Вкуснее Пино-нуар

На Сицилии безумно жарко. Лазурный пляж беснуется неподалёку, совсем рядом — Чимин поднимается на носочки и отсюда увидеть его и золотой песок может. Вода жирно блестит под лимонно-жёлтым солнцем, волны кудрятся, пенятся, обдают прохладой и солью раскалённый воздух. — Двести грамм шоколадных медальонов, — опускает зажатый кулачок с мелочью на кассу, блестя большими шоколадно-горячими глазами и улыбаясь пухлыми губами. Лёгкое белое платье в жёлтый цветочек, с рюшами и оборками, потрёпанное, застиранное и короче, чем было два года назад, когда в самый раз сидело. Но Чимин всё ещё носит его, зашивает и почти не замечает разницы в размерах, ведь ест с каждым годом всё меньше и меньше, а значит, вес совсем не набирает. Что в шестнадцать, что сейчас, почти в восемнадцать. Пышные рыжущие кудри, блестящие на солнце медью и золотом, спускаются чуть ниже плеч крупными локонами, вечно непослушными и жгучими, как хвосты пламени, горячие от сицилийского солнца. Чимин весь сладко загорелый, похожий на золотистый молочный шоколад, который так сильно любит. — Молочных, да? — улыбается в ответ омега за прилавком, натягивая перчатку и стягивая небольшой пакет. — Молочных, — кивает Чимин, схватившись за столешницу и кусая в предвкушении губы, чувствуя, как слюна заполняет рот. Он очень голодный, но каждый раз, когда выбор стоит между дешёвым куском пиццы и шоколадом, выбирает шоколад. Чимин всегда мечтал поскорее вырасти, чтобы покупать много сладостей: конфеты, шоколадные и ванильные кексы, лимонные бисквиты, тарталетки, тортики. Разные начинки: кокосовая, сливовая, фисташковая и клубничная — и всё так безумно вкусно, что иногда ему хочется схватить с прилавка один кусочек торта с жирной вкуснющей шапочкой сливочного крема и прослойками клубники внутри и сбежать далеко-далеко, за пределы Мессины, где его никто не узнает как мальчишку-вора-сладостей. О, так хочется. Но Чимин не такой. Он так не поступит, не поступит как отец. Не сворует и не сбежит за горизонт, сбросив всю ответственность, как рыболовную сеть, полную морского мусора и хамсы, которую моряки скидывают обратно в воду. Он не вор. Даже если эклер за этим идеально чистым стеклянным прилавком слепит бликом от глянцевой шоколадной глазури сверху и выглядит слишком соблазнительно. — Вот, держи, крошка, — продавец ослепительно улыбается и протягивает небольшой пакетик с наклейкой кондитерской. Маленькие пухлые пальцы резво забирают его, и мужчина, поразмыслив, останавливает рыжую крошку, жадно открывающую свёрток прямо у кассы: — Подожди. У меня есть кое-что для тебя. Чимин вскидывает тёмно-шоколадные глаза и, откусив немного от небольшого ребристого медальона, сощуривается. Чимин бедный, живущий на гроши, как полусирота (хотя по факту полная сирота), а от того недоверчивый, но при этом ни разу не жестокий и не подлый. Славный омега в именном фартуке только улыбается, уходя за таинственную дверь, где наверняка много-много сладостей, и не появляется с минуты три. Чимин за это время топчется в дешёвых новых шлёпках по плитке, съедает один целый медальон, поправляет платье и дёргает головой, взмахивая густыми рыжими вихрями на голове. Рассматривает тортики за стеклом повнимательнее, замечает, что на одном сверху потёрт трюфель, на втором насыщенно розовая малинка сверху, а третий присыпан золотом. — Выглядит вкусно… Непоседливое маленькое солнце. — А вот и я, rossa, — омега-продавец появляется с улыбкой и красивой коробочкой, перевязанной бантом, в руках и закрывает ногой дверь. В такие обычно запаковывают пирожные, эклеры, кексы и всякую выпечку. — Фея-крёстная мне нашептала, что скоро у одного рыжего мальчика день рождения. В маленьких пухлых пальцах подтаивает шоколадный медальон от тепла жгучего загорелого тела, обласканного сицилийским солнцем. Чимин застывает с приоткрытым ртом, испачканным в шоколаде уголком губ и застывшим удивлением в невинных глубоких глазах. Кулачок сжимает кулёк, и он поджимает пухлые губы, смотря исподлобья и мелко нахмуренных рыжих бровей. — Феи-крёстной не существует, — бубнит, слизывая с уголка рта шоколад. — Если не существует, то как бы я тогда узнал о твоём дне рождения? — ласково смотрит. Чимин, подумав, пожимает плечами и тупит взгляд. — У меня столько денег нет, — стыдливо. Спрятанные за рыжими кудрями уши краснеют, и пламя стыда переходит на длинную песочную шею. — И я не праздную день рождения. — Это бесплатно, крошка, — ставит перед омегой коробку и толкает поближе. И смотрит блестящими всепрощающими серыми глазами с таким трепетом, как не смотрел родной отец. Чимин, глубоко смущённый, поджимает пальчики на ногах, сжимая свой бедный кулёчек с пятью дешёвыми медальонами. — Подачка? — хмурится. Продавец несогласно мычит и мягко улыбается: — Подарок, rossa. — То есть бесплатно? — смотрит исподлобья недоверчиво и бедно, обиженным зверьком. — Точно, — подмигивает и тихо смеётся. Чимин неуверенно стаскивает со стойки подарок и прижимает к груди маленькими тонкими руками. — Спасибо… — тихое. Звоночек над дверью тихо звенит, и Чимин, ни разу не получавший подарков, выходит из кондитерской с горящими ушами и шеей, дрожащим в предвкушении перед целой длинной жизнью впереди юным сердцем и своим самым первым подарком за всю жизнь, который не забудет до конца своих дней.

***

На большой площади, залитой солнечным светом, галдит и носится малышня. Времени четыре часа дня, некоторые только заканчивают сиесту, всё раскалённое и нагретое, даже присесть негде. Большой фонтан Орион громко журчит, красивый, благородный. Чимин бы присел там, свесил ноги в прохладную воду и окунулся, не будь ограды. Ему не стыдно было бы — он ведь ничего никому не делает, не собирает монетки со дна, хотя мог бы, — ему главное, чтобы ему хорошо было. Чтобы ему хорошо было и при этом не было ни от кого зависимости и подачек. Он гордый, огненный, знойный — мама его таким воспитала. Чимин вприпрыжку скачет домой, в свою небольшую квартиру, в которой раньше жил он, папа и мама. Но мама умерла, а папа его бросил, поэтому Чимин уверенно называет эту квартиру своей. Хоть и ему хотелось бы, чтобы она была как прежде — его, мамы и папы. Но как прежде уже не будет. Иногда ему очень грустно из-за этого, и он плачет, рассасывая свои любимые молочно-шоколадные медальоны по евро за сто грамм. Но он не отчаивается и не опускает руки: у него впереди ещё целая жизнь. Удивительная, интересная, полная новых свершений, счастья и радости. Всё будет хорошо. Чимину нравится представлять себя взрослым. Он бы очень хотел работать в кондитерской или иметь свою, похожую на ту, где покупает медальоны. Красивую, большую, полную сладостей, которые сможет есть, когда захочет, и ни за что не платить. Новые бежевые шлёпки с большим красным тканевым цветком сверху громко шлёпают о небольшие пяточки, пока он пробегает узкие улочки. Пробегает уличного музыканта, небольшой сквер, ароматную булочную и пышные лозы плюща, овивающего старые дома. Бежит по гладким камням, заворачивает и наконец-то добегает до большого древне-жёлтого здания на отшибе. Грязно-белое, покосившееся, пятиэтажное, со сколотыми балконами и трещинами. За ним оливковые рощи и частные дома, расположенные на горизонте. — Rossa! Душенька! — из окна выглядывает престарелая мадам и машет жёлтым платком. — С днём рождения, малыш! С днём рождения, мой мальчик! Моя голубушка, моя… Зато теперь у него есть сеньора Виво. Она перебралась сюда год назад, сразу после того, как папа бросил его, и они сдружились почти сразу. Сначала, конечно, она сочла его за бездомного попрошайку, который пришёл, чтобы переночевать в подъезде, но после того, как Чимин всё рассказал и расплакался под громкие ахи мадам, они стали неразлучны. Однажды она предлагала переехать, жить с ней, но Чимин отказался, посчитав, что любовь на расстоянии нескольких этажей будет крепче, чем в одной комнате. Особенно учитывая непростой нрав обоих. — …мой щеночек! Сегодня вечером заходи ко мне, я куплю нам торт и твой любимый бергамотовый чай! Восемнадцать лет, уже такой взрослый, ай-яй-яй, — ахает и обтирает морщинистое благородное лицо тем же платком. — Ну и жара сегодня. — Я приду, сеньора Виво! — кричит в ответ и весело машет рукой, улыбаясь широко и беззаботно. — Обязательно приду! И жизнь в этом моменте вмиг показалась такой безумно простой, лёгкой и счастливой, что Чимин, юный, свежий, полный задора и любви, вдохновлённо повертелся на ножке, позволяя застиранному цветочному платью вспорхнуть, взвизгнул и поскакал по старой сбитой дорожке в свой старый обветшалый дом, оплетённый розами. Сейчас он придёт, примет прохладный душ и ещё успеет сбегать на море. Тут всего минут десять бегу, а к девяти уже дома будет. Будет праздновать свой первый настоящий день рождения. Сегодня самый лучший день на всём белом… Большой чёрный внедорожник резко останавливается, визжа шинами. Чимин тянет ручку старой деревянной двери, прижимая к груди красивую коробку, представляет, что после того, как съест, будет хранить в ней косметику и духи. —…ыжий? — Да, это он. — Интересно, что там внутри, — хихикает под нос, не слыша топот грубых ботинок за спиной, — эклер или тарталетка, или- Эй! В мгновение мир, этот идеальный, красивый и лёгкий мир с лазурным морем, оливковыми рощами и нежно-розовым бантом подарка, превращается в счастливое воспоминание, и всё окрашивается чёрно-красным страхом. Чимин не успевает выкрикнуть что-то ещё, рот закрывает огромная грубая ладонь, ноги не чувствуют земли, и единственное, что у него остаётся, — большая, так и не открытая коробка с первым подарком на день рождения. Проносятся перед глазами все надежды, мечты о собственной кондитерской и бесконечным шоколадом и счастливой взрослой жизнью, которую он должен был прожить, как самое счастливое маленькое солнце Сицилии. Его затаскивают в большую чёрную машину, испуганное до смерти сердце оглушает, перед глазами всё смешивается и мутнеет, виски сдавливает от давления. Внедорожник срывается с места так же молниеносно, как и прибыл; маленького дрожащего Чимина, прижимающего к груди коробку и мертвенно-бледного, зажимают с обеих сторон сильные, все в чёрном альфы. На отшибе бурлящей жизнью, удивительной Мессины до исчезновения одинокого нищего рыжего мальчика никому нет дела. Жизнь ещё никогда не была такой несправедливой к нему. Даже когда умерла мама и бросил папа.

