Sulfur

      Сглатывая ледяную слюну, скользкими противными комками обволакивающую пересохшее, раздражённое от криков, горло, юноша, подгоняемый животным желанием выжить, ловким движением, отнимающим последние силы, шмыгнул в очередной темный переулок, неуклюже приземляясь отбитой мягкой частью тела на грязные мешки с пшеном. Приставив окровавленные руки к лицу, зажимая шумный нос, с остервенением втягивающий воздух, подобно уставшему на охоте псу, держащему в зубах обездвиженного от страха и скорой потери крови крольчонка, парень пытался задержать громкое дыхание, слышимое едва ли не по ту сторону дороги, откуда ещё слышались жалобные крики и чьё-то зловещее рычание, вызывавшее дрожь в усталых после бега коленях. Поджимая под себя непослушные ноги, беглец поднял глаза к единственному источнику света, безразлично наблюдавшего за всем происходящим на земле грешной. Алая луна, подобно какому-то злодею в детской сказке, светила ярче солнца в самый теплый летний день, благодаря архитектуре незнакомого города отбрасывая громоздкие тени, сгущающиеся в пугающую ночную темноту, скрывающая в себе те ужасы, которыми пугали тех, кто не чтит церковные заповеди. Густой малиновый туман, распространявший зловонный запах гнили и экскрементов, добрался до далёких облаков, заполняя собой весь этот мир, ненавистный божественными ликами древних господ, молчаливо хранящих особое знание, непостижимое человеческому мозгу. Осязаемая тишина прерывалась собачьим лаем и топотом чьих-то сапог; прерывалась она и грозным рычанием чего-то множественного и неописуемого, будто бушующая морем толпа диких чудовищ, встречающихся лишь в легендах, явилась по невинные детские души, наивно верящие в свою безнаказанность; собственным прерывистым дыханием и тихими сопливыми всхлипами, оставлявшими после себя сдавливающие бледные щёки полосы от слёз, скоплением кристаллов, встречавшихся на тайное рандеву на остром кончике подбородка, готовясь пересечь черту дозволенного и упасть на чёрствую каменную плитку, разбиваясь о неё подобно безнадежно влюбленным людям о грань реальности и несправедливости судьбы. Хмуря тонкие светлые брови, молодой человек, затаившийся в тёмном переулке, на мгновение перестал дышать, и обратил свой взор на освещённую часть улицы, где вновь раздался режущий слух звук, схожий с кем, как яблоко падает на мокрую часть травы под древом, с раскинувшимися в разные стороны тяжелыми ветвями, достигавшими, казалось бы, облаков. Плясавшие ещё пару минут назад в прекрасной, безопасной дали, тени нарастали, становясь всё более четкими, выдавая своих хозяев. Рычащие и клацающие звуки когтей явно принадлежат собаке, и даже не одной; а те, что юноша мог распознать, как глухие шаги, жителям этого проклятого города – хозяевам этих безумных бродяг, готовых сорваться с поводка, да вгрызться острыми зубами в разгоряченную плоть. Отравляя воздух своим гнилым дыханием, вырывавшимся из-за нечеловечески искривленных зубов, они двигались в сторону трясущегося комочка, расположившегося в узком пространстве, ограждённом толстой каменной стеной, преграждая пути отступления, заставляя столкнуться лицом к лицу с чем-то неописуемым, с чем ранее не приходилось сталкиваться. Тени наплывали слева, с той стороны, откуда пришлось убегать подобно трусливой собачонке. Они разливались звенящим от страха шумом в ушах, мылились слезами на глазах, неконтролируемо застилавшими обзор; подкрадывались ночным кошмаром, что не исчезнет с первыми лучами солнца. Движимые инстинктами, ориентирующиеся на слух и запах, они неторопливо, даже как-то по-хозяйски уверенно, шли в сторону держащегося за жизнь, плачущего мальчишки, готового отдать всё на свете, лишь бы всё закончилось, лишь бы вновь оказаться в возлюбленной спальне, где пахнет застоявшимся чаем, книгами и пылью, свойственной студенческой комнатушке в общежитии.              Из-за угла выплыла ещё одна длинная тень, угрожающе приближающаяся к переулку, и вызвала ещё один приступ немой паники и истерии, занимающий некогда светлую и радостно пустую светлую голову человека, не подозревающего, что с ним могло случиться, издай он хоть один подозрительный звук, приближая свой конец. Шаги становились всё громче и громче, и в миг тени соединились в одну, тёмную и зловещую, не знаменующую ничего хорошего – за неопределённый отрезок времени, что юноша успел провести в городе, он успел осознать одну жестокую истину – здесь нет спасителей и нет возможности приспособиться к происходящему, здесь должно лишь приложить все свои силы, чтобы попытаться выжить и не попасться на глаза хладнокровным божествам, что на уме которых оставалось лишь догадываться, так как то, что разворачивалось в этом забытым всеми городишке, не сильно их заботило. Ошеломляющие громкий всхлип, перебил привлекающий внимание местных чёрных воронов пистолетный выстрел. Он громом средь ясного неба праведной божественной дланью поразил кого-то с левой стороны; по всей видимости одну из собак, ибо в то же мгновение послышался тихий скулёж, звук удара мешка о землю, да уничтожительного рычания и лая другой псины, что, уже не скрываясь за толстой пеленой зловонного тумана, двинулась в сторону выстрела, клацая искаженной, разорванной от злости пастью. С естественной прытью, спотыкаясь о свои резвые лапы, она, разрезая малиновое молоко, как нож масло, резво подпрыгнула на месте, кидаясь на того, кто смел поразить её возлюбленную подругу. Но выстрел сразил и это создание, что с таким же глухим звуком упало пред ярко освещённым началом переулка, приковывая к себе красные, опухшие от слез глаза человека, привыкшего говорить о высоком, об истории и искусстве, споря с профессорами на занятиях; привыкшего отправлять себе в рот тефтельки, да запивать их пряным столичным вином, обсуждая недавние горячие сплетни с друзьями-одногрупниками, такими же трещотками, как он сам. Холодные и озлобленные глаза упавшей твари смотрели в глубину грешной души; её грудь ещё пару раз поднялась и опустилась, а после пасть издала звонкий длинный звук, и любые телодвижения, намекающие на признаки жизни, окончились. Жизнь, уходящая из тела, что ещё пару секунд назад двигалось из последних сил, выдавая непередаваемую скорость, вызывала неконтролируемый приступ рвоты, засевший горьким комком поперёк горла рыбьей костью, головокружительным раковым симптомом раздирая изнеженное размеренным проживанием в местах, где неразумно даже плакать, ибо под рукой всегда найдется то, что могло удовлетворить абсолютно все человеческие потребности, какими бы извращенными они ни были. Видеть перед собой, едва ли в паре метров от носа, смерть, и то, как она проявляется; видеть её омерзительное чёрное лицо, довольно ухмыляющееся подобно обожравшейся, громко хрюкающей свинье, столь ненормально, сколь завораживающе. Видеть перед собой то, что преподноситься в литературе иначе, понимать, насколько это всё отличается от того, что существует в реальности – поистине пугающе. Пугающе, что никто не рассказывает о том, что смерть, даже твоего потенциального врага, не приносит облегчения. То лишь усугубляет ситуацию – на месте того, кто на тебя охотился, но потерпел поражение, всегда можешь быть ты сам. И именно твое тело сейчас может бездыханно лежать на пропахнувшей горьким ароматом тумана земле, не питая надежду встать и вновь отправиться в путь.              