Два тридцать

Ничего не слышно, кроме монотонного звука стрелок на часах. Каждое движение, каждый щелчок отзывается боем в висках. Не совсем понятно, дело в часах, или это пульс разбивает на осколки череп. Страх — предвестник безумия. Молчаливый спутник вот уж сколько дней. Сжирает, выворачивает наизнанку. А глупые часы и их отвратительное тиканье доводят до края. Как удары земли по крышке гроба. Цветы вызывают ненависть. Пахнут солью и сырой землей. Зеленые листья и нежные бутоны обжигают кожу и кажется, что черное платье вплавляется в кожу, хотя совсем недавно пошел первый снег. Мир замерзает, а внутри все горит. Пылает огнем само естество, и все, чем ты был, тает, как горячий воск. Время — палач. Думается, что его достаточно, а потом оно резко кончается. Где-то слышала эти слова, никогда не воспринимала всерьез. А время и правда кончилось. И эти долбанные часы все время его отсчитывали. Секунда за секундой. Неумолимый рок, облачённый в цифры и противные, ровные линии, разделяющие мир на «до» и «после». Сначала непонятно, кончилось время или ты просто придумываешь. Ищешь оправдания, объяснения, злишься даже. Потом идут слёзы и часы в ожидании. Звонишь в полицию. Время замирает. А куда ему спешить? Ведь последний, самый важный отсчёт уже окончен. Спешить некуда, считать нечего. Ожидание не знает времени, а когда к нему в инфернальном танце присоединяются страх, боль и отчаяние, понятие времени и вовсе исчезает. Его нет. Прошли дни? Годы? Вся жизнь? Как знать. Теряешься во тьме, без фонарика. Страх отпускает, потому что чудовище, что прячется в шкафу, уже здесь. Холодные пальцы стискивают лодыжку. Сражаться не хочется, и так понятно — у этого чудовища нет рожек, больших зубов и лохматых ушей. Только стрелки и выстроенные в идеальный круг цифры. Каждая ночь, как последняя. Закрываешь глаза и ждешь, когда кончится твой таймер. Он не кончается. Утро врывается в комнату сквозь плотно завешенные шторы и какое-то время даже охотно верится, что все произошедшее — кошмар. А ты ведь уже проснулась. Только ничего не кончается. Реальность страшнее любого кошмара. Встаешь, как зомби из старых фильмов, ковыляешь к зеркалу и уже совсем себя не узнаешь, да и не хочется. Человек в отражении — чужой. Убрать фотографии слишком сложно. Если долго смотреть, можно убедить себя, что все хорошо. Сейчас провернётся в замке ключ, раздастся голос, смех. Сон кончится, начнётся настоящая жизнь. Часы отсчитывают новый час, а дверь молчит, коридор пустой. Начинается новый день в ожидании, наступает угрюмый вечер. Ночь тоже не приносит покоя. Сны сумбурные, болезненные, просыпаешься в холодном поту и ждёшь, вслушиваясь в тишину, когда же щелкнет тот гребаный замок.