***

По ощущениям, внедорожник едет не очень долго. Чимин всю дорогу молчит, пытаясь принять своё резко свернувшее не туда будущее, и к тому моменту, как они тормозят, даже перестаёт биться в ознобе и задыхаться от безысходности. Всё-таки он ведь ничего не сделал, правильно? Ему ведь только восемнадцать исполнилось, как он мог успеть? Мысли о собственной невиновности придают уверенности, поэтому Чимин, отважное неунывающее солнце, сжимает кулачки на своём подарке и послушно выходит из машины. Лицо обдувает раскалённым солёным воздухом. Чимин сощуривается от ярких вечерних лучей, не успевает сфокусировать взгляд. Дверцы внедорожника хлопают, закрываясь, и его ведут по выложенной плитке. Он пытался храбриться, когда они подъезжали, но сейчас ладони вновь взмокают, сердце трепещет, в горле застревает ком, а в желудке тяжесть и изжога. Коленки подкашиваются, но сильные руки, держащие за локти, не дают упасть. Вокруг изумительно красиво — это он замечает метающимся дрожащим взглядом. Огромная ухоженная территория чуть ли не Букингемского дворца, выстриженные кусты, мраморные фигуры тигров и огромный фонтан в самом центре, прямо как Орион, только не ограждённый и закрытый. О, Чимин хочет в нём искупаться и наконец-то сбросить эту липкость жары с кожи. Территория поразительно большая. Чимину кажется, что она настолько же большая, как вся Мессина. Но это, очевидно, не так. Желудок урчит. Шлёпки с большими красными цветами на них громко шлёпают о пятки, когда его ведут по ухоженному камню и плитке в белоснежный особняк. Ноги заплетаются, но Чимин кусает губы и ускоряется, пытаясь успевать за высокими крупными альфами в чёрных водолазках, штанах и высоких ботинках. Интересно, им не жарко? Несмелые горько-шоколадные глаза смотрят снизу вверх. Лица суровые, скрытые солнцезащитными очками. Им абсолютно плевать, успевает ли он за ними или болят у него его маленькие ноги, страшно ли ему. Чимин опускает голову обратно, смотря твёрдо в ноги и поджимая губы. Нет, не интересно. Пусть им будет жарко. Настолько же сильно, насколько ему страшно и голодно. Рядом с огромным фонтаном горячее от сицилийского солнца лицо обдаёт мелкими каплями и свежестью. Вокруг него стоят могучие фигуры тигров в разных позах: один просто смотрит, второй весь подобрался, третий вот-вот и прыгнет, а четвёртый лежит с закрытыми глазами. У всех, кроме того, что спит (Чимину так кажется), зелёные драгоценные камни в глазах. Журчание блестящей глянцем воды ласкает уши. Чимин выдыхает и прикрывает глаза. Это место выглядит слишком восхитительно для места казни. Внутри огромного особняка они оказались неожиданно быстро. На входе его безмолвно передали в руки одетых в костюмы альф. Они все похожи на тех самых охранников из фильмов. Чимин хочет сказать столько всего, но слова не лезут в глотку, поэтому он терзает губы и идёт туда, куда его ведут. Внутри всё такое дорогое и изумительное, что разбегаются глаза. В них отпечатывается только белоснежный цвет, блеск, лоск, фигуры тигров и огромные окна, пропускающие свет и открывающие вид на бесконечные просторы чужого богатства и власти. Чимин и представить не может, как у кого-то может быть столько денег. Это наверняка отец связался с ними. Маленькие кулаки сжимаются, омега поджимает губы и… — Нет! Стойте! Это моё! Это мой подарок! — визжит — сильные руки хватают с обеих сторон — и смотрит, как его коробку с первым подарком отбирают. — Верните! — пищит. В ответ — молчание. Большие альфы держат крепко и немо, будто огромные каменные руки в храме Геракла. Мраморный пол шикарного поместья блестит, как в кондитерской, потолки безумно высокие, будто не люди здесь ходят, а титаны. Окна большие, ясные, с тяжёлыми занавесками по бокам. Пахнет… дорого. Дороже, чем в кондитерской и магазине, в который отец завёл его и бросил, сказав выбирать что хочет. Чимин тогда стоял на кассе с десятком платьев и босоножек растерянный, обманутый и полный стыда. Красный ярче цвета собственных волос. Отец — придурок. Даже эту свою проблему на него оставил. Изумительная высокая двустворчатая дверь мягко отворяется. Белоснежная, с вылепленными фигурами тигров, втиснутыми в дерево, позолоченная, с золотыми ручками, усыпанными мелким драгоценным камнем. Благодаря одной только ручке Чимин мог бы жить целый год и есть столько пирожных в день, сколько за всю жизнь свою не съел. Рыжие волосы. Первое, что замечает Чимин, и на мгновение застывает, повиснув в сильном захвате со спавшим шлепком с одной ноги. — Ну что здесь? Бархатный хриплый голос. Урчащий, будто издевательский, как у лиса. — Пак Хёнсу — сто тысяч евро, — мужчина в костюме, похожий на тех, что его держат, держится позади. У Чимина перехватывает дыхание. Сколько? Альфа бросает на пол тяжёлый окровавленный ствол. Этот звук расходится от высоких толстых стен лёгким эхом. Вся его белоснежная лёгкая одежда, будто для прогулки или пикника, в тёмно-бордовых разводах. Расстёгнутая рубашка и штаны, небрежно опущенные на тазовые кости и открывающие выточенные косые мышцы и тонкую, такую же рыжую дорожку волос, ведущую к лобку. Вся бледная кожа забита татуировками. На ней тоже капли… чего-то алого. Особенно много их на рисунке Богоматери, расписанной во всю широкую сильную грудь. Чимин хочет думать, что это вишнёвое варенье, брызнувшее со свежего ароматного круассана. Он всё ещё очень голодный. На вид ему около… сорока? — Сто тысяч евро из бюджета семьи — нехорошо, — неизвестный альфа даже не поднимает на него глаз, вытирая руки шелковой салфеткой. — Да, Хёнсу? За огромными окнами особняка журчит небольшой мраморный фонтан. Вода в нём блестит перламутром — чистая, прохладная и сияющая. Вымощенная гладким камнем дорожка, какие-то высокие колонны, как в Парфеноне, ступени вниз, а за ними виднеется апельсиновая роща. Залитая солнцем и настолько ярко-оранжевая, будто сказочная. — Я-Я не Хёнсу! Голос предательски дрожит и отбивается с этой же дрожью от стен. Чимин хмурится и сжимает маленькие кулачки. Брови Дона удивлённо взлетают, и он застывает и переводит взгляд на рыжущее создание. Трепещущее, крохотное, слабое. Его облик, его существование сразили Дона как таран, как взрыв. Нет слов достаточно сильных, чтобы описать то чувство, что поразило его. В тот момент он будто вернулся обратно на землю и осознал себя, вернулся обратно в тело после долгих лет метаний. Воздух вдруг запах апельсинами, чистотой и мраморной прохладой. Солнце ощутилось теплом на коже. Ткань одежды поразила удобством и мягкостью. На языке вспомнилось ягодное послевкусие Пино-нуар, и даже этот шёлковый платок вдруг стал таким шёлковым. Таким шёлковым, что Юнги будто впервые осознал сам шёлк. Будто Юнги впервые осознал саму жизнь. — А кто ты? — с такой поражённостью, вдохновением и слабостью, что у стоящего рядом Намджуна удивлённо взлетают брови. Дон медленно подходит ближе. Фигура его большая, тигриная, полная силы и власти, полуобнажённая, на пальцах большие золотые кольца. Маленький уголёк в неприметной одёжке, без одного шлёпанца и с мешающим рыжим локоном на лице. Хрупкий и бойкий, сжимает кулаки и смотрит жалящими горячими глазами исподлобья, злой. — Хёнсу — папа мой, — пыхтит. — Я ничего у вас не забирал. Я на пятьсот евро в месяц живу, я сто тысяч в глаза никогда не видел. Я ничего не брал, а Вы у меня забрали, — в укор. Юнги не чувствует, как издаёт вздох сожаления. Всего пятьсот евро. Он был готов прямо сейчас простить этому Хёнсу все грехи, если бы рыжая амазонка сказала, что отец потратил на неё хотя бы половину краденого. Накупил платьев, украшений, духов и туфель, и прочих омежьих прелестей. Но кроха стоит в старом платье, на ногах дешёвые шлёпки (на одной — второй валяется неподалеку, перевёрнутый), а в волосах ни единой заколки. — И что же мы у тебя забрали? — останавливается перед мальчишкой. Взглядом приказывает отпустить. Чимин становится на ноги и, повертевшись на одной, находит потерянный шлепок и надевает обратно. У него другой обуви нет, эти нужно беречь. Пухлые загорелые пальцы поправляют большой примявшийся цветок на них. Дон всё это время не сводит с него взгляда, скользя по бархатной медной коже, пышным кольцам кудрей, крохотным пальчикам на ногах, выглядывающим из-под красного цветка. Совсем маленькие, с пухлым большим и спрятавшимися мизинцами. Бледные уголки губ поднимаются сами по себе. — Мою коробку, — оборачивается, — вон ту, — и тычет пальцем в огромного сбитого альфу в строгом костюме, держащего её. Дон поднимает рыжую густую бровь. — А что в коробке? — сощуривает лисьи глаза до мелких морщин в углах. У Чимина собирается во рту слюна, он облизывается: — Сладости, — и в этот же момент громко урчит живот, — ой… Юнги мычит, очарованный. Алые бусины чужой крови стекают по светлому забитому торсу, и для всех он выглядел бы пугающим до безумия, но Чимин, ощутивший необъяснимое тепло в отношении, стоит уверенно и храбро. Хоть мочки ушей и покраснели от громкого звука собственного желудка. — Отдай мальчику что забрал, — приказывает и впивается в своего человека чёрным тигриным взглядом — немигающим и пронизывающим. — Дон, — сбоку подаёт голос недоумённый Намджун, — мы не знаем что внутри, вдруг мальчишка пронёс… — Чш-ш, — Дон раздражённо прикрывает глаза и прикладывает палец к губам. На нём мелким шрифтом набиты слова на латыни, роза и крест. — Там сладости, — Чимин звучит почти обиженно, принимая обратно свой подарок. Он стягивает нежно-розовую ленту, комкая её в ладошке, и открывает крышку. Маленький довольный писк звучит едва слышно, но Юнги слышит и истлевает от удовольствия, смотря на то, с какой прытью рыжий мальчишка присаживается на корточки и достаёт пирожное. Мудрые глаза мягкие, наблюдают почти с трепетом и покровительством. Пока не подходит Намджун. Его лицо как обычно нечитаемое, но в этот раз его выдаёт мелкая складка меж бровей и острый затяжной взгляд на юной омежьей фигуре. Он молчит, но в молчании его заточено всё недовольство, которое его скупой рот никогда не смог бы произнести. Дон незаинтересованно его игнорирует и, подтянув лёгкие штаны, опускается рядом с мальчиком. Нависает над ним маленьким широкоплечей кровавой скалой, пышущей жаром Сицилии. — Оставьте нас. Кан, ты останься. Дона слушаются беспрекословно. Особенно Намджун. Тяжёлая двустворчатая дверь мягко закрывается, и в огромном белоснежном зале, залитом персиковым солнцем и блестящем от этого же солнца, отражающегося в начищенной плитке, остаются трое: Юнги, его рыжий дикий цветок и рядовой, безмолвной и безликой тенью стоящий неподалеку. Ни одно сказанное здесь и сейчас слово, ни одна фраза, ни одно событие не будет им запомнено. Дон лично сотрёт ему память, если понадобится. Тихое отчаянное чавканье заполняет помещение. Чимин ужасно голодный, а внутри первого подарка оказались те самые пирожные, которые он больше всего хотел попробовать: эклер, лимонная тарталетка, кусочек клубничного торта и даже голубичный чизкейк. Всё яркое, почти лоснящееся, ароматное и такое, чёрт возьми, вкусное. На глазах почти проступают слёзы. Поскорее