Послышалось ещё несколько выстрелов, и стук каблуков чьей-то обуви. В проходе, отделявшем юношу от опасностей алой улицы, пропахнувшей кровью, возникла торопливая высокая фигура, поправляющая что-то на своем невыразительном лице, скрытым тряпичной маской, больше свойственной врачам, боявшимся подхватить какую-то заумно названную болезнь, передающуюся по ветру. Мужчина, а то явно мужчина, ежели смотреть на широкие крепкие плечи, скрытые грязной верхней одеждой, переливающейся чем-то липким под ярким светом луны, вытянув руку, крепко сжимающую огнестрельное оружие, целился куда-то в сторону, откуда выбежала собака. Его высокое тело выступало статуей для поклонения неведомым богам, спасительным прутиком и лучом надежды. Он схож с цветным блестящим витражом в церкви, в ослепительном благородстве играл с детским возбужденным воображением, возникшим спустя пару скучных часов, проведённых на душной мессе. Сухое, белое, словно скатерть, лицо, пусть, скрыто, но явно человеческое, что вновь внушало устрашающую надежду, такую опасную, но такую желанную в момент отчаяния, что в неё хотелось верить, хотелось принять протянутую руку. Вытирая непослушными тонкими пальцами, ранее касавшиеся лишь пера, да пианино, лицо, юноша, стыдливо закусывая пересохшие губы, с восхищением смотрел на тёмную фигуру в чёрном, что, наконец, опустив оружие, сменила напряжённую позу в пол оборота, на ещё более величественно натянутую, пускаясь в новый путь, шаг за шагом приближаясь к развалившемуся на мешках молодому человеку, выжидающе притихшему, как полагается послушным детям, которых удобно воспитывали родители под себя кнутом и пряником, прививая покорность, почитание старших. Покладисто опуская руки с грязными ногтями на местами порванные штаны, ещё вчера вызывавшие у их обладателя торжественную улыбку, ибо куплены по последней моде, юноша, с ликом белее молока, безмолвно открыл рот, пытаясь издать хотя бы благодарные звуки, как то делают, по обыкновению, дети, но новый комок нервов и страха накатил на глаза солёной пеленой, скатившейся по благородно точёному лицу, омрачая печальный лик благодатной иконой в глубине церкви, в которой ходят лишь те, кто ещё помнит такого никчёмного святого. Старые слезы ещё не успели высохнуть, как вновь полились иные.       Протягивая задрожавшую от ужаса руку вперёд, да поднимая указательный пальчик, благородный господин вжался в грязные мешки, да невидящим взглядом упился куда-то за спину широкоплечей фигуры, успевшей непозволительно близко возвыситься над тем, кого позволительно назвать никчёмной жертвой, ждущей своего удела, да окончания охоты. Незнакомец остановился, прекратив сокращать расстояние, напрягся, прислушался. Рука его коснулась чего-то под верхней одеждой, спина по-животному сгорбилась, словно готовился мужчина вот-вот резко прыгнуть куда-то в сторону, подобно кошке, а на губах, готов был юноша поспорить, появился собачий оскал – то безмолвно чувствовалось, как напряжение в воздухе, как туман, оседавший где-то в груди, затрудняющий дыхание. В собственных ушах волнующе зазвенело, негодующие мысли о том, как могла сложиться столь трудная для понимания ситуация, кипели кучей бушующих мошек над мертвым телом, что лежало неподалёку. За неизвестным, вошедшим в переулок, напрягшемся воинственно настроенной кошкой, возникло двое, в простых одеждах, да широких шляпах, свойственных мещанскому сословию. Вилы в их руках угрожающе блестели, факела освещали хмурые, покрытые волдырями и пятнами лица, полнящиеся неровно растущей бородой, в которой могло бы поселиться семейство ласточек, хотя, если присмотреться к крупным седым колтунам в растительности на лице, можно сделать смелое предположение, что даже столь смелые догадки имели место быть.              Хватило пары шагов неизвестных, как мужчина, стоящий ближе всех к дрожащей в страхе перед чем-то, что она не могла описать, фигуре мальчишки, дёрганным движением выставил из-под одежд длинное и острое оружие ближнего боя, и, развернувши корпус, в довольно подходящий момент заблокировал один из ударов, готовых осыпаться будоражащим душу летним грозовым ливнем. Погнутые вилы с звонким лязгом воткнулись в сияющую сталь меча, из рук нападавшего в лужу под ногами растерянно упал факел, отчего в некогда полностью тёмном и безопасном переулке стало чуть темнее, но ещё недостаточно, чтобы вновь ощутить сладостное чувство, способное хотя бы на пару минут вытолкнуть сознание из жестокой реальности, и внушить, словно всё в мире подвластно логике, подвластно решению человеческому. Вторая рука мужчины с закрытым тёмным лицом, ещё сжимающая пистолет, вздёрнулась, как любая иная конечность, что напряжена до предела, и уткнулась куда-то в рот со зловонным дыханием из-за сгнивших зубов, второго вооруженного незнакомца, что уже замахнулся и готовился нанести удар, приходящийся аккурат в плечо, заставляя хотя бы одну из рук в тугих кожаных перчатках, ловких и смертоносных, способных даже в отрубленном состоянии нанести удар, оторваться от тела хозяйского и не шевелиться хотя бы время. Холодное, ещё пахнущее порохом дуло, уткнулось куда-то в глотку, палец нетерпеливо жмёт на курок, что, предательски скрипя, не щёлкает так, как должно. Заминка обернулась незавидным положением для того, кто мог бы выступить защитником, отчего, движения последнего стали более резкими и нервными: одна из рук, что держала огнестрельное оружие, подведшее в самый неподходящий момент, отпустила его, толкая вперёд, покуда острые концы вил полоснули по плечу, раздирая плотную одежду, мигом окрашивающуюся местами в неприятный тёмный оттенок; но на непроглядном лице мужчины не дрогнул ни один мускул, и он вновь погрузился в бой – вторая рука, та, что с мечом, так же отпускает оружие, проделывая всё тот же трюк, что с иным врагом – толкает, высвобождаясь из затрудняющего положения. Неизвестный с порванным рукавом, в миг сокращает расстояние меж своим плотным телом и тем, что мертвецки хладными пальцами сжимает факел, хватает за грудки, прижимая к себе, да ограждает себя от второго противника, что, вздрогнув, да выровнявшись, вновь замахнулся, но, не ожидав столь подлого действа, проткнул спину своего же товарища, выпустившего изо рта пистолет, застрявший куском гнилой рыбы, издавшего последний разъярённый крик, полный пугающего человеческого отчаяния, когда зрелое светлое сознание покидает голову, разрешая чему-то внутреннему, далёкому от привычной жизни, вырваться наружу. Тело, державшееся лишь благодаря своему сопернику, падает в лужу, покуда мужчина с треугольной старомодной шляпой на голове, закутанный подобно опасному бродяге-наемнику, что вымерли из-за отсутствия потребности в столь грубом мастерстве, хватает за гортань того, что растерянно выронил вилы, застрявшие в старике, ныне покоившемся в грязной луже, подобно беременной свинье. В мгновенье затихшем переулке, где мертвецов стало больше, чем позволено видеть простому человеку, послышался треск кожаной перчатки, заскрипевшей от напряжения и силы, с которой сжималась чужая грязная плоть. Напряженные пальцы воткнулись в престарелую, покрытую буграми и возрастными пятнами кожу, прорезая её, лопая что-то внутри и разрывая трахею. От нечеловеческой силы и быстроты происходящего, едва ли до мозга успели дойти сигналы боли, оттого тело падает быстро, не издав ни звука. Мужчина же, поднимая с промёрзлой земли меч, небрежно вытирает его о то, что некогда могло быть человеком, сейчас являясь лишь мешком с кровью, внутренностями и костями, да засовывает в ножны, обратно под верхнюю одежду; с заморенных рук капала тёмная густая жидкость, покуда они продолжали собирать разбросанные по переулку вещи, участвующие в переполохе; правой рукой, самой изгвазданной и промокшей, мужчина поднимает некогда подведшее оружие, подносит к лицу и внимательно рассматривает; слышится щелчок, и несколько выстрелов в замертво лежащие тела разносятся по глухому переулку, неожиданно и дико, отчего лежащий на мешках юноша, трусливо поджимающий под себя тонкие ноги-веточки, дрожащие от долгого бега, вздрогнул и прокусил нижнюю губу, отчего парочка алых капель упала на грязную блузу с изящным воротничком, ещё утром наглаженным служками до скрипящего изящества.              