Изломы

Приоткрытые сёдзи пропускали в щель тёплый свет масляной свечи, присмотрись — увидишь ломаный силуэт у футона, прислушайся — услышишь едва уловимый треск огня на льняном фитиле. А там, чуть дальше, ветер бился о толстые стены, забирался в спальню из-под полов, мягко раскачивая подолы кимоно, щекотал ступни. Но камадо в этом доме не горел, ведь осень выдалась тёплой, чуть холоднее лета, и, казалось, что даже теплее минувшей весны. И весны до неё. Теплее каждой из тех, что пережил Хаширама. Тонкая бумага сёдзи пропускала лишь свет, а всё, что внутри, таила. Хаширама присмотрелся: тяжело опущенные покатые плечи; прислушался: задушенный выдох выдавал глубокую усталость, рваный вдох — вязкую сонливость. Хаширама отшагнул назад, прячась в темноте коридора. Не торопился войти. И себя выдать, но тень выдавала, что он замечен. Что его ждут, нетерпеливо и отчаянно, роняя на пол глухой полустон. Переступ ногами — тихий скрип половиц. Хаширама вздрогнул и трусливо застыл в глубокой тени, не решаясь вдохнуть, лишь глазами рвано и резко покосился туда, где масляная свеча — брат услышал? Он, только вырванный из тягучей полудрёмы, уже окинул мутным взглядом в щель между сёдзи и угадал, кто за ними? Узнал по тревожным шагам, стоило Хашираме лишь подойти к его спальне. Нерешительный вдох, до скрипа сжатая челюсть, чтобы отогнать холодную дрожь. Напористо, хоть и шатко, Хаширама вынырнул из тени в мягкий свет свечи, почти сразу столкнувшись с помутневшим, растерянным взглядом, а за ним — рывок и слабые руки вокруг коленей. Болезненное мычание, шёпот, похожий на мольбу о спасении. За треском огня и ветром тяжело разобрать слова, Хаширама страшился их услышать, но чувствовал кожей, как рвано брат повторял одно только имя. Его имя. Замолчать значило забыть, а остановиться — лишиться. Будто другого не знал. Будто другого у него никогда не было. Между словами он ронял то всхрип, то всхлип, то замолкал, словно в темноте терялся, чтобы выйти на голос Хаширамы. — Я здесь, рядом с тобой. И всегда здесь буду. — Хаширама мягко погладил по волосам, оседая на пол под глухой болезненный стон брата. — Обещаю. Мутный взгляд в пустоту за плечами Хаширамы слегка прояснился, если постараться, в нём можно разглядеть что-то знакомое. Родное. То, что Хаширама неотвратимо забывал. Едва узнавал и боялся навсегда лишиться. Рябь в глазах отступала рвано, неохотно, пытаясь утянуть Тобираму в темноту, но брат не давал потухнуть проблеску сознания. — Хаши... — голос бессильный, дрожащий, бывало, он снился Хашираме в кошмарах в самые тёплые дни. — Я сделал всё, что мог, — кривая улыбка на потрескавшихся губах. Подрагивающий в кольце крепких рук, Тобирама жался щекой к груди Хаширамы жадно, остервенело. Его прерывистый выдох прошёл сквозь ткань кимоно и въелся в кожу, прожигая, застревая внутри колючей пульсирующей болью. Тобирама сделал куда больше. Больше, чем необходимо. Больше, чем у него просили. Больше, чем стоило. Лето в этот год выдалось жарким, душным до изнеможения, у Хаширамы над головой светило яркое солнце, он вытирал краем дзюбана пот со лба, прячась в тени. У Тобирамы же — красные зрачки с чёрным узором. Солнце светило, но Тобирама его не видел; оно грело какое-то время, а потом и греть перестало. Оно до сих пор Тобираму не согревало, тепла не давало, лишь висело где-то там, высокое. Бесполезное. — Как ты? — голос брата был надломлен, но в нём всё же узналось былое спокойствие. И забота. Хаширама закрыл глаза, наслаждаясь ею. Ответил так же тихо, осторожно, будто мог спугнуть: — Скучал по тебе. Слова Тобираме давались с трудом, а движения с болью, но всё же, отпрянув на миг, он замер, сталкиваясь с Хаширамой глазами, чтобы улыбнуться. Уголки губ дёрнулись, и тут же опустились — мимолётная вспышка света в темноте. С ясностью ума возвращались воспоминания, а за воспоминаниями — свербящий ужас, толкающий обратно в темноту. Голос брата дрожал, пока он нашёптывал Хашираме на ухо: — Ты откусывал от себя кусок за куском, палец за пальцем, отрывал зубами мясо, жевал, глотал и говорил, что вкусно. — Дрожь становилась всё тише, а голос ровней, холодней: чем больше слов, тем меньше Тобирамы, и больше темноты. — Ты сказал мне: «попробуй», и я... — голос всё же сорвался на хрип. Он из последних сил поймал ускользающее сознание, чтобы закончить: — Попробовал. Тобирама не только видел безумие Хаширамы, но и стал его частью. Не противостоял — поддавался. Не пытался вытащить на свет — следом падал в темноту. Негнущимися пальцами брат судорожно схватился за ворот кимоно Хаширамы, расфокусированный взгляд вспыхивал осознанностью, содрогался и затухал; он то стонал, исступленно прижимаясь к Хашираме, то затихал, роняя к полу безвольные руки. Их Хаширама ловил и прижимал к груди в попытке удержать Тобираму, не дать упасть, провалиться, угаснуть. — Это всё иллюзия. Обман. Гендзюцу. Это неправда, — чужим, незнакомым голосом утешал его Хаширама. Умоляюще, почти срываясь на хрип, повторял его имя, а он обмякал и ладонь его всё холодела, слабела под рукой Хаширамы, а скоро в ней совсем пропала жизнь. Хаширама не знал, сколько пыток мог выдержать шиноби, но Тобирама своего предела достиг. И переступил через него. Лучи осеннего солнца пробивались сквозь сёдзи, за отбросившей тенью ставни угадывалась пыль, которую поднимал тёплый ветер и, занося в дом, устилал ею пол. Прижать к нему голые ступни, подставить лицо ветру, дёрнув носом. Тепло, хорошо. Хаширама поморщился, поднося юноми ко рту, чай оказался излишне крепким — от горечи рот вязало, но вставать и куда-то идти ещё хуже. Он сидел и смотрел, как мимо пронеслась детвора, растянув по двору собранные в кучу листья. Им тоже хорошо, лето слишком жаркое для игр, отцы загоняли домой, чтобы те не схватили солнечный удар, а в доме не побегать, не подурачиться. Хаширама приходил в домик на окраине поместья нечасто, но любил высиживать на его пороге, вдыхать полной грудью запах сухой осени, подпёкшихся на солнце листьев и поднятой ветром пыли. Всё-таки хорошо. Всё-таки тепло. Очень редко такое случалось осенью. Да и в любое другое время года. В любой другой день. Возвращался он медленно, окольными путями, самой длинной из дорог, но одёргивал себя, ведь обещал вернуться до заката, а солнце уже садилось. Тобирама не простит, если Хаширама обманет. Тобирама больше не поверит, а, значит, и не будет доверять. Этого допустить нельзя. Чем ближе к дому, тем сильнее душил душный осенний воздух, подёргивался едва уловимо кислым запахом гнилых листьев. Хаширама обтёр лицо ладонью, когда нашёл Тобираму на полу, он вгонял в пол кунай. Он отличный шиноби — ни одной сбитой щепки, а значит ни одного следа после себя. Заточенный край куная блеснул в свете закатного солнца, ослепив Хашираму. Острый. Опасный в руках Тобирамы, не должен быть в них. Проглотив подступающее к горлу волнение, Хаширама сделал пару шагов к брату, прокашляться бы, чтобы смягчить голос, но тогда упустит свой единственный шанс. Позвал его мягким ласковым голосом: — Тобирама, радость моя, верни то, что взял, — и протянул к нему широко раскрытую ладонь. Тобирама обернулся неспешно, насупившись, небрежно окинул взглядом руку и прижал кунай к груди — не отдаст. Не наигрался. Но острым кунаем — нельзя. Навредит. Его нужно отвлечь, сместить с оружия заострившееся