бы вырасти и следующий день рождения. Тогда у него будет много денег, он купит торт, много эклеров и профитролей с заварным кремом и съест это всё сам со своим любимым бергамотовым чаем. Наверняка разболится живот, но Чимин будет самым счастливым рыжим мальчиком на всём белом свете, который наконец-то съел столько сладостей, сколько хотел. — Что ты за зверь такой, — усмехается Дон, а сам смотрит почти восхищённо. — Я не зверь, — жадно ест клубнично-сливочный кусок, сжимает в голодном кулачке и пачкает рот и руки, — я Чимин. Сам зверь, — недобро щурит блестящие глубоко-тёмной глянцевой шоколадной помадкой глаза, дерзит. — О как, — низко посмеивается и трёт подбородок. — Смотри не удавись, фейгеле, не умри раньше времени. — Сам ты фей… что-то там, — хмурит рыжущие брови и тянет выпачканные сливками пальцы к подтаявшему эклеру. Тому самому, с шоколадной глазурью сверху. — Не обзывайся. — Это значит «птичка», — янтарные лисьи глаза позабавленно сужаются, в их углах проглядываются мелкие морщины. — Я Чимин, не животное, — упрямо мычит, непослушный. И голодно кусает эклер, алчно. Заварной крем раздувается и вытекает с уголков пухлого рта, но мальчишка тут же слизывает его. Юнги ощущает необъяснимую очарованность этим. Короткие ресницы, слипшиеся от невысохших слёз, щёки всё ещё мокрые и раздражённые солью. Рыжие кудри, так сильно похожие на собственные, тёмная кожа, как у дьяволёнка, пухлые губы и эти крохотные ладони — лапы котёнка. Такие маленькие, что одной его хватит, чтобы полностью обе обхватить и сжать. Маленькая амазонка. — Какой ты неугодливый, Чимин. — Какой есть, — и смотрит злобно, прижимает к груди свою коробку со сладостями и отворачивается. Половины эклера уже нет. — Не поделюсь. Дон заворожённо усмехается. Вытягивает, не смотря, руку, и в ту сразу же вкладывают пушку. — А если голову тебе прострелю, Чимин? Поделишься? — снимает пистолет с предохранителя. Меднокудрый омега застывает с куском эклера в руке и медленно поворачивается обратно. Весь заеденный, в шоколаде и сливках и с мокрыми глазами. — Не надо, — рыжие брови заламываются, Чимин тянет носом, испачканный и напуганный. Слизывает крем с уголков губ и боязно протягивает альфе маленькую, всю в шоколаде ладонь с половинкой пирожного: — Вот. Бери. Другое я сам ещё не пробовал, когда попробую, тоже дам тебе. Не убивай только, — уголки больших пышных губ расстроенно тянутся вниз, а блестящие глаза размываются акварелью от подступающей влаги. Испуганной и полной непонимания. И Юнги впервые не может себя заставить наставить на кого-то безжизненный глаз дула. Не говоря о нажатии на курок. Это схоже с наваждением и помутнением рассудка, но это — это странное загадочное это — заставляет его чувствовать изобилие, полноту, полноценность себя. Когда смотрит на выпачканную в шоколадной глазури ладонь, когда смотрит на кукольное выпачканное лицо, слушает высокий голос, когда находится рядом с пышущим своенравностью, юной непосредственностью и дерзостью крохотным фениксом. Сколько ему? Такой тонкий и гибкий, как молодая олива. Дон вздыхает, и крепкая грудь его тяжело вздымается. Но Глок не убирает, всё так же держа в широкой татуированной ладони, а второй принимает подтаявшее пирожное и, будто тигр, раскрывает пасть с крупными клыками и съедает в один укус. Он к сладкому равнодушен, но с рук фейгеле готов съесть даже землю — таким безумцем Дон чувствует себя рядом с ним. — А что с долгом отца будешь делать? — урчит большим сытым котом. — Что мне предложишь? Насыщенно золотое солнце заливает медную кожу мальчика светом. Чимин будто весь светится — огненный дьяволёнок. Рыжущие кудри горят пламенем, блестят беснующимися языками. Он облизывает свои маленькие пухлые пальцы. Слизывает глазурь и сливки, заварной крем, смотрит исподлобья, из-под падающих на лицо апельсиновых локонов, и Дон чувствует, как из-за этой картины наливается свинцом пах. Пепел на дне видевших всё в этом мире глаз начинает тлеть, дымиться, но в Юнги достаточно сил, чтобы затушить его. Чтобы не превратиться в раба собственных чувств. Следующей становится лимонная тарталетка. Чимин в раздумьях, время на которые ему выделил Дон, съедает её быстро и незаметно. Половину. Вторую протягивает альфе, и тот цепляет её клыками прямо с руки, будто ручной тигр. На мгновение его рыжие с пробивающейся сединой уложенные волосы оказываются слишком близко, и нос щекочет аромат выветрившегося свежего парфюма, чего-то терпкого и горяче-солёного, как топлёная карамель. И металла. Очевидно, он был не в вишнёвом кули. Голубичный чизкейк становится его ответом. Когда Чимин съедает половину бесподобно нежного сырного куска с фиолетовой прослойкой и небольшой голубикой сверху, он, протянув ладошку альфе, имени которого всё ещё не знает, смотрит исподлобья глазами, полными чувств человека, которому нечего терять, кроме собственной жизни, и почти робко предлагает… — Себя? Дон ещё никогда не соглашался так быстро. Чимина запирают в большой светлой комнате с такими же большими окнами, пропускающими розовеющий свет неба и опускающегося к горизонту нежно-персикового солнца. От этого света вся изящная белизна стен, мебели и пола блестит розовым золотом, сладким розовым вином, и Чимин чувствует себя марципановой феей в огромном замке из розового стеклянного сиропа. Ведь в сравнении с его прошлым домом, эта комната — действительно целый дворец. Ведь в сравнении с прошлой жизнью, эта — сказочное приключение.

***

Утром Чимин сбегает к морю. Он увидел синюю лоснящуюся гладь из окна своей комнаты. Всё в том же платье, заспанный и растрёпанный, он с писком мчится босыми ногами от охранников по скользкой плитке с золотыми рисунками на ней, по гладким камням сада, траве, а после и по узкой пыльной тропинке, ведущей к одинокому пляжу. Чистый, небольшой, похожий на островок белоснежного песка, омываемый голубыми волнами. С громким счастливым визгом омега бежит навстречу средиземноморской глади, с крупными брызгами и всплесками воды вбегает в холодные объятья и прячется в свежих волнах, пока наверху склона охранники связываются с кем-то по наушнику и переговариваются между собой. Рыжущие волосы в воде темнеют, старое платье прилипает к загорелому юному телу, шлёпки валяются перевёрнутые на песке. А Чимин ложится на спину и, тяжело дыша, подставляет мокрое лицо под утренние лучи солнца. Вода ещё прохладная, кожа покрывается мурашками, но сейчас ничего не имеет значения. Чимин приоткрывает один глаз, лимонный солнечный свет слепит, но там, на вершине склона, он видит знакомый белоснежный костюм и огненные волосы. Видит своего Дона, который, спрятав руки в карманах очередных лёгких брюк, наблюдает за ним. — Дон! — кричит. И видит, как альфа вскидывает рыжую бровь и улыбается. — А как тебя зовут? И громко смеётся, перекатываемый солёными волнами. Рыжие волосы потемневшим пламенем разошлись по воде, старое платье прилипло к телу, и Чимин отчего-то чувствует себя таким счастливым, когда по губам читает чужое имя. Юнги. — Юнги, — повторяет сам себе. На склоне сердце Дона не выдерживает и вновь пропускает удар. Он видит мокрое просвечивающееся нежное тело — молодое, округлившееся, тонкое, — языки не тухнущего даже под водой огня чужих волос, широкую улыбку и заряжает пистолет, не готовый делиться этим видом с грязными псами. — Все ушли, — цедит рядовым, потревожившим его звонком о сбежавшем мальчике. О том, что «к морю», добавили лишь потом, а Юнги за эти мгновения хотел всю Сицилию вверх дном перевернуть. Крутой склон ведёт к морю небольшой дорожкой. Дон уже думает о том, чтобы проложить здесь ступени для Чимина, когда спускается вниз, к плескающемуся омеге. Погода сегодня хорошая, небо почти безоблачное, ярко-голубое, воздух только нагревается и после прохладной ночи пахнет холодной солью с моря, ранними лучами солнца, пылью и виноградом. Территория владений Дона огромная, на ней распростёрлись гектары виноградников, небольшая винодельня с подземным погребом, апельсиновая роща, шикарный сад у особняка с фонтаном, прудом, несколькими беседками и тиграми с изумрудными глазами. И этот пляж тоже его. Все просторы от горизонта к горизонту — Дона. А теперь и не только. — Юнги! — Чимин машет рукой, и волна сбивает его с ног. С громким смехом омега падает, а Юнги усмехается, складывая руки на груди. — Аккуратнее будь, — смотрит, как мальчишка пытается обуздать море тонкими загорелыми ногами. — Всё под контролем, — пыхтит, пробирается к берегу. Чимин выходит к нему со счастливой солнечной улыбкой, путаясь стройными загорелыми ногами в пенящихся кудрявых волнах. Мокрый до нитки, почти обнажённый из-за этого тонкого старого платьишка, которое просвечивает и не скрывает ни единого сантиметра кукольного тела, и довольный, будто не в море искупался, а вновь пирожных своих объелся. — Я хочу кушать, — и смотрит, вздёрнув маленькое лицо и жмурясь от солнца. — Кушать хочешь, — улыбается. В углах глаз показываются мелкие морщины. Что-то тёплое сокрушает сердце Дона, когда он смотрит сверху вниз на хрупкое создание и видит, как то кивает. Забитые пальцы зачёсывают мокрую потемневшую прядь за омежье ухо, и Чимин тут же очаровательно поджимает губы и смотрит из-под ресниц, сжимая полы мокрого платья в кулачках. Доверчивый, славный. Юнги снимает с себя рубашку, оставаясь без верха, и надевает на мальчишку, прикрывая то, что теперь принадлежит только ему. — А что будет? — Чимин быстренько заскакивает в шлёпки и скачет за Доном. Маленький нос невзначай вдыхает чужой аромат с воротника, пропитанный чистотой, парфюмом и чем-то ещё, принадлежащим взрослому телу, и омега прикусывает губу, почувствовав тепло, обдавшее лобок. — Что захочешь. — Ура, — тихонько пищит. — Хочу шоколадный торт и мясо. Много-много мяса. Дон усмехается через плечо. На его широкой сильной спине много надписей и огромный рисунок японских рыб (Чимин видел таких в мелком японском магазинчике, где брал рис). А ещё толстый белый шрам, рассекающий спину наискось, будто кто-то пытался разрубить катаной. Маленькие пальцы аккуратно касаются тонкой кожи, поглаживая. У Дона бегут по затылку мурашки. — Сильно больно было? Юнги усмехается уголком губ. Его рыжие, с благородной проседью волосы треплет средиземноморский ветер. Литые мышцы туго ходят под светлой кожей, которой, кажется, плевать на солнце. Большой тигр. Даже его движения по-кошачьи неспешные, гордые, мощные, обтекаемые. — Нет. — Врешь, — сощуривается. — Я никогда не вру, фейгеле, запомни. — Но невозможно, чтобы больно не было! — стоит на своём омега и выравнивается с Доном, а после и вовсе обгоняет, смотря на него и шагая спиной вперед. — У меня когда здесь кровь, — ткнёт себе между ног, — мне больно. Хотя не резал никто. — Тебе больно там, потому что это твой нежный омежий организм. Альфам больно бывает редко. — Но… Дон щурит острые кошачьи глаза и спокойно улыбается: — Что? Маленький феникс пыхтит, сжимает платье, несогласный и готовый спорить и дальше, но в итоге сдувается, выдыхая пар от огня, начинавшего разгораться внутри. — Ничего, — и