Под жалобно дрожащими ногами да на мешках, переполненных некогда желанным для многих мещан товаром, расплылось хлюпающее воняющее пятно, наполняющее тяжестью и зловонием штанины в паховой области, горячей струёй скользя по бледным напряжённым бедрам. Стыдливо кусая губы, что уже изранены в ненавистном благородному господину позоре, юноша прижимал руки к зажатой в болевом спазме груди, цепляясь тоненькими пальчиками за пуговки, держащимися на верном слове да вере в надежность дорогостоящих нитей, обошедшихся в копеечку, так как на студенческую стипендию едва ли купишь много, и не важно, благородного сословия, али простого; смотря испуганной овечкой пред изголодавшимся волком, вышедшего из леса исключительно, чтоб поживиться чем съестным, парень готовился к новой выходке со стороны горделивой судьбы, руководствующейся волею богов, столь необъяснимой, столь непонятной для простого человеческого разума, что хотелось плакать от жалости к себе и невыносимости груза страха на плечах. Неизвестный, вооружённый и опасный, всё ещё натянутый, как струна на старой скрипке, и нервный в своих движениях, подобно поломанной марионетке, мужчина, хлюпая обувью по лужам, сделал несколько широких и уверенных шагов в сторону того, кого защитил. Лицо его, скрываемое тряпкой-маской да шапкой-треуголкой, всё ещё не выражало никаких эмоций, подобно камню на дороге, непритязательное, но до ужаса бледное, какое бывает у смертельно больных, неистово верещащих, да требующих огонь в камине посильнее разжечь, да принести капельницу и сделать им переливание крови, наивно веря, будто сильная кровь может помочь им вновь самостоятельно подняться с постели. Прочесть, что желает сделать незнакомец, не получится, оттого себя не обезопасить – ноги дрожат, попытка побега не увенчается успехом; да что уж там, ступни свело в приступе усталости, оттого ни отползти, ни приподняться, а сделай хоть какое-то резкое движение – потянешь мышцу.       Рука в окровавленной перчатке своевольно хватает худое светлое лицо дворянина, искаженное в животном страхе, мышцами самого мягкого человеческого места ощущая иррациональную опасность за свою жизнь. Она сжимает, с силой надавливая на скулы, что в минуту свело в судороге, распространившейся по лёгкому от ужаса телу, вздрогнувшему и изогнувшемуся куда-то в сторону. Заплаканные глаза с опухшими поалевшими от солёных слёз веками глупо уставились в пронзительно пустое лицо мужчины, в частности в единственную его часть, что ни скрыта ни шляпой, ни изгвазданной в крови и липкой грязи тканью. Чужой взор сравним лишь с тем, каким смотрит озлобленная псина – он горит диким солнечным огнём, светлея и зеленея с каждой минутой всё сильнее и сильнее, переливаясь в далёком лунном свете неистовыми цветами, не свойственными человеку. Глаза мужчины выражали непередаваемую эмоцию, в которой хотелось раствориться. Она пугала до очередного приступа опорожнения, она давила на лёгкое, направляемое на путь истинный сознание… Но всё же этот неизвестный был человеком в глазах юноши – хотя бы одна из частей его хладного лица испытывала эмоции, свойственные людям.              Голод и ненависть.                     

      Глава 1: Пролог. Поезд.

                    В очередной раз пытаясь сглотнуть жесткий комочек соплей, приклеившейся к раздражённой стенке горла, изнеженной сладким чаем с коричным печеньем, Мартин Париэл перевёл воспалённые после непродолжительного кошмарного сна глаза на троих своих соседей, сидящих рядом. Поездка в Магру, в самый дальний провинциальный городок страны, то ещё приключение для изнеженного аристократа, оттого, присутствие друзей, согласившихся отправиться вместе на остаток каникул, придавало воодушевление и особое спокойствие, свойственное лишь в моменты, проведенные с близкими людьми. Всё преподносилось лёгкой поездкой в дальний, мало кому известный городок, где можно обрести блаженную тишину, желанный отдых от быстротечных столичных будней, полнящихся, бурлящей на огне кастрюлей, событиями, во многих случаях тяжелых, нежели вальяжно пафосных и лёгких, как представляют по обыкновению люди среднего сословия, рвущих на себе последнюю рубаху, лишь бы дитятко своё пропихнуть повыше, чтоб образование получило, да работу достойную нашло, а не горбатилось из последних сил на заводе, теряя последнюю надежду на светлое будущее, из года в год погружаясь в глубокое отчаяние. Задумка проста: посетить старого друга, погостив в его поместье; погулять по осенним улочкам, попивая горячий горький кофе; и, посетив парочку местных достопримечательностей, отправиться обратно, продолжая обучение. И не было в ней ничего страшного и пугающего. Молодая госпожа Лабель даже шутила, сравнивая всё с интригующим путешествием, что обязательно приведёт их к сокровищам и тревожащим сердце событиям, как каких-нибудь книжных авантюристов. Речи её завораживали даже скептично настроенную Анну – голос разума и гнетущей депрессии во всей этой поездке. Даже она, поджимая свои тонкие, местами нервно искусанные губки, да хмуря тонкие темные брови, не могла не соглашаться с благородной леди, хотя изредка и поправляла её, иногда даже фыркая с некоторых весьма ярких высказываний, больше свойственных мещанским детям, нежели благородным господам. Что скрывать, в этих светлых детских высказываниях иные не множественные пассажиры находили нескрываемое успокоение: кто-то тихо посмеивался куда-то в рукав, скрывая тусклую для этих мест улыбку; кто-то же, подобно выигравшей в лотерею женщине, улыбался во все зубы, смеющимися глазами рассматривал холодные пустые окрестности, мелькающие высокими, тонкими деревьями, грозно трепещущими желто-оранжевой кроной; кто-то же, листая местную газету, специально останавливался на минуту-другую, чтобы дослушать светлое высказывание госпожи Лабель, и, для приличия, подождав ещё с пару минут, перелистовал таки шуршащий газетный лист, пробегая влажными глазами по вопиющим заголовкам, что крысиными хвостами обвивали не так давно расслабленный разум, полнящийся глупостями об апельсиновых деревьях и сказочных гранатах-рубинах из какой-то детской книжки. Тёмный и холодный, душный вагон уже второй час наполнялся сладковатым ароматом парфюма Елены, её веселым смехом и игривыми шуточками – то скрашивало тяжелый путь, тянущийся достаточно долго, чтобы небольшая группа дворян, что и так потратили достаточно времени, если считать точку отправления некоторых из них столицу, успела заскучать и погрузиться в недолгий сон. Мартину всегда нравилась эта черта подруги – даже во всем плохом и тяжелом она видела что-то забавное и светлое, словно невинное дитя; за такое поведение ей, безусловно, доставалось от извечно хмурой компаньонки, но в том, всяко, был неприкрытый шарм молодой госпожи Лабель.              Светлые глаза Мартина минуту потупились, и начали рассматривать собравшихся вокруг него друзей, согласившихся на столь скучную, по мнению некоторых, авантюру. Рядом сопел, и иногда даже пихался да храпел, чем и разбудил изнеженного юношу, Листер – друг детства и извечный компаньон Мартина Париэла. В ранние времена даже казалось, будто Листер мнения своего не имеет – вечно шел на поводу у неусидчивого дворянина, старательно прогуливавшего нелюбимые уроки в гимназии; не лез в уличные драки, боясь больше тяжелого кулака отца за порванный камзол, нежели упрёка со стороны друга, аккурат затевавшего подобные потасовки; сопровождал на мероприятия, но держался в тени, боясь даже сознаться, что та или иная пассия молодого господина более привлекательна ему, нежели товарищу. Но стоило годам перекатить за шестнадцать, да разделить совместную поездку в Этерну, как из упитанного, кучерявого мальчишки, Листер де Зель превратился в громкого, весьма привлекательного молодого солдата, с почётом носящего новенькие яловые сапоги, с особой, какой-то самовлюбленной ухмылкой добавлявшего каждый раз, что они казённые – казалось, парень не сильно понимал значения слова, но, в силу того, что звучало-то оно красиво, использовал его при первой же возможности, как придёт момент покичиться нарядом. Доброжелательность его и обольстительная глупость никуда не делись, но в крупных чертах лица появилась жесткость и умение постоять за себя – армия не потерпит тех, кто не готов отстаивать себя и честь Родины.       