внимание. — Мой драгоценный, зачем он тебе? Ты что-то хотел с ним сделать? Глаза брата ясные, чистые, отражали горячее солнце. Но Хашираму не обмануть, он знал, куда смотреть — разгладившаяся морщинка между бровей выдала. Один из тех, кого разбудили два красных солнца минувшим душным летом. Жадный, настойчивый и всё такой же пугливый. С мягкой улыбкой, открывшей верхний ряд зубов. Казалось, именно такой улыбкой брат простился с ним; помнилось, и губы Хаширамы тронула улыбка. А чуть позже он сам чуть не тронулся умом, когда сообщили, что Тобирама погиб. Не нашли даже тело. А они просто не там искали. Но в этот раз в его тёплой улыбке лишь притворство. Рука с кунаем мягко опустилась вниз, крепкий хват ладони на рукояти выдал уверенность, а скользкий и прыткий шаг навстречу — нетерпение. Хаширама был готов и защищаться от него, и защищать его, но всё же подпустил к себе вплотную. Доверился ему. Кунай упёрся в бочину под рёбрами. Хаширама мог бы заломать брата, отнять кунай силой, ударить, если нарвётся, но тогда брат перестанет доверять. Откажется слушать. А на этом держался хрупкий мир Хаширамы — Тобирама его любил. Как мог. Как получалось. А получалось по-разному. Под лезвием разошлась ткань кимоно, почти с такой же лёгкостью поддалась и кожа. Кунай вошёл мягко, безболезненно и неглубоко. Хаширама почувствовал, как брат повёл ладонью вниз, прорезая шире, проникая внутрь. Боль тягучая, вязкая, как и отсвет закатного солнца в неморгающих глаза Тобирамы. Всё глубже, под лезвием расходились мясо, жилы и мышцы. Хаширама судорожно прижался к нему, рвано хватая воздух губами. Засопел, зашипел, стиснув зубы, когда кунай вышел из тела и невыносимо медленно стал погружаться внутрь вновь, задевая нервы. Хашираму кинуло в дрожь, на что Тобирама погладил его по спине ладонью и спросил казалось сочувственно: — Больно? Куце дёрнув головой в ответ, Хаширама прижался к брату плотнее, задрожал крупнее. Больно, но разве не этого хотел Тобирама? Больно, но разве Хаширама не был к этому готов? Брат потёрся об него будто случайно, задел затвердевший сосок, поелозил бедром о низ живота. Легонько, игриво, но где-то за болью и тряской Хаширама узнал набухающее возбуждение. Простая и гадкая в своей очевидности мысль ранила сильнее куная: он не останавливал брата, потому что этого хотел. В какой момент Тобирама понял, что с ним что-то не так? И понял ли? А Хаширама поймёт? Он толкнулся навстречу кунаю, вырывая из глотки глухой болезненный стон. Судорожно задёргался в руках Тобирамы и, разведя в сторону колени, упёрся пахом в его бедро, издав тугой и запалённый стон. Хаширама хотел глубже. Быстрее. Полнее. Рассеянный и растерянный взгляд брата привёл в себя, отрезвил почти мгновенно. С Хаширамой что-то не так. То, что должно его сломать, приносило удовольствие. Холодные ладони под одеждой, цепкие жёсткие пальцы, проминающие кожу, под ними — горячий пульсирующий вход. Тобирама неторопливо, почти дразняще, огладил его большим пальцем, туго прижал, слегка надавив, и провалился внутрь легко, без сопротивления. Глухой полувсхлип Хаширамы — на неосторожные поглаживания изнутри, по сжимающимся дрожащим стенкам. Тобирама дышал неровно, но спокойно, неторопливо, с толикой интереса во взгляде, он столкнулся с Хаширамой лбом, сорвав куцый, почти невинный поцелуй. И сразу же другой, куда ощутимее, глубже, надавил на бедро — и Хаширама послушно чуть согнулся в коленях. Где та грань, которую перешагнул Тобирама под обжигающим светом красных солнц, и нужны ли они Хашираме, чтобы пересечь свою? И толще ли эта грань, чем слой ткани штанов Тобирамы, о которую нетерпеливо заёрзал Хаширама с тихим надломленным стоном. В глазах темнело, но Хаширама всё же справился с перевязью своего оби, брат же запутался в витиеватых узлах. Он с Хаширамы стянул кимоно, отшвырнув в сторону, с себя приспустил штаны, слегка толкнувшись во влажное отверстие, мягко вошёл краем головки и тут же выскользнул. Тело кольнуло вязкой и терпкой болью, взялось слабой судорогой, отдающей в плечо. Хаширама вскинул голову вверх, живая плоть разошлась под напором крепкого члена, впуская глубже, а его тихий жалобный стон утонул в поцелуе. Хаширама растерянно посмотрел в глаза брата перед первым глубоким толчком. Он готов. Думал, что готов. Но тело обдало крупной дрожью. Кинуло в холодный и липкий пот. Хаширама чувствовал лишь дыру, в которую умело входил Тобирама, доводя до пика. То, как она сжималась вокруг крупного члена, истошно пульсируя; как плотно и тесно прижималась плоть к плоти, становясь почти неотделимым, цельным. Рана заживёт, от неё ни шрамов, ни рубцов не останется, но пока Тобирама в неё размеренно и плавно вбивался, вытряхивая из Хаширамы сознание. На мгновение, может, чуть дольше, Хаширама даже не успел до конца разжать рук на его плечах, дёрнулся и схватился сильнее, подаваясь навстречу — брат кончит, и всё пройдёт. Всё заживёт. Но кончил первым. Сквозь плотную дымку оргазма увидел, как член брата выскользнул из разрезанной щели, почти сразу спуская на живот с рычащим и грудным стоном. Тобирама любил Хашираму по-разному. Иногда — вот так. Поймать в ладони солнце и растереть по рукам, умыться им, искупаться в нём. Хаширама ещё никогда лето так не любил. Но захотел света, лишь оказавшись во тьме. Лишь опустившись на дно, потянул руки к солнцу. Рана к утру воспалилась и опухла, но Хаширама думал о том, что поможет излечить душу. Распороть свежий гнойник на огрубевшей коже. То, что прощалось Тобираме, не могло проститься ему. Он выше, он старше, он сильнее и главнее. Хаширама не имел права срываться, себе потакать, только брата мягко вести, направлять. Тобирама падал не в свои страхи и желания, а куда-то глубоко во тьму Хаширамы, в которой копошился, тихонько рылся. И знал, что вытащить со дна. Знал, как подвести Хашираму к грани, давал её рассмотреть, ощупать, но удержаться. Оскалившись, Хаширама издал брезгливый смешок, расплылся в лукавой улыбке — какая же гадость винить во всём брата. Но к иному Хаширама не готов. Тобирама спал тревожно, но долго, его мучали то кошмары, то воспоминания, а была ли между ними разница? Когда Хаширама гладил брата по волосам, пробуждение его было мягким, спокойным, как и некоторое время после: Тобирама неторопливо приходил в себя, медленно и невозвратно проваливаясь в топкую густую дымку. Хаширама редко так делал — скоротечное счастливое утро влекло за собой болезненные воспоминания: — В один из дней ты решил, что недостаточно просто трахать меня, — слишком скоротечно, неубедительно, — достал иглу и предложил настоящую близость. Я не отказал. Не мог отказать, когда ты просил. Поэтому позволил вонзить иглу в свою кожу. Тобираму в гендзюцу сводили с ума чужие грязь и порочность, Хашираму наяву — свои собственные. Где-то глубоко, на подкорке сознания, вспыхнула мысль, желание, понимание того, кто Тобираму терзал и мучил. Хашираме мало делить с Тобирамой одну кровь, дом и постель. Он всегда хотел больше. Ближе. Вдавливаться в него, стирать границы тел. Быть неотделимым от него. Связанным. Сшитым крепкой нитью и острой иглой. И сделал это. Но лишь в голове Тобирамы. Хашираму кольнула зависть. Хаширама редко прерывал его тревожный сон, чтобы продлевать себе спокойный день. И сегодня не решился, хоть и провёл утро рядом, всматриваясь в морщинку между напряжённых