отворачивается, вновь равняясь с альфой. С рыжущих волос стекает влага, но Чимин удивительно быстро сохнет на солнце. Кукольное лицо хмурится, пока глаза буравят траву. — Любишь ты спорить, да, — лукаво косится на омегу. — Ну люблю, — капризно. Дон хрипло посмеивается и гладит мальчишку по голове. — Это хорошо. Спорь, будь капризным, фейгеле, не стесняйся. Любых эмоций не стесняйся, я все их уже заранее люблю. И не бойся меня. Никогда не бойся. Я человек нехороший, да, плохо делаю много другим, но ты не другие, — поглаживает пальцем тёплую загорелую щёчку внимательно смотрящего на него снизу вверх мальчика. Они замедляются, останавливаются у апельсиновой рощи, в насыщенно цитрусовом облаке. — Ты теперь мой, Чимин. Это твой дом, — обводит взглядом необъятные просторы от горизонта до горизонта, всю Мессину, Сицилию, всю Италию, ведь всё это — владения Дона, — и я в пепел превращу каждого, кто обидит тебя, маленькая Донна. Голова Чимина хочет спросить: «Но почему?». Хочет спросить, эти слова застряли в голове, прострелили разум, но рот молчит, а сердце спокойно стучит в груди, не чувствуя ни тревоги, ни страха. Душа ласковым теплом, большим светом греет грудь, и Чимин не чувствует своим существом ни единого возражения, ни единого подозрения, принимая своё новое положение как единственное верное, как правильность, как неизбежность, о которой никогда не подозревал, но которая должна была произойти в любом из развитий событий, в любой из вселенных. Где такой же огненно-рыжий Дон, как и он, полностью принадлежит ему. — А я не чувствую, что ты чужой, — делится Чимин. — Ты как будто всегда был. Я вроде бы здесь, — кивает на большой сад, огромный особняк и все владения Дона от горизонта до горизонта, — никогда не был, а всё равно будто бы знаю каждую комнату и дверь твоего дома, каждую статую знаю. Даже фонтан и всех твоих тигров знаю, — жмёт плечами. — Здесь не страшно, здесь… привычно. Может быть, я тут когда-то жил? Они неторопливо идут дальше, выходят на вымощенную гладким камнем дорожку среди невысоких апельсиновых деревьев, и Чимин берёт альфу под руку, опуская мокрую голову на горячее забитое предплечье. — Если бы ты здесь когда-то жил, я бы никогда тебя не отпустил, — аккуратно целует омежий висок. Чимин мягко улыбается, смотря под ноги, на большие красные цветки на шлёпках. Все его чувства похожи на штиль, на тёплый ясный день, на спокойствие, умиротворение. Будто ничего вокруг, кроме Дона, не имеет значения. Даже время. Из дальнего окна особняка, на втором этаже, за всем неотрывно следили острые драконьи глаза.

***

Время тянется медленно и красиво, как карамель в любимом чиминовом печенье, будто сама жизнь даёт им насладиться друг другом от заката до рассвета. Даёт больше времени рыжему мальчику сбегать к морю и прятаться там от Дона и его людей. В новом купальнике валяться под солнцем, на тёплом песке и ворочаться в нём, забивать кудри мелкими песчинками, чтобы Дон после их вымывал. Юнги часто наблюдает за ним из своего кабинета на втором этаже, задумчиво скользит по загорелым изгибам, посмеивается над строящим маленькие песчаные замки диким цветком, спускается, чтобы понаблюдать за тем, как тот плюхается и зовёт к себе. Он как-то нырял вместе с ним, катал на спине. В тот день Чимин смеялся громче, чем когда-либо, и хватался за широкие плечи. Больше времени на разговоры рано утром, когда солнце только-только взошло, они сидят вместе на балконе, на плетёных стульях, за плетёным столом, и Чимин в полудрёме на чужих крепких бёдрах лежит на горячей груди, пока Дон что-то рассказывает хриплым голосом, выпивая из своего медного бокала, украшенного драгоценными зелёными и красными камнями. Иногда рыжущее солнце тревожно вздрагивает и резко раскрывает глаза, но когда понимает, что и Дон, и тихое тигриное урчание на ухо, и ласковые поглаживания по голове — не сон, засыпает обратно. Юнги в такие моменты целует загорелый лоб и шепчет, что всё хорошо и он никогда его не бросит. Крохотный уголёк сразу же успокаивается и вновь начинает гореть ярче солнца, а Дон обнимает и сгорает заживо с ним. Чимину до сих пор очень страшно, что однажды его Дона не будет рядом. Он не хочет быть один. Снова. Это очень страшно. Позволяет маленькой Донне чаще обижаться, когда Дона подолгу нет дома, когда он на делах, когда оставляет одного в большом особняке, а после возвращается со своим кортежем поздно ночью, весь в чужой крови, пахнущий порохом и какими-то омегами. Чимин в первый раз, как это произошло, в агонии превратил в ошмётки всю свою комнату, все подарки и платья и сбежал, не дождавшись утра и объяснений, ведь нежное омежье нутро ему сказало, что альфа их предал. Юнги сам сказал, что альфам больно не бывает, но в тот день едва не рехнулся. Вся Мессина была заполнена военными. В тот день Дон напомнил всем о своём влиянии, и никто не смог ему перечить. Чимина нашли на пляже, в небольшом прибрежном кафе, где тот угрюмо жевал коричную булку и хмурил рыжие брови. Мокрый, только вышедший из воды, залитый закатным красно-персиковым светом. — В городе что-то неясное, ищут кого-то, — говорит бармен, натирая стакан. В кафе никого, кроме него, не было, и за это время незнакомый альфа узнал его непростую историю. Только в рассказе Юнги превратился во владельца кондитерской, а не Дона. Чимин перестаёт жевать и поднимает на него воспалённые от слёз глаза. — Дашь спрятаться у тебя за стойкой? Спрятаться за стойкой Чимин не успел. Зато разбил в истерике несколько стаканов, визжал и, когда рядовые пытались аккуратно его вынести, пообещал, что ещё вернётся и принесёт новые. Бармен лишь растерянно кивнул. Дома его ждал изведённый, осунувшийся тигр, который, если бы его не нашли в течение ещё одного дня, готов был лично каждый дом, кондитерскую и магазин проверить. Лишь бы найти и увидеть ещё хоть раз рыжущие непослушные кудри, медную кожу, въедливые шоколадные глаза, большие губы, крохотный нос. — Мальчишку нашли, — сдержанно оповещает Намджун. Нечитаемые драконьи глаза его бесчувственно стекленеют. Юнги, Дон Сицилийской мафии, самой влиятельной семьи во всей Италии, крёстный отец, впервые стоял на коленях. Упал сразу же, как рыжий мальчик раздражённо вошёл в гостиную и остановился в пяти метрах — злой, тяжело дышащий, весь мокрый. В своём старом платье и шлёпках, как в первый день их встречи. — Ты был с другими омегами! Ты трогал их! — О, нет-нет-нет, фейгеле, — взмаливается, большой, сильный, весь в золоте и татуировках, — я их просто убил. Я касался лишь тебя перед уездом и рукояти Магнума. — Кто такой Магнум! — ревёт на весь особняк ревниво и сжимает кулачки, топая ногами. Огненные кудри падают на злое кукольное лицо. Огромный седой тигр поджимает уши, медленно вытягивает серебряный ствол и кидает его на пол. — Так и говори, что это пистолет, sciocco! — рычит злее прежнего, скалит маленькие клыки и подходит вплотную, смотря сверху вниз. — Perché dovrei preoccuparmi per te e provare tutti questi strani sentimenti? Non sono abbastanza bravo? Non sono abbastanza bravo per te? Тараторит, пышет праведным гневом, яростью, огнём. Вот-вот — и кудри рыжие языками пламени задрожат. О, Юнги никогда не встречал никого более непримиримого и неуступчивого, чем Чимин, но это того стоило, ведь в тот день их губы впервые сомкнулись в чём-то необузданном, абсолютно диком, грязном, соревнующемся. Чимин целоваться не умеет, но заставил Дона своим агрессивным неумением и злостью, с которой пытался повторять и вгрызался в умелый рот, потерять почву под ногами. — И как после этого ты мне предлагаешь о других думать? — хрипит опухшими зацелованными губами в распаренное медное плечо, прижимая спрятанное под горячей водой и перламутровой пеной маленькое тело к своей груди. И трётся носом о тонкую шею, подставляющуюся почти снисходительно. Чимин обидчивый. Они любят купаться вместе. Просто купаться, но теперь ещё и целовать друг друга. — Никак не предлагаю, — обнимает сильные, все татуированные руки и прижимает к себе, — ты мой. — Только твой, Донна, только твой, — самозабвенно расцеловывает хрупкие плечи. — Никогда меня не бросай. Маленькое рыжее солнце, горящее ярче самих звезд, роняет соль крупных слёз прямо в воду, полную розовых лепестков и пены, беззвучно плачет. Шоколадные плечи дрожали, мелко волнуя воду и совсем не мелко — альфью душу. В тот день Дон не только впервые стоял на коленях, а и просил о пощаде, прощении. Трескаясь самой дорогой фарфоровой вазой в мире перед маленькой побитой глиняной чашкой. Каждый день был похож на медленно тянущуюся карамель, стекающую с губ Чимина, завтракающего со своим Доном на балконе его комнаты. Их чувства нельзя было обозвать простым «любовь» — это что-то больше. Будто знаешь его всю жизнь, будто дышишь в такт с ним, будто одно сердце на двоих. Будто он — это ты. Будто знаешь его мысли, будто Вселенная создала твоего близнеца, которому никогда не будешь завидовать, никогда не будешь ненавидеть, никогда не обидишь, которого любишь безвозмездно, абсолютно, неописуемо, бесконечно. В котором собран весь смысл, который и есть «смысл». Который космос и хаос. Который… — Юнги. Глаза Чимина влюблённо блестят, когда Дон отрывается от бумаг и поправляет изящные золотые очки на переносице. Альфа мычит и сразу же, не задумываясь, берёт маленькую ладонь и целует пальчики. — Что такое, фейгеле? Чего хочет твоя душа? Омега мотает головой. Пышные рыжие кудри забавно подпрыгивают, Юнги не может сдержать улыбки. На взрослом мужском лице проседают мелкие морщины. — Ничего? — у любимого альфы самая милая десневая улыбка. Когда он улыбается, похож на тигрёнка, а не тигра. — Да, — Чимин склоняет голову к плечу и дёргает ногами, сидя на его столе. Лисьи глаза Дона сощуриваются, и он наклоняется, целуя острые коленки. Золотой крест, свисающий с шеи, громко бьётся о дубовую столешницу. — Я тоже тебя люблю. Чимин смущённо поджал губы. Так прошёл почти месяц — двадцать восемь дней их короткой человеческой жизни. Ровно столько же дней подряд Намджун говорил ему, что это всё — плохая идея. — Ты не понимаешь, Юнги, — по имени, — какая это угроза всему, что мы сейчас имеем! Всей семье! Не сдерживает себя Ким после того, как увидел своего Дона на коленях. Это поразило его настолько сильно, что он понял одно: крах близок. Безумец, зародившийся в Доне, погубит всех ради мелкого омеги. — Он глупый ребёнок! Он не способен дать гарантий на то, что не сбежит снова и не подставит нас, обозлённый и несмышлёный! Его выловят на улицах Мессины и пошлют обратно с бомбой в очередной милой коробке, обвязанной бантом, а ты и не заподозришь ничего, потому что ты слеп, Юнги! Потому что ты..! Громкий выстрел отбивается от стен мощнейшим эхо. Намджун сцепляет зубы и падает на колени, хватаясь за плечо. Холодный пот тут же заливает тело, а виски больно пульсируют. — Пошёл вон, — Дон раздражённо трёт переносицу, прикрыв глаза, и сжимает в забитой чернилами ладони Магнум. — Вот об этом я… — Вон! И большой дракон в глазах преданного друга, защищавший до этого отчаяннее всех, затаил обиду.