Напротив, сокрушаясь над очередной своей же шуткой, кокетливо развалилась Елена Лабель, накручивающая очередной выбившийся из высокой причёски локон на тонкий светлый пальчик, хихикая с выражения лица верной попутчицы. Смешная и весьма миловидная девушка-дворянка знакома Мартину уж третий год – она была первой, с кем господин Париэл завёл знакомство в далёком от комфорта месте. Именно она приучила его носить модные платья, душиться, да есть только дорогую еду, что подают на клубных заседаниях в тайных салонах, коих в столице не мало, ибо не все темы, что близки молодому сердцу, позволено обсуждать у всех на виду. Елена ничуть не отличалась от слухов о столичных дамах – проще стать приемником правящей четы, нежели получить расположение этой возлюбленной. Её упрямству и упорству в излюбленных делах мог позавидовать осёл, а та гордыня, с которой хохотушка приходила на смотрины, раздражала мужчин так сильно, что после встречи с ней те готовы были податься в отшельники. Самовлюбленности в ней не было и грамма, но в силу воспитания, цену она себе знала, оттого, не видела смысла лгать и церемониться – если что-то не нравится, то лучше сказать, нежели промолчать и, выставив себя хорошим человеком, продолжить мучиться.       Рядом с ней, подобной ворчливой старухе, нянечкой-наседкой сидела Анна Тирли, уже минут тридцать кусавшая свои губы, лишь бы вновь колко не ответить на высказывание молодой госпожи, не знавшей тишины с самого начала поездки. Многого сказать о ней, даже за три года знакомства, Мартин не мог – по большей части Анна была простой компаньонкой, следующей попятам за леди, тут и там поучая её. Извечно хмурая и недовольная, она редко смягчалась и шла на компромиссы, даже попроси её об этом Елена. Таких людей, по обыкновению, зовут скучными и правильными, но проще было бы пунктуальными: чай - по расписанию, после - прогулка; туфли строго без украшений, не на высоком каблуке и не яркого цвета, чтобы подол платья не казался вульгарным; никаких жемчугов и бриллиантов – такое носят только в возрасте; а красный – цвет распущенности и неповиновения – под запретом пожизненно, даже если кто-то в свете смел надевать такое. Соблюдая свои же правила, она орлицей следила за Еленой, чтобы и та их не нарушала; но с недавнего времени такие же запреты начали касаться и Мартина с Листером – не положено, чтобы в окружении благородной госпожи были варвары.              С минуту наблюдая за щебетом Елены и холодными ответами Анны, под громкий храп друга, юноша обратил свой взор на распластавшийся грязной лужей осенний пейзаж за окном – тот скоро станет реальность для них, стоит достигнуть Магры: резкий ветер вопьётся в лицо жёсткими пощёчинами, вызывая несвойственную слезоточивость; хмурость тяжелых туч навеет тоску за домом; а близость к морю придаст жизни странные мыли, от которых не получится просто сбежать – они продолжат жужжать в голове назойливым роем, проедая отвратительное кровавое месиво внутри человеческой головы, киша дождевыми червями, пробираясь глубже и глубже, покуда голова не начнёт пухнуть и разлагаться на ходу. Деревья за окном толи от силы бушующего ветра, толи так казалось из-за скорости поезда, прогибались пышными кронами до самой земли, готовясь слиться с ней в грязном поцелуе страсти; грозовые тучи на невзрачном, прозрачно скучном небе апатично плыли сами себе на уме куда-то в одном им известном направлении, скрывая за собой блеклые лучи солнца, не отражавшиеся даже в множественных лужах, то и дело боязливо выглядывавших стайкой жирных болотных лягушек.       Осенние красоты провинции, далёкой от бурной столичной жизни, навивали хмурые мысли. Светлые брови ползи вниз, встречаясь в носовой ложбинке, заставляя Мартина принять несвойственное ему выражение лица. Не такой он человек, что думает о смысле жизни, да беспокоится о будущем – то свойственно обычным людям, но не так, чтобы коротать за думами такими часы, а иногда и годы. Мартин лишь в редкие минуты своей жизни мог позволить себе погрузиться в эти мысли, растворяясь в них сахаром в кружке с чаем; но лишь в минуты – его жизнь слишком насыщенна событиями, а глубокие думы лишь отвлекают от них, погружая в осознание мрачности бытия.       Но от мыслей этих можно легко отвлечься – было бы что приметить. Не найдя ничего по ту сторону стекла, скучающе проследив за своим отражением, Мартин перевел взор светлых глаз обратно на салон, рассматривая иных пассажиров. Коллектив оказался весьма разношерстным, по крайней мере тот, что юноша успел рассмотреть: рядом с ними расположилось трое людей, двое из которых закутаны с ног до головы так, что не разглядеть лица; где-то вдали группа людей в алых балахонах вела какую-то возбуждённую беседу; за три места от Мартина и друзей – старушка с маленьким ребёнком, да парочка каких-то работяг с завода читающих утреннюю газету разбросаны то тут, то там, то и дело хмыкающих, слыша громкие высказывания Елены. Взгляд, разумеется, зацепился за тех, кто ближе – неизвестность всегда притягивала к себе много внимания, воспаляя человеческий ум отравленной раной, мучая до тех пор, пока тот не отыщет ответ на интересующий его вопрос, даже если он будет неверным. Да и взрослый мужчина в компании двух молодых девушек, одна из которых выглядит, как белая послушница, всяко приковывал к себе взгляды любознательных.              А Мартин был любознательным, пускай старательно избегал этого глупого человеческого чувства, несущего за собой исключительно неприятности – чем чаще идёшь на поводу этого желания, тем быстрее осознаешь, в какую яму падаешь из-за него, так как не смотришь под ноги.       Высокая цилиндрическая шляпа не оставляла возможности рассмотреть его лицо, но густая седая борода намекала на преклонный возраст неизвестного господина, хотя по грязному наряду едва ли тот являлся господином – дворяне не носят такую рвань, да с порванным подолом пальто не пустят ни в одно приличное место, как ни упрашивай. Мужчина то и дело стучал по полу тростью с тяжелым лакированным набалдашником, покручивал пальцами завивающийся кончик седой бороды, да то и дело хмыкал, то отворачивая голову к окну, рассматривая что-то с минуту, то вновь обращал внимание на своих попутчиц, в особенности на сидевшую напротив леди с благородными, холодными чертами лица, словно не человек живой, а произведение искусства.       Девушка, одетая не в свойственную слабому полу платье, качала длинной ногой, то и дело задевая чужие колени, вызывая недовольное старческое ворчание. Поправляя острую треуголку, держащуюся благодаря тугой прическе под ней, неизвестная пассажирка игриво хмыкала и, не останавливая прозорливый взгляд на ком-то из своих соседей, с нескрываемым удовольствием рассматривала вагон, одними губами, подобно ребёнку в незнакомой обстановке, подмечая те или иные детали: то взгляд зацепится за красные шторы, искажавшие редкие холодные солнечные лучи во что-то теплое и приятное, домашнее, родное; то проплывал по бледным лицам господ, расположившихся по салону, блестя игривой лисьей улыбкой, стоило столкнуться с чужим взглядом.       