бровей и нервно подрагивающие ресницы. Боролся со жгучим, почти невыносимым желанием разбудить, вырвать из ночного кошмара. В полуденный. Сильный ветер настиг неожиданно, сперва — захлопнулись сёдзи. Затем — грохот по черепице. Хаширама поднял взгляд наверх, уловив острым слухом глухие удары о землю. Что-то сломало им крышу. Он вздумал выйти во двор, чтобы взглянуть: дело рук малышни, неумело запустившей ввысь камень, или ветер сорвал и швырнул крупную ветку. Но, сделав лишь шаг, застыл. Громким был грохот, а сон у Тобирамы чуткий. Он от меньшего просыпался. Он не мог не проснуться. Брата выдернуло из сна в глубокий и липкий полумрак, должно быть, первым делом он позвал Хашираму, пока Хаширама думал о сломанной крыше. Не о сломанных теле, жизни, судьбе Тобирамы. О крыше. Мягкой трусцой по полу, чтобы не спугнуть. Тобирама наверняка напуган. Наверняка забился в самый тёмный из углов. Наверняка ждёт, что обманут и поймают — его имя Хаширама произнёс нежно и ласково, но не услышал ответ. На периферии глубоко в полумраке мелькнул силуэт, он всмотрелся — раскрытая ниша под полом, там обычно валялась всякая мелочь: юноми и хаси, несколько мешочков с травами и, помнилось, лента для волос. Что там Тобирама искал? Куда важнее, нашёл ли? Приоткрыв сёдзи, Хаширама впустил тусклую полоску света. Спальня пуста, но проход в коридор — нараспашку, а в нём полумрак. Тобирама тихонько юркнул прочь, как только Хаширама отвлёкся, но не стал убегать и прятаться, когда его поймали. Хаширама сперва не понял, что у стены Тобирама, не узнал: сжатая коленями голова, ладони, прижатые к загривку, и осунувшееся серое лицо, торчащее из-под ног. Брат будто думал, что если не видит он, то не видят его. Хаширама осторожно подошёл ближе, потянулся к нему рукой, но не коснулся. Не знал, как отреагирует Тобирама, и боялся напугать ещё больше. Загнать ещё глубже и уже никогда его не дозваться. Половица под ногой скрипнула, и Хаширама замер, так и не решившись опуститься. Встретиться с ним взглядом, улыбнуться, приласкать и утешить. Пообещать, что защитит. Хаширама уже обещал, но не защитил, и не хотел лгать ему снова. Боялся дать надежду, которой сам страшился. Обманывать себя — сколько угодно, обмануть Тобираму — нельзя. Брат мог утешиться сейчас, поверить, но каждый раз, приходя в себя, понимал бы, что слова Хаширамы ничего не стоят, что Хашираме нельзя верить, а, значит, не стоит и любить. Брат приподнял голову, глаза полные дымки, прояснились, но не настолько, чтобы Хашираму узнать. Он качнулся вперёд, колени со стуком упали к полу. Хаширама медленно присел на уровень его взгляда, чуть замутнённого, такого, какой не доводилось видеть прежде. Тобирама посмотрел в ответ из-под тяжело нависших век, а в глубине его глаз что-то промелькнуло. Что-то незнакомое. Оно вызвало в Хашираме разбухающую с каждым мгновением тревогу. Тобирама его не узнал, не отозвался на своё имя, сказанное осторожным, ласковым голосом. Но ошпаренно дёрнулся, когда Хаширама коснулся плеча, прыжком, прямиком к горлу, чтобы вырвать глотку зубами. Мгновение между зубами и горлом, отчаянный рык и жадный укус в плечо, кость, вошедшая в мясо с мокрым тошнотворным всхлипом. Брат видел перед собой Мадару, своего мучителя и палача? Может быть, отца, мстил за всю боль и несправедливость? А может быть, осознавал, что перед ним Хаширама и лишь потому и впивался зубами в плоть, драл и терзал, что было сил, а их было мало. Их почти не осталось. Может быть, Хаширама стал его самым страшным кошмаром в гендзюцу? А может, всегда им был? Хаширама оттащил Тобираму от себя за загривок, брат выскочил из рук слабым, но уверенным рывком, метнулся к открытым сёдзи рысцой. Каждый переступ давался тяжело, его качало, в стороны вело, иногда он падал на колени, но тут же поднимался упругим рывком или двигался ползком. То заходил в тупик, то упирался в стену и терялся, не мог найти выход. Хаширама шёл следом ровно, спокойно, но едва держался, чтобы не упасть следом: холодное отчаяние проникло куда-то, где не должно болеть. Куда-то, куда не проникнуть свету. То, что не вылечить. То, что уже никогда не пройдёт. Хашираме в гендзюцу будет достаточно показать брата, что заползал в тёмные углы, перед собою никого не видя, чтобы свести с ума. Как хрупок оказался его мир. Как крепко он оказался связан с Тобирамой. Брат кинул за плечо оторопевший взгляд, на мгновение упёрся лбом в стену, будто лишившись чувств. Его пальцы дрогнули в воздухе, а потом сомкнулись, Хаширама лишь мельком увидел в некрепкой хватке белёсой ладони заострённый край хаси. А потом почувствовал его. В межрёберье совсем неглубоко, куда глубже проник остервенелый и мыльный взгляд Тобирамы, коснувшись Хаширамы лишь вскользь, прижался раскрытой ладонью к свободному концу хаси, чтобы надавить. Чтобы забраться поглубже. Может, для того, чтобы ранить. А может, чтобы убить. Посиневшие губы брата дрожали, он тяжело и рвано дышал. Взгляд напуганный, но рука крепкая. Хаширама отвёл ногу назад, упираясь в пол сильнее, надёжнее, и сжал ладонью его запястье. Брат нервно задёргался, истошно замычав, и затих, осунувшись, наблюдая, как хаси погрузилась глубже. Тяжело, с треском вошла в мясо и мышцы, подталкиваемая рукой Хаширамы. Он, пошатнувшись, наклонился и прижался губами к волосам брата, тихо шепча: — Бей... Я буду терпеть. Буду ждать. Глаза Тобирамы прояснились на миг, на его губах считалось рваное сиплое «Хаши» перед тем, как острый край хаси вонзился в бок. Тобирама узнал, но не остановился. Не смог. Или не захотел. Он бил, ведь Хаширама позволил. Бил бездумно, широко замахнувшись слабой рукой, куда-то в грудину, хаси сломалась о кость. Бил безумно, обрубком сломанной палки в грудь, в плечо, в шею, будто эта деревяшка способна навредить. Способна убить. Бил отчаянно, пробуждая в Хашираме не боль, а тоску. Глубокую топкую грусть. Бил изо всех сил. Его взгляд вспыхивал ясностью, когда Хашираме в грудь впивался сломанный хаси. Он то ли всхрип узнавал, то ли тон кожи под ладонью — терялся, нервно схватив губами воздух, и снова бил. Не верил, что перед ним Хаширама. Не ударишь — умрёшь. Ему всё равно, кого бить и от кого бежать. Всё равно, от кого спасаться. Хаширама чувствовал боль, но не от ударов. Его грудь разрывало, но не сломанным краем хаси. Ему хотелось, до слёз, до мольбы, чтобы Тобирама его убил. Проковырял деревяшкой грудную клетку и воткнул в сердце, не дав прожить и мгновение с мыслью, что брат его боялся. Что брат его узнал, но всё равно бежал и прятался. Не смог убить, поэтому решил бежать, по коридору, в глубоком полумраке, иногда мыча сквозь закрытый рот. Хаширама забыл, что за тонкой стеной, так близко от него, светило солнце. Он шёл по следам Тобирамы и поймал, когда брат собрался выскочить за порог. Казалось, они оба удивились свету, когда распахнулись сёдзи. Хаширама сощурился, а Тобирама обмяк, издав болезненный стон. Сдался. Суженные зрачки не отразили свет, хоть и утреннее солнце на лицо упало, обтекало, так и не коснувшись. Не осветив и не согрев. Тобираму била мелкая холодная дрожь, а пустой взгляд устремился к солнцу. Тепло так близко, но до него не дотянуться. Тобирама — не сможет, поэтому Хаширама — не захочет. Они вместе будут глубже погружаться в темноту, пока она не станет мраком. Опавшие жёлтые листья, собранные в