***

Просыпаюсь в темноте, уже перевалило за полночь. Я живу так уже настолько долго, что не помню, как было иначе. Неизменно перед глазами горят яркие цифры и две отвратительные буквы — 02:30 АМ. Холодно. По коже ползут мурашки, бьет озноб. По щекам бегут слёзы. Не от кого их прятать, никого они не ранят. Сначала тихо, потом громче. А казалось, слёз больше нет и плакать нечем. У боли всегда есть запас, думается. Пока рвёт изнутри пустота, шорох не слышно. Прохладная рука ложится на плечо. Знакомый жест сквозь сон, тело замирает. — Опять снится что-то? — раздаётся голос за спиной. Так привычно, так обыденно, что и правда верится, будто мне все приснилось. Может, правда приснилось? Киваю головой, пытаюсь спрятать слёзы. Слышу тяжкий вздох, рука сгребает меня в охапку, увлекая в объятия, которые, как мне казалось, уже забылись. Пахнет сыростью и влагой. Наверное, дочь снова окно не закрыла, снега намело. Потому и зябко так. — Ты холодный такой. — Зато ты тёплая, — губы касаются шеи и снова по телу бежит дрожь. — Наверное, опять окно оставила… — бормочу я, расслабившись. Наконец-то. Впервые за столько времени. Кошмар кончился. Это был просто сон. Такой долгий, что показался правдой. — Забыла, да, — отвечает он. — Руки озябли, пока закрывал. Сломался замок, завтра поправлю. Я киваю, довольная. Все выглядит так просто: он замерз, пока закрывал окно. Щеколда сломалась, озябли руки. Это ведь так просто! Даже смешно. — Снилось, что тебя нет, — говорю, а слёзы снова подступают. Слышу, как он тихо смеется. — А куда бы я делся? Я молчу, обхватывая его холодную ладонь. Подношу к губам, пытаясь согреть. Стараюсь изо всех сил, отдают тепло. Он сжимает мои пальцы, обнимает крепче. — Холодно, — шепчет. А я чувствую. Губы и правда холодные. Разворачиваюсь и целую его. Кошмар еще не выветрился, потому целую отчаянно, словно впервые. Он обнимает, ворует тепло. Не жалко. — Ничего не бойся, — говорит он в перерывах между быстрыми ласками. — Ничего не бойся… Когда я падаю на кровать, уставшая, все еще слышу его дыхание. Закрываю глаза всего на минуту. Казалось, дрёма накатила. Мне спокойно. Ведь это был сон. Он рядом. В соседней комнате ворочается дочь. Разговаривает во сне. Может, и ей что-то снится? Улыбка касается губ. Болят щёки, будто выражение стало чужим для меня. Его холодная рука снова ложится на плечо, закрываю глаза. И темнота сгущается, но больше не давит.

***

Утро такое же, как и прежде. Просыпаюсь одна. Простыни мокрые, я тоже. Холодно. Одиноко. Касаюсь места, где он лежал этой ночью — даже простынь не смята. Теряюсь. Не понимаю, что сон, а что явь. В отражении ничего не меняется. Дом пустой, а кровать дочери такая же, как в тот день, когда они оба пропали. Я не могла найти в себе силы поменять хотя бы одну деталь. Игрушки лежат также, на полу валяются карандаши. Захожу в комнату, пахнет пылью и сыростью. Одеяло покрыто тонким слоем пыли. В этой постели никто не спал слишком давно. Подступают слёзы, но я держусь. Может, сегодня я услышу, как щелкнет замок? Отругаю, влеплю ему пощёчину и буду жить дальше. Все тихо. Жду минуту, другую. Час. Ноги болят. Я заставляю себя закрыть дверь в комнату дочери, чтобы весь оставшийся день пытаться убедить себя, что нет смысла проверять, изменилось ли что. Потому что ничего не изменилось. Выхожу в коридор. На старом комоде лежат его часы, зажигалка и пачка сигарет. Он всегда носил одну в кармане, а вторую оставлял дома. На всякий случай. Место для его ключей пустует уже давно. Его пальто бесследно исчезло, а я начала забывать его запах. Не осталось ничего, даже намёка на его присутствие. Словно его никогда и не было. Снова плачу, в бешенстве скидываю с комода его вещи, а потом рыдаю еще сильнее, собирая их. Часы снова долбят голову. Бьют громче, чем я плачу. Хочется кричать. Никаких новостей — сплошной белый шум. Мир замер, и я живу по инерции. Обед и тишина. Ужин не лезет в глотку. Отставляю тарелку и иду в ванную. Мелькает мысль утопиться, но я ругаю себя за слабость. Вот-вот щёлкнет дверь. Услышу голос. Вот шуму будет. Просыпаюсь ночью и снова пахнет холодом и сыростью. Снова на плечо ложится его рука. Он спрашивает, что снилось. Я молчу, хватаясь за него. Молчу и умоляю себя саму не спать. Пока на улице темно, а за окном в свете луны кружатся снежинки, он здесь. Со мной. И слышно, как говорит дочь во сне. Чувствую, как он улыбается, целуя меня в плечо. Улыбаюсь сама и спрашиваю, куда он пропадает днём. Спрашиваю, где сон, а где реальность? Он молчит. А потом предлагает самой решить. Как больше нравится. Я перестаю задавать вопросы. Знаю, как мне больше нравится. Кошмары были всегда. Жизнь — не легкая дорога. Синяков набила достаточно, чтобы потом просыпаться в холодном поту. Он всегда рядом. Всегда спрашивает, убаюкивает и целует в лоб. Обычно губы у него тёплые, обветренные, но сегодня снова холодные. Мне не интересно, почему. Падаю в его объятия, слушаю дыхание. Молчу. И засыпаю.