Подле, по правую руку от мужчины с седой бородой, расположилась молодая монахиня в белом одеянии. Взгляд её устремлён куда-то в пол, отчего выражение лица казалось чем-то омрачённым. Волосы скрыты за плотным белым платком, заменявшим для многих благородных дам причёску. Холодные глаза, обкусанные сухие губы, нечеловечески бледная кожа – казалось, дунет ветер, и она исчезнет, развеется пеплом над морем, да пропадёт в веках, подобно старой сказке, передающейся из уст в уста. Она теребила в руках своё одеяние, и не издавала никаких звуков – сидела ровно, как кукла за витриной, молчала и даже не смела хмуриться, не портя печальное фарфоровое лицо. Даже когда сидящий рядом мужчина, оторвавшись от созерцания местных красот, положил сухую ладонь на хрупкое плечо, даже не вздрогнув от неожиданного прикосновения, девушка не повела и бровью – даже не вздохнув, она подняла голову, минуту посмотрев в морщинистое лицо с непередаваемой эмоцией, а после опустила, вернувшись к своему привычному занятию, которым занималась на протяжении всей поездки – как не посмотришь, а она сидит статуэткой, не шелохнётся.       Компания из трех человек вела себя довольно тихо, неестественно спокойно – они казались нечеловеческими, нарисованными на пожелтевшей бумаге профессиональным поэтом, готовым представить публике своё новое творение, что совсем скоро станет легендарной пьесой. Двигались они, ежели вообще двигались, пускай, хаотично, не слажено, но было в их действиях что-то натужное, схожее с попыткой ребёнка подрожать взрослым. Не было естественных шевелений или же морганий – словно куклы. Что старик, что его попутчицы, мало походили на живых людей, но успешно им подрожали – действия их походили на успешную постановку в благородной гимназии.       Но стоило моргнуть пару раз, как движения незнакомцев уже не казались неправильными. Они – простые пассажиры, что едут в поезде до конечной станции, как и все, кто не выскочил ещё в прошлом городе.              Остальные пассажиры были так же безучастны, коротая время как душе угодно: люди в алых балахонах ближе к выходу из поезда, о чём-то бурно перешёптывались, то и дело шикая друг на дружку, толи стараясь сбавить обороты дебатов, толи призывая к продолжению беседы на менее высоких тонах; подле них, в паре-тройке мест-рядов, вальяжно расположилась полная женщина с круглым лицом и драгоценными камнями в ушах; ближе к Мартину и его буйной компании сидел высокий худой человек в плотном чёрном одеянии, довольно старомодном, но добротно сохранившимся, несмотря на изрядную поношенность; он что-то обсуждал со скромной девушкой-проводницей, держащей в руках тяжелый медный поднос, полнящийся первыми предметами для жизни пассажира в поезде: ровная стопка газет, датируемых сегодняшним числом, полнящихся новостями, сплетнями и безрассудными глупостями, в которые хотелось верить, в особенности живя в таком отдалении; пустые граненые стаканы, подле которых башенками возвышались сосуды с различными напитками и, если доверять цветам некоторых, не все из них были безалкогольными; парочка маленьких лакированных коробочек, по обыкновению содержащих в себе шоколадное печенье, подающееся лишь в поездах. Мужчина задерживал работницу не долго – в ней уже нуждались остальные пассажиры, оттого, грубо выхватив из ее рук газету, уставившись в нее, лениво махнул ладонью, отпуская. Девушка, как положено работящему сословию, покладисто кивнула, и, перехватив поднос поудобнее, развернулась на мысках, и, стуча каблуками, торопливо осмотрела вагон и направилась к расположившейся у окна группе, в которой подходила пару часов назад – Мартин успел запомнить перед сном глупое уточнение мужчины в цилиндре о том, сегодняшнего ли числа газета.       В этот раз внимания требовала госпожа в треуголке. Она помахала рукой в перчатке, подзывая торопящуюся угодить работницу.              - Госпожа желает промочить горло? – учтиво уточнила девушка, вызывая у пассажирки нескрываемую усмешку.              - Нет-нет, вовсе нет, - хихикнула она, поправляя шляпу и перекидывая ногу на ногу; взгляд её метнулся на сидящего напротив мужчину, а после, проскользив по тонкой, вытянутой скрипичной струной, фигуре попутчицы, вновь устремился на проводницу, - лишь хотела уточнить сегодняшнее число. Верно ли, что седьмое? – голос её не звучал недоверчиво или же насмешливо, скорее с особым предвкушением правоты, как у студента на сложном экзамене – он заранее подготовился, посвятив долгие месяцы изучению всех возможных тем, и, вытянув билет с лёгкими вопросами, лишь уточнял, растягивая желанную победу над сложной дисциплиной.              - Всё верно, госпожа. – голос девушки дрогнул, замечая в руках соседнего мужчины журнал, - Газета сегодняшнего числа.              - Мы не сомневались, просто уточняем. – спокойным, ласковым и успокаивающим голосом заявила госпожа, растянув губы в улыбке, - Поезд скоро прибудет?              - Верно, осталось не более получаса, госпожа… - сомневающаяся в своём ответе, проводница прижала поднос поближе к груди, словно тот мог выступить щитом.              - На этом всё, благодарю. – в разговор вмешался мужчина, останавливая разговор, - Дорогая, наберись терпения. – добавил он тише, но всё ещё слышимо, обратился он уже к наслаждавшейся процессом девице, - Тебя становится много.              Под тихое удаление проводницы, послышалось бурчание молодой госпожи. Она ответила гораздо тише, нежели при общении с сотрудницей.              - Это моя третья… Трудно сдержаться… - дальше едва ли получится расслышать – поезд зашумел, зарычал, и звук нежного голоса молодой госпожи смешался с множеством других, утопая подобно брошенному в воду камень.              Поезд неприятно тряхнуло, но хода своего он не сбавил – путь продолжился с той же скоростью, ничуть не замедляясь. На маленьком деревянном столике, покрытом белоснежной кружевной скатертью, довольно дешевой, оттого и свойственной для поездов, держащих долгий путь от процветающей столицы, до самых дальних уголков страны, дрожали полупустые граненные стаканы, полнящиеся старомодными узорами, создавая забавный звон, перемешанный хохотом молодой Госпожи Лабель, качающей ногой в такт цокоту за окном. Шторы покачивались то в одну сторону, то в другую, стоило поезду повернуть по путям в сторону.       Посторонние, но уже привычные для долгого путешествия, звуки убаюкивали, покуда ещё пару минут назад храпевший Листер вновь неловко пихнувшись во сне, наконец, проснулся, обращая свой мутный взор на серебряное блюдо, усыпанное купленными на последние карманные деньги печеньем, шоколадными конфетами в ярких фантиках, и кусочками сыра с благородной голубой плесенью, добавляющей приятную солёную нотку, тающую в сладком чае или горьком кофе, растворяясь в чужеродном вкусе, но оставаясь наваждением на подкорке, выжидая, когда настанет самый неподходящий момент, чтобы вновь возникло желание прикоснуться к благородной еде. Рука парня, не обрамленная в привычную дворянскую перчатку, потянулась за сладостями, начиная торопливо запихивать их в рот. Едва глаза открыл, а уже набивает рот едой – привычная картина; что скрывать, это даже успокаивало: не важно, что будет происходить вокруг – Листер всегда найдет, что пожевать, да с таким аппетитом, что в критической ситуации, лишь посмотрев на друга, можно успокоиться.       Замечая пробуждение единственного остававшегося спать члена небольшой компании, Анна, кратко глянув на парня, показательно цыкнула, и, протянув бледную ладошку, берясь за белую гжелевую ручку чашки с кофе, и, притянув к себе, с непривычным для себя хлюпаньем отпила из неё уже остывшее кофе, нарочито не смотря на мальчишек, подобно мамочке-наседке, что учит своих детей правильным манерам - с нечеловеческим спокойствием, да строгостью в озлобленно безжизненных глазах, по обыкновению, стоило недовольству чадом взять верх, поражаясь внутренней выдержке отворачивалась, убивая маленького человека молчанием, будто не считая нужным пояснить, что не понравилось ей. Едва ли такое одобрили бы монахи в храмах, наседавшие с проповедями и нравоучениями по поводу и без, посвящая всю жизнь учению молодых; но дали бы добро иные аристократы – то привычная манера, дворянская, да так, чтоб ещё, не нравится ежели поведение, добро дать учителям, чтоб розгами пороли.       