кучи вблизи забора, — развлечение для детворы. Они неслись сломя голову и ныряли, проваливаясь так глубоко, что Хаширама терял их из вида. Сухие листья шуршали, пока дети барахтались и смеялись, а Хаширама, запрокинув голову, поставлял лицо солнцу. Оно, высокое и далёкое, слепило глаза. Морщась и дёргая носом, он зашагал по ступеням террасы, мгновенно ощутив осеннюю прохладу, что спряталась в тени. Как близко, оказалась, всегда был холод — лишь тонкая грань между светом и тенью. Хаширама зябко передёрнул плечами, отмахнувшись от зудящего за грудиной желания выйти на свет, и пустился по коридорам мягкими шагами, теряя вдалеке звонкий смех детворы. Тока вышла навстречу, кивнула в знак приветствия и повела за собой под навес. Прямая и строгая, она не стала заходить из далека: — Как Тобирама? Ты справляешься? — но в голосе угадывалась мягкость, сочувствие. Чем старше она становилась, тем сильнее походила на свою мать, хаширамину тётку, в которую он был влюблен невинной детской любовью: спокойна характером и холодна умом, но с тёплыми объятиями и мягкими словами, если вдруг нужно утешить. Сейчас Хаширама бы не стал отказываться от них. Но тепло и свет из дома и сердца Токи он не заберёт, поэтому: — С ним сложно, — что чистая правда. — Но я справляюсь, — и это слабая полуправда. — Ему становится лучше, — откровенная ложь. Задний двор дома Токи упирался в высокий забор, за ним едва виднелись кромки полысевших, пожелтевших деревьев и глубокое синее небо, венчающееся солнцем. Хаширама не хотел, чтобы оно уходило. В зиму он всегда страшно мёрз, промерзал до костей и спешил забраться дрожащими околевшими пальцами под рубашку Тобирамы, вытянув ноги к камадо. Брат каждый раз говорил, что не верит в его мерзлявость, но каждый раз терпел околевшие ладони на своём животе. Хаширама не любил зиму, потому что не выносил холода. И боялся, потому что Тобирама его больше не грел. Хаширама бы предпочёл, чтобы Тока о Тобираме не знала. Или знала не так много, но это она брата нашла, Учихи выкинули его к воротам поселения Сенджу; она приволокла на себе истерзанное, едва живое тело; она была с ним, когда он пришёл в себя, её не узнал, но узнал Хашираму. Она была там, когда глаза Тобирамы помутнели, он сомкнул челюсти у Хаширамы на предплечье, выдернув кусок плоти. Хаширама не вскрикнул, боль прошла будто сквозь, не ощутилась, он лишь шатнулся и осел: Тобирама со спокойным лицом и отрешенным взглядом пережёвывал мясо, а когда проглотил — улыбнулся. Хаширама юлил, Тока слишком проницательна, чтобы этого не понять, но пока всё не так плохо, позволяла ему. Задержала взгляд, будто хотела что-то спросить, но в последний момент передумала. Хаширама старался идти ровно, но рана в боку затягивалась плохо, ноя и стреляя при ходьбе. Тока ничего не спросила, потому что знала, что не получит правды. И Хаширама ей за это благодарен. Хоть осень и выдалась тёплой, темнеть стало раньше, а рассветать позже. Хаширама возвращался домой неспеша, постоял у террасы, наслаждаясь солнцем, а затем перешагнул грань между светом и тенью, опускаясь во тьму. Тихо по половицам вглубь дома, прислушиваясь к каждому шороху: скорее найти Тобираму глазами, узнать, чем он занят, но не привлекать его внимания. Обычно, брат мелонхолично-отрешённый, потерянный, как будто в глубокой полудрёме. Его поставишь — он стоял; его посадишь — он сидел. Хаширама обычно давал ему свитки и велел читать — он читал, и взгляд его становился чистым и глубоким. В такие моменты казалось, что не было в жизни Тобирамы двух красных солнц. Иногда в Тобираме просыпались воспоминания, он дрожал и боялся говорить громче шёпота и только Хашираме на ухо: — Ты просил меня найти предел твоей регенерации. Узнать, сколько ты выдержишь. Умолял резать, колоть и бить, пока жизнь не будет готова выскользнуть из тела. — и дрожал голосом, будто открывал свою самую жуткую тайну. — И я резал. Тобирама лишь выполнял просьбу, но теперь это его груз, его вина. Его память. Тобирама и жертва и палач, а боль Хаширамы — общая. Стиралось пространство и время, был только Тобирама и новая рана у Хаширамы на груди. Тобирама не остановится, Хаширама не умрёт. А Хаширама всё бестолково повторял, что это гендзюцу. Повторял так упорно, что однажды Тобирама оттолкнул его и ударил по лицу ладонью наотмашь, отчаянно хрипя: — Ты думаешь, что всё закончилось? Они всё ещё здесь. — И туго прижал палец ко лбу. Но не себе. Хашираме лишь раз довелось попасть под гендзюцу Учихи, Мадара вытащил из глубин его сознания самый страшный из кошмаров. Осязаемый, подпитываемый собственными воспоминаниями, от чего казался настоящим. Хаширама попал под гендзюцу Учихи лишь однажды и до сих пор вспоминал с содроганием. Тобирама пробыл под светом двух красных солнц всё жаркое лето. Лето, полное кошмаров. Рассказы о шиноби, сошедших с ума после воздействия гендзюцу Учих, казались ему небылицами, пока были где-то там, далеко, в других странах и кланах. Пока он не столкнулся с ними сам. Подкравшись к спальне, Хаширама приоткрыл сёдзи. Пусто. За грудиной проснулась колючая тревога. Рысцой крадясь по коридору, заглянул в свою спальню и там не нашёл. Тревога сменилась отстукивающим в ушах страхом, а шаг — перебежками от одной комнаты к другой, пока не выскочил под навес, растерянно оглядываясь. И лишь столкнувшись с братом взглядом, почувствовал облегчение, а ещё где-то глубоко — разочарование, которое поспешил проглотить вместе со слюной. Несколько озадаченно, с полуприщуром Тобирама посмотрел на него, склонив голову на бок. Спокойный, ясный взгляд, лёгкая улыбка перед кивком, которую Хаширама понял, как предложение присесть рядом. Брат сидел на второй ступеньке, вытянув босые ноги вперёд, пуская к солнцу одни лишь белёсые пальцы, будто боялся почувствовать свет. Хаширама сел ступенькой выше, склонившись над ним. Поддаваясь сиюминутному желанию, прижался губами к виску, закрыл глаза, втягивая носом солёный запах серебристых волос. Тепло. Хорошо. Похоже на гендзюцу, но без кошмаров. Хаширама каждый раз давал себе надежду, что Тобираме полегчает. Каждый раз, когда Тобирама был спокойней, мыслил здраво, мог контролировать себя, в голове селилась гадкая, уродливая мысль: «Всё станет, как было раньше». Тобирама снова станет его строгим и умным младшим братом, соратником, защитником. Тем, кем был для Хаширамы всю жизнь. Обманывал себя, но даже мысль об этом была так сладка. Тобирама заелозил по полу, Хаширама открыл глаза, с досадой заметив, что взгляд брата слегка помутнел. Встал сам, протянул руку ему, чтобы помочь подняться, но он лишь сердито свёл брови, окинув брезгливым взглядом ладонь. Хаширама руку не убрал, но всё же напирать не стал. — Что-то не так, мой милый? — как можно мягче, добрее. Тобираму до побледнения и дрожащих губ пугал любой грубый, недовольный тон в голосе, а крик доводил до глубокого беспамятства. Но ласково говорить с ним Хашираме не в тягость: — Ты хочешь чего-то? Только скажи, и я это тебе принесу, — и обязательно с улыбкой, чтобы получить улыбку в ответ. Белёсые пальцы скрылись в тени, Тобирама опёрся на руки, поднялся на ступеньку выше и повернулся к Хашираме лицом, высоко задрав голову. А потом вздёрнул ногу, чтобы опустить ему на живот, туго прижался ступнёй, юркнув за запах кимоно и оттопырив его. Хаширама замер в нерешительном