***

Следующий день такой же, как предыдущий. Хожу, как сомнамбула. Звонок в дверь, и я несусь на всех парах. Офицер. Выглядит потерянным. Смотрит, как на моем лице радость сменяется разочарованием и вроде даже жалеет, что был не тем, кого ждали. Просит войти, и я впускаю. Мучает вопросами, говорит — следов нет, но мы ищем. Намекает, что пора связаться с бюро ритуальных услуг. Я молчу, злюсь. Он видит, как я судорожно сжимаю чашку остывшего чая. Хочу ударить ею его по губам за те слова. Сдерживаюсь. Улыбаюсь и благодарю. Он поднимается и уходит, обещая вернуться с новостями через пару дней. Или просто вернуться, проведать. Я безразлично киваю, выдаю дежурную фразу на прощание и закрываю дверь на замок. Прижившись лбом к холодной поверхности, медленно вдыхаю. Выдыхаю. И бью кулаком изо всей силы. Бью, пока не становится слишком больно. — А дверь чем провинилась? — слышу его голос. Впервые за столько времени слышу его посреди белого дня. Цепляю на лицо улыбку, поворачиваюсь. — Выбесил меня, — отвечаю. Он стоит в тени, не вижу его лица, но знаю, что он улыбается. — Где ты был? — Разве не знаешь? — спрашивает. Удивлён. Искренне удивлён. Медленно качаю головой. — Совсем забегалась, милая, со своей работой, — махает рукой он, снисходительно понизив голос. — На осенней ярмарке были. — Осенняя ярмарка была почти четыре месяца назад, — шепчу я, всматриваясь в его силуэт. И все еще не могу разглядеть его лицо. Зато вижу, как под его ногами расползается лужа. Он игнорирует мои слова, отмахивается. С пальцев срываются капли воды, оставляя на белой стене грязные разводы. — Откуда вода? — снова спрашиваю. — На улице был, — он выдает короткий ответ. — Ты и правда слишком устала. Бледная такая, нервная. Плохо спишь. — А ты как спишь? — Как убитый, — он улыбается. Я не вижу его лица, но точно знаю, что он улыбается. — Мне сказали, ты пропал, — отхожу от темы, вопрос невпопад, но давно крутится на языке. Стрелки часов, кажется, стали бить громче. Я едва себя слышу. — Какая чепуха! — он шарит в карманах, по ушам режет шорох мокрой ткани. Достает пачку сигарет, зажигалку. Пытается подкурить. Никогда не курил в доме. Зажигалка тихо щелкает, вспыхивает слабый огонёк. Он подносит к губам сигарету, она не горит. Мокрая. В слабом свете вижу, как на щеках собираются капли, бегут вниз, падая на мокрое пальто. Он бледный. Это первое, о чем я думаю, глядя, как он пытается поджечь мокрую сигарету непослушными пальцами. — Отсырели! — восклицает он, отбросив сигарету. — На комоде домашняя лежит, — указываю на пачку сигарет, которые недавно летали по коридору жертвой моего отчаяния. — И правда! — он хватает пачку, едва выходя из тени. Вижу его мокрые волосы. Внутри шевелится страх. От его касаний упаковка темнеет. Становится мокрой. Выуживает сигарету, зажимает губами. Я всегда считала, что он один умеет так элегантно курить, но сейчас было не по себе. Щелкнула зажигалка, он затянулся. — Боишься? — спросил он, выпуская клубы сизого дыма, вместе с которым с губ срываются капли воды. — Да, — еле слышно шепчу. — Зря, — сухо отвечает. — Почему ты мокрый? — снова спрашиваю. Он вздыхает, снова затягивается. — Не помню, — немного растерянно говорит он. — Это важно? Киваю. — Почему? Я всегда мокрый. — Потому что офицер советовал организовывать похорон, — едва не плача, отвечаю. — Чей? — он искренне удивлён. — Твой. И Лизы. Вы пропали осенью. Почти четыре месяца назад! — кричу я. И плачу. Ненадолго хватило. — Ну, ты чего, милая, — говорит он ласково. Хочет сделать шаг вперед, но вдруг замирает. Будто боится. — Сама подумай, как я могу быть без вести пропавшим, если стою здесь? Лиза играет в комнате, слышишь? — Вот и я спрашиваю, как ты можешь быть здесь, если я не видела тебя четыре месяца. — Вчера видела, милая, — спокойно отвечает он, делает новую затяжку. — Глупости тебе рассказывают, а ты веришь. Лизе не говори, испугается. — Не делай из меня дуру! — Я разве когда-то делал? — он тяжело вздыхает, злится. — Тебе нужна помощь. Мы разберемся с этим. — Я не сошла с ума. — Я так и не сказал. — Почему ты мокрый?.. — снова спрашиваю я. И снова плачу. Смотрю, как он докуривает и откидывает окурок, разбрасывая капли по всему коридору. Окурок мокрый, будто в воде плавал. — Да какая разница! — кричит он. — Ты ждала, я пришёл. Вот и все. На последних словах его голос становится спокойнее, появляются былые нотки нежности. Он выходит на свет. В том самом пальто, которое одел в роковой день. В тех же брюках, с той же прической. Мокрый. Бледный. Из носа по губам течет вода. Когда он открывает рот, чтобы заговорить, воды становится больше. А я уже не знаю, сплю я или сошла с ума. — Не спишь, — его холодное касание отдаёт речной влагой. — И не сошла с ума. Не могу двигаться, когда он приближается. Одежда мокнет от его касаний, позволяю себя обнять. Больше не спрашиваю, чему от него воняет тиной и откуда тот другой, тошнотворный запах. Почему заметила лишь сейчас? Он обнимает меня. Капли грязной воды бегут по волосам. Оставляют на мне свой запах. Когда он целует меня, рот наполняется водой.