Елена же, полностью погруженная в свои рассказы, не замечала ничего, что происходит вокруг, не обращая ни на что внимания. Соловьиный голос её лился подобно молоку, ласковый такой, весёлый. Она сама уже забылась в своей истории, приукрашивая её настолько, что не понять уже, где правда, а где ложь. Казалось бы, дай госпоже вышивку, как та, даже не заметив, закончит работу не более чем чрез пол часа, а то и меньше – настолько увлекательным рассказчиком она себя мнила, и в этом истинно была права – ежели слушать безостановочно, да считывать безоговорочно слово её каждое, ласковое, да весёлое, правдой, то и сам уж поверишь и в то, что вишня может расцвести в холодную пору, и что боги старые и древние всё ещё стерегут покой небесных своих святилищ, и ждут, когда глупый люд оступится, чтоб наслать новый мор, страшнее Декады; но было ли в мире нечто страшнее этого заболевания, казалось бы навечно канувшего в века – ни в столице, ни в ближайших к ней городах не слыхали об этой сказке, и лишь дальние земли ещё помнят, что это за беда. И это всё ещё вызывало множество споров. С какой стороны ни глянь, а исторические факты, да сказания старых умов разняться, где приукрашенными страхом, где так сухо изложенные, что глазу и глупому человеческому воображению зацепиться не за что, чтобы хотя бы на толику секунды представить, какова может быть жизнь при правлении Чумного Короля.              - Не смотри так хмуро, правду говорю же. – фыркнула Елена, задирая маленький носик, да поджимая губы, обращаясь к сидевшей подле Анне, - Профессор Вельдрад сам говорил, что потратил большую часть жизни на изучение этого мора, бывал в дальних краях страны и написал не мало трудов, с которыми выступал пред обществом Совершенных – те весьма лояльно отнеслись к его исследованиям на этот счёт.              - Всё это лишь со слов профессора. – скептично отмахнулась компаньонка, вновь отпивая из своей чашки, поддерживая наскучившую ей беседу, - О его присутствии на заседании общества не было и слова в газетах, его труды запрещены, и никто за двадцать лет его кропотливой работы так и не смог доказать эти безумные слова. – Анна на корню пресекала все догадки насчёт страшных событий вне стен благородной столицы, стараясь успокоить разгорячённую натуру молодой госпожи, чтобы та, едва сойдя с поезда, не нашла себе приключений, первым же делом утопая в местном болоте по самую голову, - Старик преисполнен в своём безумии, забывая, где правда, а где ложь, что есть история, а что игра его воспалённого воображения.              На словах последних Елена ахнула, всем телом поворачиваясь к попутчице. Бледные, припудренные щёки её покраснели в возмущении, всполохнули полуденным солнцем. Губы задрожали и хотели было открыться, да так, чтоб полилась пламенная речь в защиту любимого преподавателя, но соседка одним своим взглядом призывала к молчанию – перечить Анне аристократка не осмелилась, хотя в заблестевших обидой глазах читалось праведное желание.              - Вам самой стоит посудить: как часто господин-профессор забывал свои очки, да начинал кидаться фолиантами в студентов? Сможет ли кто сосчитать? – голос у девушки спокойный, как у истинного воина словесных баталий: она с достоинством распрямляла спину в такие моменты, скрещивала руки на коленях, не перекидывая при этом в гордости своей ногу на ногу, и смотрела прямо в глаза собеседнику, не отворачиваясь, да держа лицо подобно хладной маске, - А часто ли нужду свою в исподние справлял, не желая отходить в местах для дел срамных этих? Госпожа, помнишь же, как пахло в моменты те в аудитории – двери в весеннюю пору профессор закрывает, окна у него плотно прикрыты, лишь бы никакой пух не залетел, а от того в теплую пору душно, да слышно всё, каждую нотку – даже предположить можно, что на завтрак ел, что в обед пил? Такому человеку в россказни верить хочется, госпожа? – Анна четко расставляла каждое слово в предложении, чеканя как военный шаг да на параде, отчего речь сухая становилась увереннее и страшнее, как если бы ребёнка пристыдить хотела, - Господин едва ли может вести свои уроки, что уж говорить о вере в труды, да события былые.              На словах тех Елена замолчала, не в силах ответить что на слова компаньонки. Она затихла на время. Брови её нахмурены, словно спорит внутри себя о чём-то, и, ежели, Мартин не подал голос, молодая госпожа Лабель так и осталась бы смурна до самого приезда на станцию.              - Что за труды? – новым глотком свежего воздуха в беседу влился господин Париэл, приковывая к себе взгляды девушек.              От одного его соловьиного голоса личико Елены посветлело и вновь приобрело привычный ласковый оттенок, с которым она ещё пару минут назад общалась с компаньонкой, и, казалось, со всем вагоном: где-то со стороны, несмотря на грузный шум поезда, послышался сладкий вздох старика, привлекшего внимание Мартина – видно, для многих здешних пассажиров, Елена выступала лучиком света пред ними в кромешной тьме длящегося вечность кошмара под название жизнь, и для многих она была тяжким испытанием, оттого наивные речи, да светлый голос – лучшее лекарство от тяжкой болезни, от которой ни света не видно, ни дышать нет желания. Дворянка, приободрившись, да расправив опущенные плечи, придвинулась ближе к столу, словно желая перемахнуть через него, возложила руки на светлую скатерть, да наклонилась, продолжая диалог. Они могли показаться настоящими заговорщиками, но Елена голоса не понижала.              - Неужто имя профессора тебе ни о чём не говорит? – с игривым возмущением пролепетала госпожа Лабель, изогнув тонкую бровь, - Признай, спал на занятиях.              Не останавливавшая в столь открытом поведении девицу, Анна смерила холодным взглядом поначалу госпожу, а после перевела взгляд на Мартина, что чуть осунулся, словно его застали за чем-то непотребным.              - В том нет ничего постыдного, моя бы воля – тоже заснула б. – она закатила глаза, да отвернулась к окну, теряя интерес к этому разговору. Лицо её лишь на минуту посветлело, преисполняясь благодарности за неловкое спасение из цепких лапок благородной госпожи, но после вновь вернулась к скромной апатии. Но наслаждения не скрыть – улыбка то и дело отражалась в окне.              - Прошу, не злись. – попросил Мартин, приподнимая брови, - В этом нет моей вины, он ведет у меня не основной предмет, оттого нет того интереса, что и у тебя.              Обращение столь не официальное для этой компании привычно – не все из низ высшего происхождения, оттого, наедине, да в своей компании, никто не усложнял себя длинными да красочными обращениями, полнящимися титулами, да напыщенным благородством.              - Ежели захотела бы разозлиться, то тебе бы не поздоровилось. – хитро сощурилась благородная госпожа, готовясь с минуту раздаться звонким хохотом горных колокольчиков.              В том правда подруги была – скажи она хоть слово своему отцу, то обидчику её придётся туго. Грегор Лабель – влиятельный человек в столице, судья по призванию – ежели его доченьке угодно будет, то сфабриковать какое-нибудь дело не составит труда.              - Не стану спорить, моя дорогая. – выдавив улыбку, подыгрывая своеобразному спектаклю одной актрисы, Мартин вновь решился вернуть девушку к своему вопросу, - Так, что за история с профессором?              - Ах, верно, тебе же правда интересно! – радостно воскликнула Елена, и, усевшись на свое место, время копалась подле себя, вывалила на стол несколько плотных тетрадей, протягивая их другу, только и успевавшего отставлять в стороны стаканы, чтобы те не испортили конспекты благородной госпожи, - Я внимательно слушала господина Вельдрада, записывая каждое слово, но и так могу тебе всё рассказать. – глаза её в восхищении сияли – видно, что нравится рассказывать о научных трудах любимого преподавателя, - С чего бы начать? – задумчиво протянула она, преподнося тонкий пальчик к губам.              