ожидании, пока кожи не коснулись согретые солнцем пальцы. Посмотрел на брата: он, сощурившись, будто от солнца, дышал приоткрытым ртом, держал себя чуть приподнятым над полом согнутыми в локтях руками. Хаширама, поразмыслив немного, поймал ступню ладонью, с досадой ощутив прохладную кожу. Наклонился, чтобы прижаться к пальцам щекой, и выдохнул, мягко прикрыв глаза, — тёплые. Хорошие. Хаширама сперва прошёлся по большому пальцу языком, собирая частичку солнца, оборванно простонал и лишь тогда понял, что сделал. Вернул ногу на живот и встряхнул головой, отгоняя нарастающее волнение. Не стоило этого делать, теперь Тобирама смотрел выжидающе, а ему отказывать нельзя. Не стоило этого делать. Но Хашираме понравилось. И он хотел ещё. Прильнув губами к стопе, прошёлся носом от пятки к пальцам и взял в рот большой, прихватив зубами, от чего Тобирама где-то там, внизу, издал довольный смешок, пошевелил пальцами, царапнув ногтем кожу, рот наполнился кровью. Хашираму передёрнуло от мимолётного чувства тошноты, он сипло вдохнул через нос и пошире открыл рот, чтобы уместить все пальцы, по каждому прошёлся языком, прикусил мизинец. Медленно, настойчиво и вдумчиво вылизывал кожу между ними, тихонько постанывая от возбуждения. Брат стал таким после бесконечно долгих и бесчеловечно жестоких пыток в гендзюцу, а Хаширама когда успел? Или он всегда таким был и только сейчас стал понимать это? Тобирама будил в Хашираме того, кем он никогда не был. Нога мягко опустилась на пол, брат с серьёзным мрачным видом сжал мокрые от слюны и крови пальцы, будто проверяя, не осталась ли парочка во рту. А затем рывком поднялся на колени, всё так же мрачно и серьёзно уставившись на пах Хаширамы, который изнывал в тесноте и духоте фундоши. Тобирама развёл в стороны подолы кимоно, сдвинул вбок бельё и, туго обхватив член у основания, сказал, почти скомандовал, сесть. Хаширама, растерявшись на миг, опустился на пол, подогнув под себя ноги. Быстрое и смазанное соприкосновение губами, следом конец горячо обдало выдохом. Влажная головка вязко заелозила по лицу брата, задевая глаза и нос, Хаширама гнусаво замычал сквозь закрытый рот, внизу живота мягко тянуло напряжением. Он запрокинул голову, подаваясь бёдрами навстречу, и Тобирама покорно сомкнул на конце губы, тесно, горячо прижал язык к уздечке, вырывая из глотки Хаширамы запалённо-нервный, дрожащий стон. Хаширама хотел глубже. Рывком в самую глотку, чтобы Тобираму стошнило. Рука, впутанная в мягкие серебристые волосы, сжалась на миг. Будто поддалась этой вдруг оказавшейся сладкой, гадкой мысли. Нельзя. Тобирама слишком переменчив и непредсказуем, его легко напугать, а значит, и потерять. Хаширама растерянно ахнул, жадно проглотив воздух, когда брат сдвинул языком крайнюю плоть, а в месте, где она переходила в головку, плотно сжал губы. Удущающе тесно. Ослепляюще туго. До протяжного грудного стона открытым ртом, на последней ноте переходящего в рычание. В почти рёв. Низ живота свело судорогой, стоило брату сжать зубами ствол, пережав пульсирующую вену. Хаширама был на грани, в мгновении перед падением куда-то глубже, чем во мрак, когда Тобирама отстранился. Затуманенный возбуждением взглядом не проглядел спокойствие, даже безразличие, на белёсом лице. Пальцы свело от напряжения, а в голове мутилось. В ней ни одной мысли, кроме скулящей просьбы продолжить. — А тебе... — Тобирама замолчал, будто пытаясь подобрать нужное слово. Уберёг Хашираму от слёз в отчаянной мольбе, окинув торопливым, но заинтересованным взглядом. — Нравится сосать? Хаширама стушевался лишь на миг, ответил честно: — Да. Тобирама потянулся ладонью к Хашираме, мягко положил её на голову. И согнул пополам напористым рывком, насаживая ртом на член. На свой собственный член. Испуганно распахнув глаза, Хаширама сипло потянул воздух носом: глубоко в горле отстукивал пульс, не давая вдохнуть. Он задыхался, он умирал, чувствуя на кончике языка соль от пота и горьковатый привкус смазки, а где-то далеко, будто бы едва уловимо, занывшую боль в боку. В отчаянии взмахнул ладонью над головой, пытаясь поймать руку Тобирамы, что сжимала волосы, но задел лишь воздух. Замычал и задёргался, но брат не отпустил. Сам ведь сказал, что нравится, так что пошире открывай рот. Со второй попытки Хаширама схватился за запястье брата, впиваясь пальцами в кожу в немой мольбе. Тобирама толкнул к низу исступлённо и раздражённо, головка упруго упёрлась в нёбо, а над языком пульсировала вена, заставляя содрогаться вместе с ней. Наполненность во рту, терпкий вкус кожи, крепкая живая плоть, промявшаяся под языком, — Хаширама не врал, ему это нравилось. Нравилось быть причиной удовольствия Тобирамы, слышать стоны, обнажающие брата до души. И как же скверно оказалось отсасывать себе. Как тошнотворно, до рвотных позывов, прижиматься языком к уздечке и чувствовать её шершавость, каждый её изгиб. Как омерзительно, до головокружения, плотно сжимать губами ствол, погружая в рот всё больше. Глубже, рывком в самую глотку. Как и хотел. Задушенно сглатывая слюну, Хаширама взял в рот по самый лобок, прекратив дышать, когда нос упёрся в мошонку. Зев плотно сжался вокруг конца, в глазах на секунду потемнело, он ощутил тошноту и с изрыгающим звуком изнутри нервно разогнулся. Накренился в сторону с уверенностью, что сейчас вывернется наизнанку. Рвота обожгла изнутри, поднимаясь по глотке, но застряла в горле горьким тяжёлым комом. Ни внутрь, ни наружу. Руки на загривке нет. Когда Тобирама её убрал? И правда ли, что Хаширама этого не заметил. Брат слегка ненаперающе направил, подтолкнул. Лишь показал, как можно. Что так можно. Омерзительно, гадко. Но можно. Взгляд суженных глаз удивительно спокоен, хоть в нём и угадывалась рябь, Тобирама прижал большой палец к острию губ Хаширамы, заводя остальные под челюсть, и одним грубым торопливым жестом стёр слюну, отстранившись, небрежно и слегка брезгливо вытер ладонь о штаны на бедре. — Тебе понравилось? Хаширама почувствовал, как отчаянно узлом скрутило желудок. Он чуть качнулся, склонив голову. Будто провинился. Будто виновен и готов к наказанию. Будто осуждение и порицание принесут облегчение. Докажут, что так делать нельзя. Чтобы Хаширама не только знал это, но и понимал. Как оказалось, это разные вещи. Поэтому молчал. Не мог сказать «да», просто не мог, но и в «нет» узнал бы неправду. Он дрогнет голосом и этот вздрог навсегда останется в памяти. Станет ночным страхом. Дневным кошмаром. Будет преследовать, идти по пятам до самой могилы. Обтерев взмокший висок тыльной стороной ладони, Хаширама шатко поднял голову, Тобирама тут же поймал его растерянный испуганный взгляд. Брат не ждал ответа. Настолько очевидное не нужно произносить вслух. Что сделал Тобирама, когда понял, что с ним что-то не так? И что сделает Хаширама? Глаза брата отражали закатное солнце. Два красных зрачка, два красных солнца блеснули, перед тем, как Хаширама вновь наклонился к члену, приподнял его языком и прошёлся кончиком по крайней плоти, выдёргивая из глотки глухой, разочарованный, почти болезненный стон. Вот что он сделает. Его не нужно вести, он сам пойдёт. Сам нырнёт в эту грязь, в эту тень, с головой. Он настолько привык к темноте, что уже не искал света. Тобирама резким рывком стащил его с члена под протестующее сдавленное мычание и с таким же нетерпением уже сам