сорок лет его младше, и он обязан был предотвратить это, ведь все прекрасно видел. Когда заметил впервые, еще в начале первого класса, подумал, что это просто продиктовано ее влюбленностью в кумира, ведь тогда он еще был Всемогущим, и тогда можно было понять, что именно ее привлекает. Подумал, что она просто все перерастет. Может еще и перерастет, у нее еще вся жизнь впереди… Думать об этом больно, но это к лучшему для нее.       Одно оставалось неизменным — ее ладошки были все такими же маленькими, особенно в сравнении с его. Ее кисть легко вынырнула из-под его руки и легла сверху. Прелестные маленькие пальцы с накрашенными зеленым лаком короткими ноготочками слегка погладили тыльную сторону его ладони, а затем довольно крепко обхватили, видимо, намереваясь не позволить ему отнять руку.       Она положила его ладонь на свою щеку, прижимаясь и прикрывая глаза. Тошинори замер, сжимая губы, мягко поглаживая большим пальцем нежную бархатную кожу, усыпанную веснушками. Изуку открыла глаза, глядя на него пристально нечитаемым взглядом, и медленно повела его кисть вниз, на шею, а затем и на ключицы, и ему стало понятно, чего она добивалась, поэтому в последний момент, прежде, чем ладонь легла бы на ее грудь, он все же нашел в себе силы отнять руку.       Мидория стыдливо отвела глаза, отворачиваясь. Она хотела большего, а ему не позволяла совесть спать с собственной ученицей. Фантазии о ней заставляли его чувствовать себя грязным и мерзким, но, черт возьми, какими же они были сладкими… Тошинори аккуратным движением развернул ее лицо к себе за подбородок. Он приложил два пальца к ее губам. Такие нежные и пухлые… Изуку поцеловала подушечки, глядя ему в глаза, и это показалось чем-то в тысячу раз более интимным и возбуждающим, чем если бы она облизала их, порнушно причмокнув.       Тошинори коснулся пальцами своих губ. Едва ли ей этого будет достаточно, и едва ли он сдержится… Мидория придвинулась ближе и нависла над ним. Она осторожно поцеловала его в щеку, проложила дорожку маленьких поцелуев наискосок, к уголку его губ и прильнула к ним. Яги закрыл глаза. Всего пару мгновений. Всего пару мгновений, чтобы насладиться тем, какие невероятно сладкие у нее губы, какой проворный у нее язык, тем, какая она напористая и смелая… И отстраниться. — Пора спать, девочка моя, — прошептал он, глядя ей в глаза, поглаживая по волосам. — Завтра все будет лучше.       Изуку усмехнулась. Конечно она ему не верила, но он знал, что так и будет. Он станет на день ближе к тому, чтобы снова носить ее на руках, чтобы снова быть ее наставником, и они оба станут на день ближе к тому, чтобы он смог позволить себе любить ее и не думать о том, насколько он ужасный человек.       Мидория снова устроилась на своем месте у стены. Тошинори поглаживал ее по волосам, слушая мерное сопение, пока сам не заснул.