На пару минут воцарилась тишина, перебиваемая стуком колёс и рёвом вырывающегося из труб пара, звонким свистком, пугающим диких лесных жителей, изредка попадающих на рельсы. Но тишина скоротечна – из нежных розовых уст благородной госпожи вновь полились сладкие речи, восторженные вздохи и романтичное дрожание ресниц.              - Верно, стоит начать с зарождения Декады, не так ли? – раскрыв одну из тетрадей, она указала длинным пальчиком на расписной заголовок своих записей и изящный, но не лишенный чего-то пугающего, рисунок тушью, - Это очень интересная история!              Покуда Елена вновь принялась вещать, подобно праведнику в стенах божеских, взгляд Мартина приковали её конспекты, натужно выведенные изящной рукой благородной госпожи. Витиеватый почерк складывался в одну кружевную картину, коими полнились семейные сервизы, спрятанные за тяжелым стеклом лакированного серванта.       Рисунок чего-то таинственного и расплывчатого приковывал воспалённый после кошмара взгляд. Выглядел он, как и весь конспект молодой госпожи Лабель, нежно и аккуратно, но от того менее выделяющимся не становился. Скорее, наоборот, весь его причудливый вид намертво приковывал взгляд, своей мнимой изящностью внушая что-то таинственное и неизвестное, особое, не покорённое. Набожная матушка в детстве часто показывала Мартину в священных книгах изображения старых и новых богов, тех, что живы и творят своё чудо по сей день, и тех, чьи тлеющие воспоминания и воля трепещут в воздухе жалким умирающим стоном больного старика – и верно это изображение напоминала каждого из них, и никого одновременно. Оно казалось искаженной древней волей, старым каноном и хмурым постулатом, предвещающим тёмный час.       Длинное скользкое чёрное создание, полнящееся бурлящими щупальцами, держалось на нескольких массивных лапах покрытых комковатой шерстью, небрежно торчащей в разные стороны. Длинный чешуйчатый хвост и вытянутая блестящая шея могли напомнить сказочные изображения драконов, коих полнились детские книжки, но их родственником это существо сложно назвать. Скрывая массивную часть тела под пышным оперением, оно раскинулось на страницах конспектов ожившим старым богом, всеми тремя головами смотря строго на того, кто будет читать эти записи. Из открытых ртов текла вязкая слюна, аромат которой, казалось, можно было почувствовать лишь взглянув на рисунок. Тёмной кляксой средь изящного подчерка благородной госпожи, чудовище засело притаившимся хищником, готовым вот-вот ожить и броситься на Мартина, терзая его утопающее в страхе и агонии бледное тело, разрывая на мелкие кусочки.       Боязливо отрывая взгляд от изображения, молодой дворянин неуклюже и торопливо забегал глазами по тексту, стараясь отыскать ответ на свой вопрос. Что это такое?       Голос госпожи Лабель начал звучать всё тише, сталкиваясь с миг возникшим ужасом, пеленой отрицания ограждая от иного воздействия. Весь напряженный после кошмара разум погрузился в изучение того, что ранее казалось лишь бредом старика-профессора, забывавшего собственное имя. Широко распахнутые глаза ещё время хаотично метались от строчки к строчке, наконец, находя ответ на свой вопрос.              Чумной Король.              - Если говорить коротко, то так началась Декада. – заканчивала свой рассказ Елена, возбужденно теребя в руках наколенный платок, - Но это лишь одна из версий, о которых рассказывал профессор – просто она более точная, чем другие, потому её используют чаще.              Мартин прослушал весь рассказ, полностью погруженный в возникший из неоткуда приступ истерии, оттого, стоило светлому голосу дражайшей подруги, наконец, замолчать, торопливо поднял на неё взгляд, от чего та вздрогнула, осунувшись в плечах.              - Не преставай к нему, госпожа, - подал, наконец, голос Листер, громко сглатывая чай, ставя жирную точку в окончившемся монологе Елены, - Человек только проснулся, а уже столько ему рассказываешь – у него голова сейчас лопнет, погляди. – положив тяжелую руку на плечо старого друга, парень встряхнул напряженную фигуру рядом, отчего Мартин лишь издал протяжный вздох, прикрывая глаза и небрежно отмахиваясь от поддержки.              - Я сам просил рассказать, всё хорошо. – натужно издал юноша, проходясь пальцами по шершавым листам бумаги, закрывая раскрытую тетрадь.              Воцарившаяся сожалением тишина продлилась не долго – вновь занялся разговор меж благородной леди да её компаньонкой, оторвавшейся от созерцания осенний красот за окном; в него, нехотя, вступал господин де Зель, то и дело морща переломанный нос, получая наказания от единственного заумного и рационального спутника компании в лице Анны. Поезд всё ещё шумел, скача по рельсам необузданным диким жеребцом, вырывая из возникших из неоткуда мыслей о ужасах старых времён, царивших множество столетий назад на этой грешной земле, когда люди слепыми котятами наугад тыкались мордочками во всё созданное богами, ещё не осознав, насколько жестоким и опасным может быть созданный ими несправедливый мир. Возможно, Чумной Король – одно из созданий, что ходили по земле в те стародавние времена, оставляя за собой след из человеческих останков, посмевших попасться под ноги по своей же глупости. Сейчас, Мартин всем сердцем жалел, что не слушал профессора на его скучных занятиях, отдавая большее предпочтение сплетням с скучающими дворянками-одногрупницами, только и знающими, что накручивать выбившие из тугой прически волосы на палец, болтать ногой, да мечтать о принце на белом коне, которые давно вымерли – джентльменство, казалось бы, уже не в моде, ибо каждый заботиться сам о себе да своём благополучии.              Скоротечный путь, наконец, подошёл к концу, стоило поезду вновь загудеть, сбавляя темп, вскоре останавливаясь, покуда миловидная проводница, переходя из одного вагона в другой, громко объявляла о прибытии на станцию. Давно утихшая на диванчиках жизнь, поддерживаемая пустой болтовнёй госпожи Лабель, вновь закипела, наполняясь новыми красками: простые работяги, отсыпающиеся перед поездкой домой, закопошились подобно куче муравьёв, и уставшими жуками начали поочерёдно выползать из вагона; загадочная группа в алых мантиях, то и дело спорящая о чём-то своём, шикая друг на дружку, подняв головы, торопливо засеменили прочь, толкаясь и шипя, пугливо отскакивая от других пассажиров, стоило тем пройти мимо; полная господа впереди, со скрипом поднимаясь со своего места, с тяжелым вздохом покинула своё месте следом за высоким худым господином, покуда компания молодых дворян собирала разбросанные по всему столу конспекты своей подруги, выслушивая холодный голос компаньонки, неустанно гласивший о том, как глупо брать с собой в поездку ненужные вещи, только захламлявшие небольшой багаж господ. Таинственная компания сидевшая напротив Мартина и его друзей, достигая Магры, поднималась довольно медленно и вальяжно, никуда не торопясь: мужчина в шляпе ещё с минуту закручивал пальцами седую бороду, о чём-то переговариваясь с белой послушницей, качавшей головой в такт тому или иному слову, заглушаемому рёвом поезда; леди в непривычном простому глазу платье, подскакивая на ноги, подобно маленькому ребёнку приоткрыла шторки, во все глаза наблюдая за жизнью города, и, в возбуждении закусывая губы, то и дело поглядывала на старика, одним взглядом интересуясь, когда же они выдвинутся в путь.              