взял в рот. Глубоко, душно, тесно и мокро — так это было. Хаширама уже не стонал, он мычал, отзываясь на ловкие прикосновения языка, находясь в тисках горячих губ. Бездумным порывом он впутался пальцами в волосы брата, оттолкнув, чтобы самому жадно, слепо заглотить. До самой глотки. Опять. Выпустил изо рта, почти уронив, и снова до упора, падая во тьму. С каждым движением языка по концу всё глубже. Всё темнее. Они, безумцы и безвольнцы, голодно, ревниво стаскивали друг друга с пульсирующего в изнеможении члена. Прожорливые рты неутомимо сменялись, скалились, рычали. Кусались. Хаширама в беспамятстве, в почти бессознательности, сомкнул на шее Тобирамы зубы, поддавшись клокочущей неутолимой жажде, и уже потом сквозь глубокую вязкую дымку услышал его одобрительно-болезненный стон. Укус не до крови, но точно до бордового синяка на бледной тонкой коже. Что если Хаширама всегда был таким, а не Тобирама его таким сделал? Что если это всегда сидело внутри, таилось, поджидая хрупкой уязвимости? Хаширама слабел, трескался и ломался от каждого поражения, от каждой новой раны. Трещины и изломы — одни глубже, другие тоньше — загноились, когда он потерял Тобираму. И прорвались, когда Тока нашла брата у ворот поселения. И эта гниль потекла вместо крови. Тобираме не станет лучше, он не излечится заботой и травами, но Хаширама готов остаться с ним и больше никогда не видеть света. Прояснившийся взгляд прошёлся по вискам болью, а растуманившаяся голова отвращением. Тобирама выжидающе застыл, не решаясь ни отстраниться, ни продолжить. Хаширама мягко огладил ему щеку, приподнял за подбородок, боясь вспугнуть. Желудок отчаянно сжался, а к горлу подступила горечь. Хаширама едва успел качнуться в сторону, как жгучая кислота залила рот с глухим утробным звуком, словно внутри что‑то перевернулось и с хрипом вырвалось наружу. Хаширама вытер рот тыльной стороной дрожащей ладони, отшатнувшись от зловонной жижи. Тобирама же сосредоточил на ней спокойный, почти безразличный взгляд. Пошаркал коленями по полу и туго склонился, всмотревшись. Брат в ней что-то нашёл. Это прояснило его взгляд, сделало яснее, чище, чем когда-либо. Это напугало брата, он бросился бежать прочь с надломленным болючим стоном. Тишина сделала стон громким, а ясность ума — неизбежным. Миг колючей, острой ясности утянул Тобираму в глубокую темноту. Его глаза мутнели медленно и неотвратимо, Хаширама смотрел в них, не в силах понять, чего страшился сильнее: что Тобирама пропадёт навсегда или что он вернётся снова. Что останется. Тяжело качнувшись, Тобирама рухнул на руки перед собой, они едва держали бьющееся мелкой дрожью тело, Хаширама нервно поднял взгляд, растерянно всмотревшись в глаза брата. В них — ничего. В них никого. Одна лишь темнота и пустота. Там Тобирама прятался от воспоминаний. Зови хоть криком, хоть шёпотом — не отзовётся. Обними, погладь — не почувствует. Но Хаширама всё равно позвал, произнёс имя громче, чем того хотел, и хрипоты в собственном голосе испугался; Хаширама всё равно обнял и погладил, прижал к себе и зарылся лицом в волосы, что-то шепча. Тобирама не пискнул, не дёрнулся, лишь безвольно обмяк. Хаширама взял брата на руки, он оказался лёгким, жилистым и холодным и, тоскливо проводив взглядом последние лучи света, понёс его на футон, раздел и уложил, бережно укрывая. Шатнувшись, вышел из спальни и тяжело привалился плечом к двери, вслушиваясь в обрывистое дыхание Тобирамы. Каждый шаг от брата всё дальше — новый неисцелимый излом. Ещё одна глубокая трещина. Тобирама тонул в темноте, Хаширама слышал, как там, за дверью, брат давился, захлёбывался ею, бережно укрытый одеялом. И хотел вместе с ним. Раз ничего не изменить, то Хаширама выбирает быть рядом. Он вернулся. И остался. По внутренним ощущениям, стоял полдень, когда Хаширама проснулся. Он выспался, но сил не прибавилось. Попытка открыть глаза не увенчалась успехом, но чуть погодя он почувствовал дыхание на своем плече — Тобирама. Всё ещё здесь. Был здесь всю ночь и остался бы, даже если бы проснулся раньше: он стал к Хашираме болезненно привязан. Не ел без него, не спал и даже в туалет приходилось ходить с ним, пусть и стоя за дверью, но говорить, не умолкая, подавать голос. В эти моменты Тобирама, казалось, был особенно уязвим, и искал в Хашираме защиты. Нестерпимо больно оказалось вспоминать, как сам брат когда-то защищал и берёг. Будто сотни лет прошли, будто в другой жизни были. Или же не были, и Хаширама их сам придумал, чтобы сделать прошлое чуть слаще. На второй попытке глаза открылись легко и мягко, Тобирама лежал под боком, крепко спал, и Хаширама будить его не стал. Пусть спит. Пусть набирается сил. А Хаширама будет рядом. В тёплой осени всё же главное слово «осень». Солнцу сколько не грей, сколько не свети, листья желтели и опадали. Если долго не обращать особого внимание на деревья, что виднелись за забором, с изумлением можно заметить голые ветви. Лысые и уродливые, они скрипели и стонали, покачиваясь на ветру. Они не с этого яркого дня, а оттуда, где мокро и сыро от постоянных дождей. Оттуда, куда Хаширама возвращаться не хотел. Подготовка к битве проходила спокойно, каждый знал своё место и свою роль, но никто ещё не занял позицию Тобирамы. Серьёзная потеря для клана. Невосполнимая. Хаширама это понимал, когда отправлял в разведку Киоши, наказывал: «Не светись, не нарывайся, если не выйдет подобраться поближе — не рискуй». Тобираме говорил то же самое, но брат и без него знал, что делать. Лучше него знал. С холодной головой даже в самое пекло. Хаширама то и дело неосторожно сталкивался с прищуром то одного соратника, то другого, но никто из них не решился спросить. Секреты вызывали недовольство, ложь — недоверие, но Тобирама — не их дело, не их беда. Не их брат. Хаширама не хотел говорить о нём и не стал бы, если бы не встала Тока: — Не нужно объяснять и вдаваться в подробности, просто скажи, он вернётся в строй? Не сейчас. Позже. Однажды. Когда ему... — и запнулась, прикусила язык и под неморгающим взглядом Хаширамы осела. Внутри разбухал гнев и что-то похожее на жадность: Хаширама не хотел делиться даже словом. Даже мыслью. О Тобираме можно говорить только шёпотом с теми, кому Хаширама доверял всецело. Будто Тобирама был его тайной, желанной и постыдной. Будто брат — вся та грязь, что скопилась у него внутри. Будто он покажет и докажет, насколько Хаширама на самом деле уродлив. Он выплюнул: — Нет. И продолжил говорить о предстоящем сражении. О привалах, взрывных печатях и кунаях — о том, что всегда было заботой Тобирамы. Держался спокойно, даже холодно, но с печалью и досадой осознавал, из каких мелочей складывался хрупкий мир: ни в коем случае не забыть воду, без воды придётся так же тяжко, как и без катаны. Тобирама, зная, что Хаширама его оставит, был особенно напуган и встревожен. Знал бы он, как Хашираме не хотелось уходить. Как боязно не вернуться. Или вернуться таким, как Тобирама. Но домой он как всегда шёл неторопливо, расшаркивал ногами у ступенек, прислушиваясь к звукам внутри. В этот раз они отличались от всего, что Хаширама слышал прежде. Звуки жадного жевания и голодного глотания. Тошнотворные звуки, разбудившие в Хашираме тревогу и, неожиданно, интерес. Он пошёл по коридору, ступая по полу почти на цыпочках, осторожно переступил глиняное ведёрко, треснувшее