***

— Нет, я умираю. Славный юный лебедёнок снова тонко крутится на голой ножке и картинно опадает на стог сена. Ладонь у лба, будто ему безумно плохо, большие губы поджаты, а брови сохмурены. Юнги усмехается и отпивает с медного бокала, украшенного красными и зелёными драгоценными камнями, вина. В нём отражается испепеляющее сицилийское солнце. Перстни на узловатых пальцах, выпачканных виноградным соком, царапают металл и цокают. Распахнутая белая льняная рубашка в ярких бордовых каплях, как и лёгкие льняные штаны, а рыжие волосы лоснятся в очередной небрежной укладке. Дон ему сказал, что он только с винодельни, но Чимин никогда не думал, что виноград пахнет кровью. — Умираешь из-за того, что я не хочу больше с тобой играть? — откусывает немного бри. В последнее время им полюбилось отдыхать среди винограда, а Чимину — игра в пейнтбол. Маленькая Донна любит носиться босиком по горячей земле и визжать, уворачиваясь от бордовой краски, пока Дон на него смотрит. Кажется, рядовым эта игра тоже по вкусу, хоть из настоящего оружия им стрелять нравится больше. Но здесь настоящего нельзя, здесь рыжий мелкий мальчишка — тигрица семьи, тигрица Дона. Чимин увидел виноградник на третий день своей жизни с Доном и сразу же влюбился, как влюбился в самого Дона. Залитый одновременно медью и золотом, сияющий чёрными гронами, длиной до самого горизонта и дальше. Просто удивительный. — Как много винограда, Юнги! Чимин держится за мраморные перила балкона на втором этаже и восхищённо ахает. — Это Пино-нуар. Хочешь попробовать? — большой тигр облокачивается бедром о стену и смотрит в спину. — Да! — подпрыгивает, хлопая в ладоши. — Хочу виноградный сок! Рыжущий мальчишка шлёпает босыми ногами к Дону и останавливается перед ним, предвкушённо блестя глазами, кусая губы и попрыгивая на месте. — Пошли, пошли туда! — и улыбается так чисто и ярко, что Юнги не представляет, как жил без него раньше. Розовое пышное платьице нежно стекает с бронзовых плеч, обнимает тонкую талию и грудь. Чимин в нём похож на сахарную принцессу. Или карамельную — из-за цвета волос и кожи, обласканной солнцем. — М-м, — капризно мычит и, прыгая, тянет руки вверх, — возьми меня. Тихий хриплый смех сотрясает широкую татуированную грудь. Дон зачёсывает такие же рыжие волосы с редкой сединой и подхватывает тоненького кукольного омегу на руки, удерживая одной. — Идём? — добро усмехается и зачёсывает чужие апельсиновые локоны за ушко. — Идём, — кивает, а сам тянет пальчик и обводит морщинки на бледном лисьем лице. И от маленьких ног, бегающих по горячей земле целыми днями, капризный Пино-нуар стал слаще. — Да! — вскакивает Чимин и дует губы, подтягивая своё белоснежное, выпачканное пылью и бордовом виноградным соком платье. — Пусть бегают за мной снова! — тычет пальцем в пьющих воду крепких вспотевших альф. Тонкие загорелые ножки складываются в позу лотоса прямо на большом колючем стоге. Непослушные густые рыжие кудри падают на прелестное лицо, но омега сдувает их и зачёсывает за уши, и срывает спело-пурпурную виноградину. Они почти родственники — оба рыжие, но Юнги проверил ещё в самый первый день, и маленькое солнце не его familiare. Слава богам. Непослушный, неусидчивый, солнцеподобный мальчик. Юнги обтирает пальцы от винограда шёлковым платком и комкает, откидывая на небольшой столик. Огромная, выбитая на сильной груди Богоматерь блестит от пота на жгучем солнце, и даже небольшой вынесенный навес не спасает. — Тебя ещё учить и учить себя вести. — Себя учи, — встаёт и скачет навстречу Дону, вскидывая платье и откидывая пламенные кудри назад. — А недавно плакал у моих ног, просил за все долги своего папаши, — хмыкает Мин, а сам бёдра разводит шире и позволяет на них вылезти, словно маленькому. — Не убивать просил. — Ты сказал, что голову мне прострелишь! — мостится на крепких бёдрах, подтягивая длинное платье. Горячий, нагретый солнцем, Чимин обжигает голую грудь, и Дон выдыхает, прижимая пышущий уголёк ближе. Губы касаются впитавшей жару дерзко-рыжей макушки. — Ну, сказал, — звучит почти покровительственно. — Но не прострелил бы, ты ведь знаешь. Горячие рыжие кудри бьют по лицу. Юнги посмеивается, убирая их, непослушных, за обласканное средиземноморским солнцем раскалённое плечико, и смазано целует выступающую косточку на нём. — Это я сейчас знаю, а тогда понятия не имел, что в твоей рыжей голове, — бубнит Чимин и цепляет чужой нагревшийся бокал, делая смелый глоток. Терпкая сладость обжигает и сводит горло, и мальчишка прокашливается под усмешку Мина, краснея скулами и мочками ушей. — Бе. Дон забирает бокал из проворных пальцев, полный смеха в янтарных непростых глазах, и отпивает с места прикосновения пухлых губ. — Рано тебе ещё, фейгеле, — и смотрит на своего личного крохотного феникса, дующего щёки и дёргающего тонкими маленькими ногами. — Ты только недавно возраста эфебия достиг, да? Чимин вертится со всей своей неугомонностью и простотой воспитания и щипает виноградину с большой гроны. Спелая, мягкая, она лопается и стекает бордовым соком по пальцам, бежит по запястью и медной ручке. Рыжекудрая фейгеле слизывает её, невзначай поднимая жалящий взгляд, и Юнги ошпаривает кипятком пах. — Не знаю, что это значит, Дон, — пожимает хрупкими плечами и хлопает ресницами, прижимаясь к крупному телу. — Восемнадцать тебе есть? — глаза усмехаются. — Ты хочешь забрать мой первый раз, не зная, совершеннолетний ли я? — ахает Чимин и стукает кулачком альфу по плечу, а потом стукает ещё раз, когда слышит негромкий лающий смех. — Плохой… плохой альфа! — думает, что ругает его так. Неподалёку, за холмом, шумят, пенятся и бьются о скалы бирюзовые буйные волны. Там есть спуск к одинокому чистому пляжу — Чимин всё разведал ещё в первый день, когда увидел в окне своей комнаты жирно блестящую на солнце лазурь. Воздух пахнет нагретой солью, сладостью Пино-нуар и Доном. Чимину нравится. — О, я очень плохой альфа, не спорю, — откидывается на спинку плетёного кресла, воруя виноградину из маленьких омежьих пальцев. Сильная рука притягивает недовольно пыхтящего мальчонку повыше, на свою липкую, забитую чернилами грудь, и Дон со вздохом утыкается в загорелую песочную щёку. Длинные, выпачканные соком пальцы ласкают тонкие золотые бедра, аккуратно, чтоб не сделать больно и не поцарапать перстнями. Настолько бережно к нему относится. — А ты очень плохой омега, раз со мной. — А я не с тобой, — хмурится и отворачивает голову. — Я сам по себе, ничейный я. Свободная птица. Хочу — вон там сейчас буду, — кивает за горизонт, где не кончается виноградник, — и ни на кого оглядываться не стану. В безоблачном голубом небе кричат чайки под шум прибоя вдалеке. Но понимающее хмыканье Дона звучит громче. Он допивает вино, отставляет нагретый медный бокал в сторону, позволяя не отходящему человеку наполнить его вновь, и подаёт знак, чтобы немедленно принесли шоколад. Чимин любит шоколад. Расстроенную фейгеле только он может успокоить и этот дурацкий шоколад. И почему не только он? Дон злится на шоколад — такой он собственник, — но никогда в этом не признается, потому что и сам понимает, как это бессмысленно. — Боишься, что снова бросят, как папашка твой? — режет без ножа. Маленькое хрупкое тело напрягается всё, Чимин поджимает пухлые губы и сжимает в кулачках платье. Юнги не перестаёт поглаживать острые коленки и целует своего феникса в лоб. Тот хмурит славное лицо сильнее и опускает глаза и плечи, чувствуя себя раскрытым, уязвимым, одиноким. — Хочешь, найду и убью его, м? Собственноручно разорву на части и удобрю им наш виноградник? Цепляет фиолетовыми пальцами маленькое лицо и смотреть не может на то, как маленький уголёк, горящий ярче солнца, лишь слабо тлеет. — Наш? — поднимает грустные глаза и смотрит до того пронзительно ими, какими-то удивительно шоколадными, что дух захватывает. Маленькая амазонка не прощает и умеет быть жестокой — Юнги очень любит в нём эти качества. — Конечно наш, — ласкает большим пальцем бархатную медную щёку Дон. — Только наш: твой и мой. Но твой больше, потому что среди нас двоих только ты фейгеле, только ты скачешь по гроздьям, щипаешь маленьким клювом и любишь его больше моего. Я же больше винограда люблю только тебя. А значит, как больше любящему, больше этот виноградник принадлежит тебе, Чимин. Чимин очаровательно краснеет щеками. Буйный румянец трогает уши, шею. Юнги прослеживает этот путь, ведь знает его досконально. Сначала уши, шея, потом ныряет за ворот платья и, о, если Чимин краснеет всем телом, он отыщет лучшего живописца из всех существующих и картину его обнажённого, залитого сладким багрянцем, будто сквозь шоколадный бисквит его тела впрыснули сок вишни, повесит у себя над кроватью. Нежный, юный и ласковый, лежащий на шёлке, солнцеликий, в обрамлении жгучих рыжих кудрей, раскрытый и смущённый, и такой безупречно красивый только для него одного. Мастер кисти отправится в тартар сразу после окончания работы, ведь только его глаза, глаза Дона, должны видеть скрытое под платьем. Мир потеряет одного гения, не догадываясь, что настоящая гениальность лежит обнажённая перед Доном в его особняке. — Может быть, я тоже люблю тебя больше виноградника, — тихо. Но Юнги слышит. — Что ты сказал? — впивается лисьими глазами в пылающего от смущения феникса. Сердце заходится под забитой кожей, будто впервые, будто снова пятнадцать, ладони взмокают, а в затылок ударяет импульс. — Ты слышал, — комкает платье и прячет глаза. Чимин никогда не говорил слов о любви и своей принадлежности ему. На стол медленно вынесли небольшой шоколадный