Первое, что можно услышать, прибыв в Магру - громогласный звон колокола, зловеще оповещающим о новом часе смертной жизни, проходящей в праведной вере в богов, чьи могущественные святые лики не обращали свой взор на жалкое человечество более сотни лет, позволяя тому погрязнуть в омерзительно прекрасном грехе, столь незначительном для вечности, сколь сладостным для светлого мгновения. Долгая дорога не сразу даёт о себе знать: сверкающие в тухлом свете солнца, кратко выглядывающем из-за тяжёлых туч, поглядывая, будто дитя, жаждущее разузнать какой-то особенный секрет, не предназначенный для его маленьких ушек, лучи, оседали сверкающей пылью на куполах величественного собора Святой Йормы, привлекая к себе внимание, концентрируя все человеческие чувства на своей красоте, дабы осунувшийся от усталости разум отступил, расслабляясь, покуда в игру вступало распаляющееся с каждой минутой любования архитектурным искусством, воображение, дорисовывающее красоту, едва виднеющуюся в дали от центра и его помпезных улочек, придумывая какую-то особую, загадочную историю, не имеющую отношения к скучной реальности; множественные разговоры новоприбывших затуманивали голову, заставляя задумываться о чужих жизнях больше своей собственной - будет ли война меж соседними королевствами, и коснётся ли она Отечества; как поживает г-н Гарсия, и какой будет предстоящая постановка в театре его же имени, вошедшим в историю, как один из самых больших и красивых театров, собравших в себе столько произведений искусств, сколько не найти в музеях; различные мелкие слухи, большая часть которых - безумные догадки о чём-либо, мало влияющие на ход истории, концентрируясь больше на личной жизни говорящих, перебиваемых звоном колокола на главной площади, отсчитывающий каждый час - они кусали уши стаей дворовых собак, оголодавших за время зимы, скрываясь ранее в подвалах не жилых домов, наконец, по весне, выбравшись наружу, не скрывая своей жестокости, агрессивно кидаясь на всё живое, лишь бы поживиться чем-нибудь, даже если это что-то будет живым на момент трапезы; шум поезда, больше походивший на вой озлобленного животного, разочаровавшегося в жизни, принимая одну истину - либо убьёшь ты, либо убьют тебя - иного не дано, ибо таков написанный закон богов - его гортанное дыхание, паром поднимающееся в густые облака, смешиваясь вместе с ними в одно большое серо-чёрное пятно, загораживающее своей массивной тушей рвущееся на свободу солнце; спешно выходящие из его внутренностей люди походили на копошащихся в трупах паразитов, с жадностью засовывающих в себя мёртвые куски когда-то ещё тёплой плоти. Под ржание усталых лошадей, под завывание поезда, готового вырваться из силков конечной станции, дабы отправиться в депо; под бесконечное множество назойливо жужжащих голосов и глухих звуков, Мартин Париэл сошёл на платформу, вдыхая настойчиво лезущий в нос аромат города. Магра пахла заводами, фабриками и грязью. Неприветливый город на границе королевства, не родимый, большую культурную часть перенявший от соседних государств, представал хмурым противным стариком - пахучей кладезю знаний; человеком, пережившим слишком много на своём веку; тем самым противным родственником, которого игнорируешь до последнего момента, зная его сложную натуру, обращаясь лишь в час нужды, выслушивая долгие нудные нотации о том, о сём, да прикрывая рукой нос, стараясь вынести противный запах гнили из чужого рта. Магра жестока и строга к пришельцам, но так же не расправляла объятия для тех, кого знала - казалось, в этом городе всё против человека: погода всегда пасмурная, едва ли найдётся хотя бы один светлый денёк, когда можно увидеть солнце во всей его величественной красе; даже в центре города водятся попрошайки и маленькие наглые воришки, которых, обычно, видишь лишь в тёмных уголках подворотен в родном городке; таинственные личности в алых капюшонах старались скрываться в толпе, но их присутствие так или иначе не останется незамеченным ни для кого; подкупленные фанатичные проповедник на каждом углу кричали о приближающейся Декаде, об её ужасах и гневе богов, спустивших свою кару на землю, дабы покарать свои грешные творения, сотворившие с идеальным миром не весть что.              Вдыхая газированную вонь, оседавшую грязью в лёгких, юноша, прижимая к груди небольшую кожаную сумку, сделал первые робкие шаги по платформе, вслушиваясь в до боли приятный и привычный стук каблуков натёртых до блеска дорогих туфель - самых модных на тот период времени, что скрывать. Сильный, горячий от пара, стоящего рядом поезда, воздух бил в лицо, развивая золотые кудри, уничтожая всю укладку, на которую было потрачено несколько часов и пара кружек ароматного чёрного кофе. От мощного ветра из рук мимо проходящего господина вырвалась газета с последними новостями, устремились прямо в плечо Мартина, прилипая голодной пиявкой к кафтану, серо-жёлтой листвой развиваясь победоносным флагом. Новый гость Магры только и успел разглядеть кричащий новостной заголовок, перед тем как временная бумажная спутница отправилась дальше, срываясь с крепкого плеча, скрываясь из виду в бушующей громом средь ясного неба толпе, исчезая навсегда вместе со всеми слухами города и страны, с чем-то важным, вроде статьи с будоражащим названием "Смерть лжецам", и чем-то не очень, вроде вырезок с различными рецептами, имеющими большую популярность у старой прислуги, смевшими читать газеты после господ, когда те становились им в ненадобность.       Выходившие из последующих вагонов дворяне заполняли платформу голосами и ароматами дорогих духов, толпой наседая на невысокую тонкую фигуру молодого господина, разделяя его с друзьями, пробивавшимися в конец поезда за прислугой и багажом – несмотря на наличие походных сумок у парней, Елена не могла расстаться со своими пышными платьями, желая подарить их заскучавшей за красками Магре, оттого серьёзно была настроена утащить хотя бы часть той роскоши, что имела, и отпускать её вот так не собиралась. Громко закашлявшись от очередной волны горячего пара, обжигавшего быстро краснеющие щёки, Мартин Париэл поддался воле неудачливой судьбы, отдаваясь в руки разношёрстной толпы – даже ежели разминутся, цель их поездки конечна и проста – достигнуть поместья Карла Броуди, оставаясь там на неопределённый срок. Оттого, успей потеряться они поочерёдно в новом городе, к концу прохладного дня встретятся уже в тёплой столовой друга, роскошно приветствующей новоприбывших традиционными магровскими яствами, что, думалось изнеженной компании, не будут хороши ни на вид, ни на вкус.              Неуверенными, не своими шагами выходя со станции, преодолевая множество ступенек, ведущих в основную часть города, спотыкаясь о маленьких беспризорных детей, бегающих туда-сюда в скромных платьях, пускай, свойственным простым горожанам, но до селе не ведомых тепличному человеку благородного происхождения; ударяясь различными частями тела о типичные для станции лавки с различной продукцией, начиная газетами, заканчивая мылом для личного пользования с дорогими столичными маслами, продающимся с бешеной наценкой; теряясь в гуще бывших пассажиров поезда, не скрывавших своего недружелюбия, как по отношению друг к другу, так и по отношению дворянина в красочном плотном кафтане. Магра плыла перед глазами застывшим масляным пятном, не собираясь складываться в полноценную картину.       Беснующийся неспокойным морем во время грозы люд одной громоздкой волной выплюнул Мартина в пучину нижнего рынка холодного и безжалостного города, ударяя о прибрежные камни дешевой тряпичной куклой с торчащими в разные стороны ниточками.              - Простите, господин. – учтиво обратился Париэл к мужчине, с которым столкнулся, с силой прикладываясь о его высокую сильную фигуру плечом, от чего последнее теперь ныло обиженным ребёнком, - Я Вас совсем не заметил.              Поднимая голову, чтобы получше рассмотреть скалу, с которой пришлось столкнуться, первое, что увидел юноша, это знакомые глаза, полнящиеся пугающих до глубины души животных эмоций, на инстинктивном уровне заполняющие собой пространство меж немыми собеседниками.              Голод и ненависть.