***

Телефон звонит рано утром. Я готовлю завтрак. Лиза сидит за кухонным столом и внимательно на меня смотрит. Будто следит. Она не умеет прятать это так хорошо, как прячет он. Он смотрит на меня с нежной улыбкой. И скрытой угрозой. Я улыбаюсь. Плевать. И пусть я не дождалась щелчка входной двери, они здесь. Мокрые и бледные. Лужи больше не вытираю, все равно собираются. Привыкаю к мокрой одежде после его объятий. Телефон звонит. Минуту, две. Затихает. И звонит снова. Я не выдерживаю и иду в коридор. Снимаю трубку. Знаю, что они пристально за мной следят. Ждут. Чего? Хотелось бы знать. Голос офицера оповещает: полиция нашла машину мужа в озере. Тела еще ищут, но очевидно, что я теперь вдова. И дочери у меня больше нет. Чувствую, как сердце пропускает удар. Быстро беру себя в руки, заметив, что они все еще смотрят на меня. Он улыбается и играет бровями, как делал это раньше, а Лиза машет рукой, пачкая кухонные столы илом. Благодарю офицера и вешаю трубку. Натягиваю улыбку, иду обратно на кухню. — Ошиблись номером, — небрежно объясняю. Лиза улыбается, а он достает мокрую пачку сигарет. А я надеюсь, что они ничего не поняли. Часы больше не мучают. Бросаю на них беглый взгляд. Стрелки замерли на отметке 02:30.