сбоку. Упало, разбилось. В носу стоял кислый прелый запах, такой сильный и стойкий, что ощущался даже на языке. Полусъеденные куски рыбы, мяса и костей тянулись по коридору. На них уже слетелись мухи. Следы подтухшего риса, разбросанного по полу, и овощей. Хаширама боялся, что они приведут его к Тобираме. Но в этом доме больше никого не было. Тяжёлый запах тухлой еды стал глубже, яснее, стоило Хашираме подойти к спальне брата. Рука застыла на створах сёдзи, дрогнула перед тем, как открыть. Хаширама сразу же столкнулся взглядом с глазами, застеленными плотной поволокой дыма. Они чуточку прояснились, на мгновение, на миг, как будто вспомнили Хашираму, но тут же забыли, а рот продолжил жевать и глотать. Голодно и жадно. Глухой хруст мелких костей меж зубов пошатнул Хашираму, он качнулся в сторону, прижавшись к стене, и сполз на пол, позабыв моргать. По белёсым пальцам стекал вязкий сок, выдавленный из месива, сжатого в ладони. Между костяшками торчал потасканный лист комацуна и сухожилие на курином бедре, которое Тобирама заглотил, впиваясь в кость зубами. Снова хруст. Чавканье. Смрадный запах тухлятины из помойного ведра раздирал душу. Он издал всхрип, болезненный и жалкий, отвернулся, крепко зажмурив глаза, когда брат направил в рот то, что осталось в ладони. Снова чавканье. Снова хруст костей, но уже не куриных. Хаширама сжал зубы до боли, в голове мутилось то ли от запаха, то ли от бережно собранных в кучку помоев, куда брат запустил руку в надежде нащупать что повкуснее. Брат поковырялся в ней, вытащил неразличимый комок и протянул Хашираме, не забыв улыбнуться. — Будешь? Проблеск былой заботливости пугал сильнее обыкновенного безумия. Хаширама нервно дёрнулся. Затравленно вжался в стену, издав гнусавый, сиплый стон. Желудок крутило, глаза щипало смрадным душным запахом, но он пополз к брату. Трясясь и всхрипывая, пополз. Ведь его Тобирама такой тёплый, такой хороший. А это всего лишь полусгнившие объедки. То, что когда-то, может, даже вчера, было его едой, тем, что ему нравилось. Нервно одёрнув руку, Хаширама прижал её к груди и сел: пол липкий и склизкий, возможно, здесь Тобирама и уронил ведро, всё, что было на дне растянулось под его ногами лужей. А теперь и у Хаширамы под руками. Он вытер ладонь о колено, растерянно глянул на брата. Зачем-то снова посмотрел в его пустые глаза — брат ничего не понимал и ничего не чувствовал, когда лицо Хаширамы перекосило от тошноты и отвращения. Между ними расползалась кучка из объедков, на которую слетелись мухи. Мелькали, жужжали, боялись, что Хаширама у них заберёт, но для него уготован особый кусок. Он протянул ладонь, и тут же вторую — наверняка же не выдержит одна. Скользкий комок упал в руки Хаширамы. Холодный, сморщенный, склизкий. В нём едва узнавался гриб. Возможно тот, что Хаширама не доел несколько дней назад. — Ешь. Кажется, Хашираме придётся доесть его сегодня. Ладони чуть наклонились, сгусток предательски покатился к пальцам, Хаширама судорожно сжал ладони. Нельзя падать. Придётся искать в той куче, над которой собиралось всё больше мух. Над которой склонились они с Тобирамой. Руки тряслись, холодели, под вязким куском почти что немели. Вкус должен быть такой же, как запах, что раздирал глаза. Вкус застоявшихся помоев и где-то отдалённо, едва заметными нотками, послевкусием — солёного гриба. Хаширама больше не будет есть грибы. Не захочет. И не сможет. Но этот — съест. Ведь Тобирама смотрел широко раскрытыми глазами, на его щеку села муха, зашаркала лапками по прилипшим к коже крошкам. Тобирама ждал. Проглотить, не жуя. Кинуть поглубже в рот и сглотнуть. Хаширама не почувствует ни вкуса, ни текстуры. Под внимательным взглядом затуманенных глаз он так и сделал. Рот наполнился гадкой, тошнотворно-кислой слизью, Хаширама судорожно задёргался, прижимая негнущиеся пальцы к губам. Откуда-то из глубины горла донеслись булькающие звуки, желудок отчаянно застонал, завыл, по лбу покатился пот, а к уголку глаза подступила едкая слеза. Хаширама поднял на брата взгляд — доволен, спокоен. Всецело покорен на тихую просьбу встать, Хаширама открыл сёдзи, что вели во двор, до упора и, шатаясь, потащил брата к краю порога. Сбросив на ходу хаори, обтёр им Тобираме лицо и шею, липкие, вязкие, они не подавались, но Хаширама всё тёр. Тёр, будто это могло Тобираме помочь. Тобираму спасти. Пока брат не заскулил болезненно и тихо. Поднял испуганный взгляд. Это привело Хашираму в чувства, он прижался губами к виску Тобирамы, шепча дрожащее «прости». Душно и пыльно. Ночью шёл дождь, оставил после себя лужи, а с утра солнце их нагревало, делая воздух влажным, тяжёлым. Но Хаширама всё равно жадно вдыхал, прикрывая глаза. Поднял руки к верху и выгнулся, позвонки звонко хрустнули, принося облегчение, зевнул, потирая глаз: с Тобирамой нужно держать ухо востро. Хаширама просыпался несколько раз за ночь, иногда заглядывал к брату, и только к утру его затягивало в глубокий и тревожный сон. Иногда ему снился день, когда пропал Тобирама. Самое обычное сражение, коих они пережили сотни. Хаширама пришёл с него, а Тобирама — нет. Попал под катон Мадары, запинаясь, рассказывал один из тех шиноби, кто в тот день был с Тобирамой в отряде, лупоглазый, пугливый Койчи. Хаширама не скорбел. И не рыдал. Он сидел и смотрел, как садилось солнце. Как потухал свет. В тот день необратимо разрушилась не только судьба Тобирамы, но и душа Хаширамы. Хаширама заставлял себя чувствовать тепло, ведь во многие места легче забраться, чем выбраться, а он так боялся оказаться там, где был Тобирама. Заставлял себя куда-то идти, что-то делать и подставлять ладони под лучи солнца в слепой надежде, что они сожгут грязь, что скопилась внутри, и повторял: «тепло, хорошо», — и временами этим словам даже верил. Хаширама пил саке, но оно не пьянило. Горько-сливовый вкус, гуще и крепче, чем обычно — передержали, Хаширама такое любил, раньше пил много и наливал до краёв, но теперь это удовольствия не приносило. А Кошино, этот глупый старик, всё подливал и подсовывал в чоко у Хаширамы под рукой, пытаясь споить. — Ты выглядишь уставшим, — и, чавкнув, потянул полубесзубым ртом из своего чоко, — ни одна битва тебя так не изматывала, сынок. Ни одна битва не была так тяжела, старик. Хаширама глубоко вдохнул носом запах горечи и сливы, сощурился, украдкой посмотрев на солнце, и не стал больше пить. Не смог больше пить. Он посидел со стариком ещё немного, тот рассказывал о Буцуме и клане, что Хашираме было приятно вспомнить. Об Итаме и Кавараме, что Хаширама бы хотел забыть. О Тобираме же промолчал, хоть в моменте и порывнулся произнести его имя, за что Хаширама был ему благодарен. Хаширама возвращался домой нехотя: обошёл поселение дугой, потоптался возле порога. А когда зашёл, почти сразу столкнулся с Тобирамой. Растерянно моргнул, от чего брат прижал ладонь ко лбу. — Ты заболел? Этот чувственный изгиб вдумчивых глаз напоминал того, кого Хаширама стал забывать. Чьих костей не нашёл на обугленной, выжженной до нутра катоном земле. Холодная ладонь спустилась к щеке, большим пальцем коснувшись уголка губы, и застыла на груди. Хаширама тяжело закрыл глаза, за рёбрами потянуло, заныло. Он боялся поверить. Он напитый, уставший — воспалённый, истерзанный, загнанный разум лукавил. Делал желания явью. Хаширама сжал ладонь брата у себя на