фонтан, фрукты, круассаны и печенье. Всё как Чимин любит; что успокаивает его душу. — Сладости! Пухлые губы коротко целуют Дона, благодаря и избавляя себя от расспросов. Чимин упрямо пытается избавиться от смущения и хватает пухлый, набитый шоколадом круассан, жадно откусывая треть и пачкаясь в сладости. Маленькая амазонка, он всё ещё ест так, будто кто-то посмеет у него отобрать. Юнги вздыхает и прикрывает глаза, утыкаясь носом в горячую, пахнущую косметикой, которую фейгеле себе накупила с его карты, макушку. Его глаза так горели, когда они поехали за платьями, так пылали. Дон был счастлив вместе с ним, в десять раз больше, оценивая все славные наряды, усевшиеся на тонком теле. Безупречный в белом, пурпурном, розовом, жёлтом, оранжевом — во всех существующих цветах, фасонах. — Юнги. Чимин облизывает выпачканные в шоколаде губы и смотрит под ноги. Отчего-то его одолело странное чувство, которое прошило всё существо от макушки до пят. Омега прижимается к груди Дона и кусает круассан, чувствуя себя так, будто… знает всё. Будто знает всё, но не понимает что именно. Его заливает теплом расслабленности и изобилия, будто всё это время он бежал, бежал, жил жизнь и вот теперь у финишной черты. Так… странно. Будто больше ничего не имеет значения. Альфа низко мычит ему в шею. Это отвлекает. Омега выдыхает и складывает ступни на крепком бедре. — Я тебя люблю, — у Чимина за всю жизнь накопилось тысячи «я тебя люблю», которые ему было некому сказать. Он тихо жует круассан и ложится на стальную горячую грудь, вскидывая черные невинные глаза, которым только предстоит познакомиться с этим миром и увидеть так много, что он никогда бы и не подумал, что такое бывает. Маленькая темная ладошка находит большую, намного больше собственной, и доверчиво переплетает с ней пальцы. Отчего-то думает о детях. Неожиданно и резко. Они бы у них были самые рыжие малыши на всем свете. Рыжие и рыжие — все рыжие, абсолютно, ни одной головки другого цвета. Крохотные солнца, затмевающие чисто-золотое, громадное солнце на Сицилии. Дон мягко улыбается. На светлом лисьем лице отражается трепет и нежность, которые только остались в его темной душе. Которые ему наконец-то есть кому посвятить. — И я тебя люблю, моя драгоценность, — целует острые коленки, — мой смысл. — И хочу отдать тебе себя сегодня, — накрывает гладковыбритую щеку замершего альфы. Для Юнги взрывается на горизонте испепеляющее сицилийское солнце, океаны затапливают материки, вселенная вновь сужается в одну точку. Огромный тигр, прячущийся в бамбуке, застан врасплох маленькой рыжей амазонкой с копьем в маленьком кулачке, которое обязательно пробьет ему сердце. — Чимин… — Я готов, — поворачивает голову и касается губами высокой скулы. Фиолетовые пальцы Дона, все в рисунках, которые Чимину никогда не рассмотреть полностью, цепляют острый подбородок. Мудрые черные глаза смотрят долго, выискивают тень сомнения, страха и глупых мыслей, затуманивших юный рассудок и сподвигших поступить не по собственной воле, но в обжигающе-горьком взгляде напротив лишь мягкие волны средиземноморского моря, пламя привязанности и чистой непорочной первой влюбленности, и горячий шоколад. Юнги прикрывает глаза и благодарит всех богов за то, что его омега ему доверилась. Такой отважный и сильный мальчик, самый смелый тигренок на свете. — Хорошо. Твоё желание — закон. И целует. Сжимает тонкое тело, прижавшееся ближе, и целует. Чувствует маленькие пальцы на плечах, скользящие к шее, пробирающие кожу мелким током, вплетающиеся в рыжий загривок, и целует. Меж рыжих бровей западает складка от того, насколько сильно Дон порабощен, насколько сильно истлевает, держа маленькое солнце настолько близко к незащищенной душе. Юнги рвано вздыхает и прикрывает глаза. — Спасибо, — бережно поднимает маленькие пухлые пальчики, выпачканные в шоколаде, и целует каждый. О, обязательно пробьет.

***

Дон большим взрослым тигром медленно заходит в их общую комнату — светлую, большую, с вечно открытым балконом, через который врывается солёный теплый воздух и вздымает тонкие занавески. Их Чимин приказал повесить, ведь так ему не страшно, что ночью его кто-то украдёт из рук альфы и заберёт обратно, в старый жёлтый дом на отшибе Мессины, где больше не будет бескрайних виноградников, блестящих одновременно медью и золотом, сладостей каждый день, личного моря. Где больше не будет его Юнги. Крошка ещё не до конца понимает, что Дон не шутит, когда говорит, что уничтожит любого, кто посмеет его коснуться. — Ты пришёл. У Дона отбирает дар речи, когда на общей кровати он видит своего ангела, вылитого из молочного шоколада, полностью обнажённым. Крошка сидит на кровати, среди вороха легких покрывал, обдуваемый тёплым ветром и надкусывающий большую налитую клубнику в шоколаде. Рыжие кудри спадают с плеч, но длины не хватает, чтобы скрыть маленькую юную грудь, поэтому та открыта и отливает матовым блеском. Аккуратные персиковые соски, скромная округлая форма. Юнги знает их: рыжий мальчик без стеснения сбросил перед ним платье, когда однажды ворвался в комнату и сказал, что отныне хочет быть всегда вместе. Тоненький, непослушный, смелый тигрёнок. Они тогда впервые вместе приняли ванную, и Чимин сладко заснул на его груди, окутанный плотным паром, ароматным перламутром пены и низким голосом, отбивающимся от мраморных стен. Чимин сладко улыбается и облизывает губы, жадно доедает, пуская сок по подбородку, и откидывает хвостик обратно на тарелку. Красная капля стекает меж маленьких грудей и стремится к пупку, но мальчик перехватывает её и слизывает с пальца. — Тебя не было так долго, — ёрзает на кровати, жалуется, — и я захотел вкусненького. — Прости, драгоценность, — Дон неторопливо подходит ближе — слабо завязанный на талии халат открывает сильную грудь, а рыжие волосы уже успели высохнуть. Широкая ладонь накрывает медную щёчку ластящегося мальчика, и он наклоняется, затягивая в ласковый успокаивающий поцелуй. Большой палец поглаживает тёплую скулу. Получать такой огромный неоценимый подарок, забирать первый раз любимого омеги, быть у него первым во всём, показывать юному телу всё то, чего оно ещё не знало и не чувствовало, — большая честь. Особенно когда Чимин тянется, становится на колени и обнимает шею, хмурит рыжие брови, и Дон чувствует дрожь в его теле. — Моя красота. Янтарные лисьи глаза жадно вбирают вид разомлевшего розового лица, стеклянных прикрытых глаз, зацелованных пухлых губ. Спускаются ниже, к тонким плечам, острым ключицам, маленькой светлой груди и тонкому полупрозрачному следу от сока клубники меж ними. Медному животику, коротким рыжим волосам на лобке. Юнги рвано выдыхает. — Хочешь клубнику? — зацелованный рыжий мальчик склоняет голову к плечику и, ласковый, трётся о него щёчкой, залитый персиковым светом из панорамных окон. Крохотные пальчики на ногах поджимаются — это не ускользает от Дона. — Поделишься? — голос альфы проседает. Юнги медленно, словно большой тигр, залазит на кровать. Верх халата спадает, оголяя широкую спину с туго перекатывающимися мышцами, израненную и забитую красными рыбами. Он садится рядом, облокачиваясь о шикарное резное изголовье. Обнажённый Чимин тут же вылазит на него верхом и усаживается на тонкой материи халата. — Да, — смущённо сопит, ёрзая голой попой на очевидном альфьем напряжении. Дон сдержанно поглаживает маленькие стопы, расслабляя поджавшиеся пальчики, и мягко улыбается. Отважный тигрёнок, такой смелый и славный. — Давай. Чимин кивает и, застенчиво поджав губы, вновь ёрзает и пытается усесться поудобнее, пока берёт с тарелки большую, залитую шоколадом клубнику. Он видел Юнги без одежды, они трогали друг друга, когда мыли, Юнги целовал его, но никогда не спускался ниже плеч. Поэтому сейчас Чимин не переживает так сильно, как мог бы. Но всё равно… — Я немного стесняюсь, — признаётся, кусая клубнику и пачкаясь в шоколаде. Остальное отдаёт Дону и целует его, растерянно урча. Жмётся маленькой грудью к чужой крепкой, даёт обнять себя и прячется в надёжных руках от всех своих терзаний. — Вижу, — прижимает к себе, даёт лечь на плечо и гладит рыжую головку. Юнги мягко улыбается, смотря на поджавшего руки мальчика. — И это нормально, фейгеле. В первый раз всё страшно, мне брать пистолет тоже страшно было в пятнадцать, — хрипло посмеивается, спускаясь на бархатную спинку, и чувствует омежью улыбку, — только это секрет, только ты об этом знаешь. Но рядом со мной был отец, который успокоил и в котором я был уверен. А рядом с тобой я, драгоценность, и я тоже всегда тебя успокою и поддержу, никогда одного не оставлю. Ты только глазки на меня поднимай, смотри как-то по-особенному, а лучше говори, чтобы я точно понял. Целует тёплый лоб и гладит рыжие кудри. — Хорошо? — Хорошо. Чимин кивает и аккуратно поднимается обратно. И смотрит исподлобья с маленькой улыбкой, вынуждая сердце Дона пропустить удар. Тот улыбается в ответ восхищённо и зачёсывает большой лапой рыжий локон за ушко. — Какой ты у меня красивый. Медное тельце сладко всё краснеет, а рыженький мальчик склоняет голову к плечу и хлопает ресничками, довольный. — Правда? — хихикает. И складывает ручки. — Да, — Юнги никогда не врёт. Чимин солнечно улыбается, ослепляя, и наклоняется, целуя. Сладко, как умеет только он, неторопливо и чувственно. Поглаживает широкие альфьи плечи и позволяет большим ладоням накрыть собственные бёдра, покрываясь мурашками. Аккуратно изучает своего первого альфу: плечи, шея, мускулистая спина, толстый шрам на ней, грудь. Всё мнет, сминает, чувствует каждый сантиметр забитой татуировками кожи. Смелеет, ведь знает, что Юнги никогда не заставит чувствовать себя неудобно, никогда не заставит чувствовать стыд за свои поступки. Забитые руки неторопливо поглаживают тоненькие бёдра, Дон внимательно следит за реакцией его тела и прекратит сразу же, как только почует неладное. Чимин весь крошечный, худой, скромный в формах, хоть за месяц и немного наел себе животик и щёчки. С ним нужно быть предельно осторожным. Чимин открывается и тяжело дышит в припухшие губы. И улыбается. — Мне нравится твоё тело, — честно признается и обводит пухлыми пальчиками крепкий торс. — Мне твоё тоже, — широкие ладони поднимаются к косточкам таза и поглаживают большими пальцами. Дон успокаивающе улыбается в ответ, показывая мелкие морщинки в углах острых лисьих глаз. — Ты можешь потрогать его, — и снова смотрит исподлобья, сверкая чёрными жгучими глазами. Маленькие ладони накрывают чужие большие и поднимают, укладывая на аккуратную припухшую грудь. Юнги стискивает челюсти, но не может сдержать свой член, и тот дергается, прижатый нежными ягодицами. — Это значит, что тебе нравится? — смущённо. — Да. Забитые чернилами пальцы бережно сжимают небольшие упругие холмики. Чимин тут же красиво прогибается навстречу и прикусывает нижнюю губу. Подставляется, маленький, хвастается грудками перед своим альфой. Дон одобрительно рокочет. — Очень красиво, — придерживает их снизу и трепетно расцеловывает, обласкивая ртом больше всего персиковые соски. Рыжие брови Дона заламываются от той ласки, которая рвёт ему грудь, и он обхватывает тонкую талию. — Очень-очень? — заигрывает и старательно прогибается в пояснице, подсовывая альфе своё тельце. — Очень-очень, — повторяет, вскидывая темнеющие янтарные глаза, а сам языком подцепляет небольшой сосок и вбирает в рот, посасывая. В рыжих неуложенных волосах, под нежным персиковым светом, отбивающимся от белоснежных стен, полов, потолка, хрустальной люстры, всё больше проглядывает седина, намекая о том, какая непростая у Дона жизнь. Чимина всего пробивает током, но он всё равно поджимает губы и склоняется над льющей серебром макушкой и трепетно целует, поглаживая бледные щёки. Расцеловывает с прикрытыми глазами и тихо шепчет, что он тоже самый красивый для него, самый лучший. Так невинно и чисто, с абсолютным доверием, на которое способен только ещё не познавший от альфы разочарования, искренне, впервые влюблённый омега. Большой взрослый тигр отзывается раскатистым переливчатым урчанием, поражённый и тронутый до глубины души. — Спасибо, моя любовь, — поднимает и целует крошечные шоколадные ладошки, — спасибо. И снова этот рыжий мальчишка улыбается так, что Дон забывает обо всём на свете. Что всё становится абсолютно неважным, кроме него. — Сними халат, — настойчиво просит и тянет за пояс. Юнги, не снимая с себя Чимина, распахивает мягкую ткань и, приподнявшись, стягивает с себя полностью, откидывая в сторону. Теперь они оба обнажены, оба кожа к коже, оба чувствуют друг друга полностью. Не то чтобы это был первый раз, но сейчас эмоции совершенно другие, ситуация другая. Большие чёрные глаза маленького феникса расширяются, когда он беззастенчиво заглядывает Дону между ног и тычет пальцем: — Должно быть таким большим? — удивлённо хлопает ресницами. Юнги заливается хриплым смехом и поглаживает маленькие мягкие ягодицы. — Нет, это только тебе повезло, — целует растерянного мальчика в щёку. Рыжий цветок смотрит исподлобья неуверенно: — А поместится? Седой тигр улыбается лукавыми янтарными глазами и поглаживает большим пальцем маленький животик. — Поместится. Чимин выдыхает, узкие плечи опускаются. — Ну раз ты говоришь, — и улыбается, склоняя голову к плечу и позволяя дерзким огненным кудрям перекатиться на одну сторону, подобно жидкому огню. Дон притягивает его к себе и целует, не выдерживая того, насколько омега сладкий. Тёплый воздух их спальни пахнет сладостью Пино-нуар, солью средиземноморского моря и нарастающим желанием маленькой Донны, у которой всякий раз скапливается между ног тепло от их поцелуев. Не отрываясь от губ альфы, Чимин слезает с него, тянет за собой и ложится спиной в ворох мягких подушек, тихо всхлипывая от того, как напряжённая спина приятно утонула в мягчайших, сбитых комом одеял. — Что такое, моя красота, — нависает сверху Юнги, — спинка? Маленький кивок, и Дон тут же просовывает ладони под омежью поясницу и разминает затекшие мышцы, проминает перенапряжённое место и накрывает губами медный животик. Рыженький мальчик тут же заливается мяукающими стонами и извивается, сводит рыжие брови, кусает губы. Пухлые пальцы впиваются в рыжие волосы, отливающие сединой, сжимают в кулачках, и Юнги негромко посмеивается. Для того, чтобы его Донне стало легче, он тратит блаженные минуты, укладывая его на живот и разминая шею, плечи, бочка. Даже если боль была не столько значительной, удовлетворённое урчание и тихие постанывания маленькой тигрицы того стоили. — Легче? — покрывает поцелуями грудь и поглаживает талию. Разомлевший Чимин кивает, поглаживая альфу по голове. — Спасибо, Юнги, — играется с рыжими седыми волосами, почёсывает и слышит громкое кошачье урчание. — Мне правда легче. Дон терпеливо расцеловывает ласковое тело, помогает крошке понять, где нравится больше. Шея, ключицы, плечи, тонкие руки, ладошки, обратно, выше, к груди с очаровательными напряжёнными сосками. У Чимина сбивается дыхание, когда язык накрывает их, сжимаются кулачки и сладкий вишнёвый сок проступает сквозь шоколадный бисквит скромных форм, он теплеет. Юнги вскидывает потемневшие тигриные глаза и наблюдает за дымящимся от возбуждения взглядом, сведёнными рыжими бровями, румяными мягкими щеками, искусанными зацелованными губами. Маленькая Донна впервые чувствует внимание альфы. Тёплые губы спускаются ниже. Юнги расцеловывает солнечное сплетение, опускается к выступающим ребрам, Чимин тут же громко вбирает воздух в лёгкие и выгибается навстречу, покрываясь мурашками. Тонкая загорелая кожа натягивается, Дон может пересчитать каждую косточку, провести пальцами, как по клавишам рояля. — Щекотно, — тихонько хихикает, когда чужой нос обводит рёбра, и поджимает пальчики на ногах. Юнги усмехается и отрывается, прикусывая правую грудку. Большой тигр спускается ниже по кровати, останавливается у подрагивающего животика и смотрит ниже, на скрытое ласковое омежье место с такими же огненно-рыжими волосами, и прикусывает внутреннюю сторону щеки, чувствуя, как набежала слюна. Это место было неприкосновенно, даже когда они купались и Чимин просил вымыть его, лениво сопя на его груди после того, как объестся за ужином. Крупная ладонь сжимает напряжённый член и пару раз проходится по длине, отчего Дон шикает, дёргая головой. — Тебе трудно? — загорелая ладошка зачесывает блестящие серебром рыжие волосы, открывая бледный лоб с залёгшей складкой меж рыжих бровей. — Нет, моя красота, всё в порядке, — ловит клыками пухлые пальчики и целует каждый. Маленький рыжущий феникс заливисто хихикает, но тут же его лицо разглаживается и отражает эмоцию полной уверенности и позволения. Чимин улыбается, прикусывает нижнюю губу и, ярко зардев щеками, укладывается поудобнее. Аккуратные ступни становятся на постель, пальчики поджимаются, Дон большим котом приподнимается, и мышцы его туго перекатываются под татуированной кожей. — Вот. Длинные загорелые ноги раскрываются перед глазами альфы, и Чимин красуется во всём своём нежном юном свете. Гладкий, бархатный, маленький. У Дона спирает дыхание. Он на мгновение застывает, впиваясь взглядом в бархатные складки, поблёскивающие от сладкой смазки. Внизу Чимин чуть светлее, ведь это место всегда было скрыто плавками либо бельем. Очаровательные отпечатки купальника в виде небольших треугольников на груди и здесь, внизу, в самом ласковом месте его тела, выглядят как грех, как то, за что он голыми руками разорвёт рёбра, диким животным выгрызет сердце и сожрёт глаза, видевшие то, что позволено лишь ему. Хрупкий, вылитый из молочного шоколада, знойный. — Готовился для меня, — утверждает, едва в состоянии связно разговаривать, едва в сознании. — Да, но не стал убирать их здесь, — водит пальчиками по такому же рыжему дерзкому островку волос на лобке, — мне нравятся, такие мягкие. Потрогай. И Юнги трогает. Сразу носом, зарываясь в шелковую мягкость рыжих подстриженных волосков и глубоко вдыхая чистый аромат. — Очаровательно, — рокочет, опаляя дыханием нежную выбритую кожу. — Мне нравится тоже, — хвалит, вызывая румянец по всему телу. Альфа прижимается губами к лобку, вскидывая взгляд. Задерживается так какое-то время, наблюдая за реакцией. Чимин ёрзает на постели, облизывает пересохшие губы и смотрит в ответ, а после сладко краснеет, когда его киска с очередным судорожным сжатием тихо чавкает прямо перед носом Дона, выпуская жирную полупрозрачную каплю. Пухлый пальчик аккуратно опускается, собирает её и тычет альфе. Лисьи глаза жадно за этим наблюдают. — Съешь, чтобы я не стеснялся, — бубнит. Тихий хриплый смех сотрясает широкую забитую грудь. У Дона проступают маленькие морщинки и снова показываются десны, когда он вот так широко улыбается. — Не смейся, — хмурит рыжие брови. — Прости, мой хороший, — опускается мягкими поцелуями на внутреннюю часть бёдер, подбираясь ближе к светлым аккуратным губкам, пульсирующим от желания. — Конечно я съем, — усмехается по-доброму. И обхватывает ртом блестящий от смазки палец, впервые пробуя своего омегу. Почти безвкусно, но с каким-то особенным послевкусием, которое застревает на языке и напоминает о себе чем-то нежно-пряным. Дон проглатывает