груди, погладил, пощупал, поднял ко рту и поцеловал костяшки пальцев, на что губы Тобирамы потянулись мягкой усмешкой: — Нет, ты свихнулся! Хаширама жадно, отчаянно и слепо прижался к этим губам, притянул брата к себе, сжимая жадной остервенелой хваткой. Чуть ослабишь — потеряешь. Он улизнёт. Он пропадёт. Протестующее мычание в поцелуй, Хаширама успел забыть, каким капризным мог быть его Тобирама. Как мягко он мог вести ладонями по плечам, как нежно зарывался пальцами в волосы. Он — наваждение. Он — обман. Но Хаширама поддался. Растянул губы в кривой и довольной улыбке, поскуливая от поглаживаний по спине. — Отпустишь? Ни тебя. Никогда. Ни за что. Одна мысль сменяла другую, руки то разжимались, то снова сжимались в каком-то звенящем, зудящем страхе, засевшем на подкорке сознания. Тобирама выскользнул из объятий, Хаширама не успел поймать, хоть и потянулся следом. Он успел забыть, какой брат быстрый, гибкий и ловкий. — Я рад, что тебе стало легче. — Чистым, разумным взглядом Тобирама проводил к полу оседающего Хашираму. — А мне разве было плохо? — съехавшая в сторону улыбка выдала тревожность, брат протянул к нему ладонь, но не коснулся, очертил пальцем глотку, чуть опустив взгляд, чтобы посмотреть на Хашираму из подлобья. — Твоё больное горло... забыл? Ломанно-неловкая улыбка вместо ответа, крепкой ладонью Тобирама придержал за плечо, когда Хашираму куце повело в сторону. Тяжело облокотившись на стену, он упёрся взглядом в присевшего напротив брата. К воспоминанию он продирался сквозь туман: кажется, у него опухли гланды в ночь перед сражением, когда брат пропал. Тобирама ушёл на разведку рано утром, а Хаширама весь день отпаивался горячим молоком в надежде, что полегчает. За последние годы горло у него болело лишь раз. Тобирама не мог знать. Тобирамы не было в поселении. Хаширама судорожно хватал губами воздух, когда в мозгу разбухала гадко-сладкая мысль — а что, если... Что, если не было того лета, Тобирама не пропадал, его не пленили и не пытали? Что, если это Хаширама в гендзюцу? Это Хашираму изводили, терзали изо дня в день, выдавая за явь безвольного, сломленного брата. Где узнавал Тобираму — воспоминания, где нет — гендзюцу. И «это ложь, обман» говорили остатки его же разума, что не успел изломиться. То, что осталось от него, что успело спрятаться и затаиться. В этот раз воспоминания затянулись. Хашираму мелко затрясло, он исступленно и испуганно бросился к брату. Тобирама, на миг растерявшись, поймал его в объятия, погладил по щеке в попытке успокоить. Тепло. Хорошо. Из памяти почти стёрлось, каково это было, когда брат обнимал, когда утешал. А было это лучше всего, что пробовал Хаширама. Отчаянно схватив запястье брата, он прижался губами ко внутренней части ладони, задержав прикосновение, глубже вобрал носом запах кожи. Ртом по сухожилию к предплечью и замер, не зная, что делать дальше. Что думать дальше. Хаширама всегда был здесь. Один Хаширама и никого больше. Здесь никогда не было Тобирамы. Мысль казалась почти осязаемой, давила, заполняя пространство. Душила, заставляя в отчаянии вспоминать: Тобирама ушёл на разведку рано поутру, ещё даже солнце не встало, Хаширама поднялся следом, чтобы проводить. Короткий поцелуй на прощание — его последнее тепло. Последний свет, похожий на закатное солнце, мелькнувшее за горизонтом. Дальше только темнота. Только холод. Хаширама хотел — до ряби в глазах, до боли в висках. До тряски и дрожи — оказаться в гендзюцу. Его явь — это грязь, бесконечные гниющие трещины и изломы. Он по Тобираме не скорбел, слёз не лил, потому что умер вместе с ним. И поднял свой остывший труп, когда Тока нашла брата у ворот поселения. Он так долго был мёртв, что больше не захотел жить. Надежда, хрупкая, едва осязаемая, мягко обдавала теплом. Всхрипнув, Хаширама прижался лицом к груди брата, жадно вдохнул его запах. И не стал выдыхать. Если Хаширама здесь, то Тобирама — там. Достойно стерпев потерю, грелся солнцем, иногда с коркой горечи и тоской вспоминая о нём. Брат найдёт в себе силы залечить каждую из трещин и изломов. Это больно, это страшно, но брату хватит сил. Он умел жить без Хаширамы, хоть и не прожил без него и дня. Был привязан, но не зависим; Хаширама же — и привязан, и зависим. Не умел жить без Тобирамы. Не хотел. И не стал. Встревоженный глухой голос будто из далека растуманил сознание, Хаширама растерянно забегал взглядом, роняя задушенно-испуганный всхрип. В голове утробно пульсировало, рычало, кричало: «Где же он?». Где он — за глубокой, плотной дымкой перед глазами не видно. Он всё ещё здесь — и никогда не уйдет? Воздух, который Хаширама поймал ладонью, когда потянулся за Тобирамой, оставил самый глубокий излом. Самую длинную трещину. Хаширама качнулся и сорвался. Куда-то ниже пола, в глухоту и слепоту. Туда, где нет ничего: ни боли, ни надежды, ни реальности. Тяжёлая пелена спала с глаз пульсирующей болью в висках, вокруг размывалось, сливалось, а мысли обрывались и мешались — неразличимо. Рядом потрескивала масляная свеча, отбрасывая мягкую тень на холодный камадо, — невыносимо. Трясущейся слабой ладонью Хаширама нащупал под собой футон, схватился за простынь для опоры, для рывка, но не смог поднять и головы — неотвратимо. Вязкая топкая слабость в дрожащем тяжёлом теле, с футона не сдвинуться. С глухим болезненным стоном он повернул голову, цепляясь поплывшим взглядом за щель в приоткрытых сёдзи. Ничего не видно, но там кто-то есть, мялся, не желая войти. Хаширама захрипел сквозь закрытый рот, напрягся в попытке подняться. Недостижимо. Дрожь сменилась судорогой, он с тягучим мычанием сел, качнувшись, но нервно упёрся ладонями в футон. Нельзя падать туда, откуда он пришёл. Больше у него не получится выбраться. Но... Где он был и где он стал? И кто затаился за дверью? Тяжёлый стон застрял в глотке, Хаширама схватился за голову ладонями. Из глубины, казалось, из самой сути, прорывалось, разрывая, имя: Тобирама. Сквозь дым, вспышками, обрывками, вспоминалось лицо — светлое и прозрачное; из глубин сознания рвались воспоминания о руках — мягкие и тёплые. Тобирама и свет. Тобирама и жизнь. Неотделимо. Пространство сузилось до тёмной щели между косяком и дверью. Его имя одними губами, как мольба о спасении. Из последних сил, падая в темноту на каждом слоге. И он отозвался. Нырнул в спальню бледной и безликой тенью сразу к футону, а Хаширама, дрожа и падая, потянулся навстречу. Застыл, когда схватился за его ноги. Заулыбался, жадно набирая ртом воздух. Тепло. Хорошо. — Эй, родной, я здесь, рядом. И всегда буду, — голос будто тонул в вате, но ласкающая волосы ладонь вырвала из горла Хаширамы нервный растерянный всхлип. — Что бы ни случилось, обещаю. Хаширама встряхнул головой в тщетной попытке отогнать напирающую дымку. Крепче, плотнее прижался щекой к колену брата в надежде спастись от темноты. Не вышло. Мутнело в глазах, в голове. Тёплые руки Тобирамы на плече — его сила, его поддержка; холодные пальцы Тобирамы в куче помоев — его бессилие, его отчаяние. Кунай, что защищал от вражеских атак, и хаси в межрёберье. Что прошлое, а что настоящее? Что обман, а что реальность? Сознание то вспыхивало, то потухало. Каждая попытка понять, вспомнить, утягивала в темноту, как в болото. А где-то далеко, едва различимо доносился голос брата, он не давал потухнуть последнему проблеску сознания.