почти алчно, ощущая на корне особый вкус, и бросается к девственной дырочке, раздвигая тонкие бёдра. Рыжая макушка прячется между ними, Чимин тихо пищит от неожиданности и хватается за полуседые пряди, пока альфа глубоко внюхивается в никем не тронутое место. Крошечная киска снова чавкает, на этот раз громче, и мальчишка зажимает бёдрами его голову, пытаясь спрятаться. — Нет, — рокочет Дон, вскидывая тёмные глаза и заставляя его всхлипнуть, — не закрывай. Широкий кошачий язык медленно скользит по всей ласковой длине аккуратных губок, прятавшихся всё время от него под милым омежьим бельём и платьями. Юнги не сводит глаз с вмиг задрожавшего Чимина и удовлетворённо урчит, когда видит, как тот добровольно разводит бёдра шире и вскидывает таз. — Вот так вот, — оглаживает широкими татуированными ладонями тонкое тельце, — выгибайся, кошка, правильно. Не стесняйся, я здесь только для тебя, только с тобой, — поднимается, громко целует каждую грудь и, коротко поцеловав пухлые губы, опускается обратно, — я тебе больно никогда в жизни не сделаю. И вновь ныряет большим котом к слипшимся лепесткам, накрывает ртом и обсасывает каждый. Слышит, как Чимин сверху выдыхает, отпуская себя, и опускает ладошку на его голову, поглаживая. — Хорошо, Дон, — такое сладкое, что у Юнги на мгновение челюсти сводит. Умелый язык слизывает всю смазку, вычищает киску со всех сторон, закидывая длинные ножки себе на плечи. Отвлекается, чтобы с урчанием и тихой благодарностью поцеловать острые коленки, и возвращается обратно. Татуированные пальцы раздвигают внешние губки, открывают сладкую сердцевину, пульсирующую, с сокращающейся девственный дырочкой, которую предстоит хорошенько подготовить, и Дон алчно вгрызается в неё. Губы громко всасывают всю смазку, вытекающую наружу — Юнги буквально пьёт из своей маленькой рыжей амазонки, заставляя ту пищать и хныкать, ёрзая по кровати. Жирные капли стекают по языку к горлу, альфа увлекается, лакает и весь подбирается, подтягивая крошку поближе. Нос ткнётся в чувствительную бусину клитора. — Юнги-и, — пальчики на ногах поджимаются, кулачок сжимает рыжие чуть влажные волосы на его макушке. Чимину очень щекотно внизу, но это по-другому, это очень горячо и дразняще щекотно. Так, будто с каждым движением рта к лобку подкатывают крупные извилистые волны и хотят высвободиться. От этого чувства подрагивают икры и сводит живот. — Юнги, ах, это очень, — изгибается, вскидывает таз и закатывает глаза, — очень… очень… Загорелая под сицилийским солнцем меднокудрая нимфа красиво изнемогает. У Дона поджимаются яйца только от одного его вида, хватающегося за подушки, изворачивающегося, крупно дрожащего. Такой Чимин настолько же очарователен и красив, как Чимин, испачкавшийся в креме или шоколаде, Чимин, босой и убегающий от краски в пушках для пейнтбола, Чимин, спящий у него на груди, ревнующий Чимин. Безумно красивый рыжий мальчик. — Тш-ш, — поглаживает поджимающийся животик и накрывает ртом напряжённый клитор, вырывая из пухлого рта громкий крик и брызгающие из глаз слёзы. Гладит тёплой ладонью, посасывает комочек нервов, приставляет средний палец свободной руки к агрессивно сокращающемуся лону и вставляет, пользуясь натянутым до предела телом и тем, насколько хорошо мальчишка смазал сам себя. Все три фаланги входят легко, Чимин даже не замечает, продолжая ёрзать и лепетать его имя. — Я здесь, моя красота, всё в порядке, сейчас будет очень хорошо. Терпеливо толкается одним пальцем, массирует верхнюю стеночку и мажет длинным языком твердый клитор. Дьяволёнок от этого крупно вздрагивает, хмурит брови и едва не плачет, комкая в кулачках волосы на его макушке. Его грудь напрягается, лицо краснеет, когда воздух забивает лёгкие, но он резко выдыхает и заполошно дышит, выстанывая что-то невнятное и закатывая блестящие от слёз глаза. Красивый. — Дон, — заполошно хнычет, раздвигает бёдрышки и выгибает таз, насаживается самостоятельно, зовёт, покрываясь влагой, — Дон. Ещё. Дон звучит по-особенному грешно его нежным голосом. У Юнги дёргается член от того, как Чимин выстанывает его высокий статус. Дон. Будто подчиняется ему, признает мощь. Второй палец входит чуть затруднительно, но он отвлекает мягкими поцелуями в напряжённый животик. Два пальца для нуждающейся крошки оказываются намного ощутимее, чем один. — Юнги! Юнги! — пищит, широко раздвигая бёдра, и растопыривает пальцы на ножках. — Уже близко, правда? — Дон усмехается, голодными глазами блуждая по ласковым изгибам, и прижимает низ живота к постели, фиксируя. Это совсем нетрудно, Чимину и не шелохнуться, хотя альфа и минимум силы не прилагает, поэтому никаких проблем не создают даже слишком вертлявые загорелые ножки. — Давай, крошка, ты можешь. Забитая кисть ускоряется, врезается в распухшие складки. Вены на сильной руке взбухают, Юнги впивается тёмными глазами в плачущую крошку, такую красивую и хрупкую, и взбивает литры смазки, накопившиеся в девственном теле от первых ласк. Мягкие рыженькие кудряшки на лобке все намокли и слиплись — альфа почти урчит от того, как сладко волосы смотрятся на этом местечке. Такой аккуратный островок. Чимин наверняка старался, чтобы всё было красиво, прямо как он любит. Внутри громко чавкает, взбивается в пену и тянется жирными нитями от длинных пальцев. Дон выдыхает сквозь зубы, сам весь взмокает, пока Чимин отчаянно вопит и царапает ему предплечье, тарабаня пяточками по кровати. Разрушенный, весь красный и в слезах, блестящий от слюны и пота. — Моя красота, — влюблённо целует раскрытые сухие губы. — Юнги! Юнги, я..! У Чимина рассыпается перед глазами мир. Он визжит почти оглушительно, и через открытый балкон его уже давно слышно абсолютно всем, но омега не стесняется и показывает всем, насколько ему хорошо с его альфой. Худые длинные ноги дрожат, рыжий мальчик плачет и прикрывает лицо трясущимися руками, пока мочит довольно усмехающегося Дона прозрачной струей, заливает торс, метит собой. Маленькое тело всё трепещет, бьётся в ознобе на влажных простынях, а Чимин никак не может прекратить это делать, не может сжать перенапряжённые мышцы. Чёрные глаза стыдливо плачут, Чимин приподнимается на негнущихся локтях и смотрит себе между ног, где расположился Дон. Юнги тигром облизывает пальцы и давит на тонкое плечико, укладывая обратно на спину. Не даёт одуматься и начать думать о глупостях. — Нет, Юн-ги! — Чимин визжит, когда широкая ладонь накрывает его киску и с громким влажным звуком быстро растирает клитор, задевая судорожно сокращающуюся дырочку, а вторая снова давит на низ живота. — Стой! И снова тело его не слушается, делая это ещё раз. Прямо на Дона. На хрипло посмеивающегося Дона, благодарно принимающего святую воду на своё тело от любимой самки. Почти крещение. — Вот так вот, — рычит, раздразнивая нежные, увеличившиеся складки, чтобы максимально подготовить для будущего проникновения. Чимин плачет, обессиленный и с раскрытыми ножками, и выпускает последнюю влагу маленькой угасающей струйкой. Трогательный, разрушенный, впервые познавший что-то настолько ошеломляюще сильное. Дон склоняется к нему и расцеловывает мокрое лицо. — Умница, маленький. Такой хороший мальчик, так хорошо справился, — и не забывает поцеловать натрудившиеся губки снизу. — Юнги, — горько всхлипывает, трепеща, — я всё намочил. И тебя тоже. — Точно, — довольно подмечает тот. — Но было хорошо, правда? — целует горячий лоб и гладит по голове. — Так хорошо, что я чуть не умер, — честно всхлипывает мальчик и икает, заливаясь слезами. Дон по-доброму улыбается и ложится рядом со своей драгоценностью, маленькой амазонкой, бережно укладывая ласковое тельце на себя, и даёт немного отдышаться. Чимин тут же слепым котёнком спрятался в его шее и громко засопел. Эта ночь будет долгой. — Юнги, это странно, — лепечет розовый, разомлевший мальчик, блестя влажными от пережитого удовольствия глазами. Маленькая светлая грудь, на которой отпечатались соблазнительные треугольники от купальника, судорожно вздымается, а крошечная растянутая вагина громко чавкает, когда он напрягается и сжимает бархатными стенками крупный член. Им понадобилось четыре пальца, слёзы от нетерпения, обиженное капризное мычание и много поцелуев, чтобы оказаться там, где они есть сейчас. — Тш-ш, — обхватывает кукольное лицо и целует обкусанные зацелованные губы, лаская большими пальцами влажные щёки. — Непривычно, да? — рыжий мальчик кивает. — Больно? — Чимин задумывается, сопя, и отрицательно мотает головой. — Мне прекратить? Дон бережно убирает жидкое пламя, заточенное в пышных локонах, за ушки и поглаживает мочки, успокаивая. Чимин протестующе мычит и обхватывает торс худыми ногами, прижимая альфу ближе. — Нет, — капризно, — будь тут. — Хорошо. Юнги поглаживает тонкие загорелые бёдра, горячие, будто само пламя, и толкается в девственную узость с тихим рыком. Неторопливо, медленно, чтобы не травмировать растянутые до предела стеночки и не навредить доверчиво стонущей крошке. Широкая грудь раздувается от очередного глубокого вдоха, которым Дон старается потушить огонь, прожигающий грудину, заведомо зная, что это бесполезно. Мрачные лисьи глаза мажут по соединению их тел, и он тихо выругивается под тихое хныканье возящегося под ним Чимина. — Иди сюда, — раскатисто рокочет и склоняется, впиваясь в пухлые губы. Внутри жарко так, словно омежья смазка — магма. Юнги большим котом вылизывает приоткрытый рот хнычущего в горячке мальчишки, гладит загорелые бёдра, мнёт бархатную кожу, острые коленки и толкается снова, на этот раз ощутимее. Чимин тут же распадается в сладком высоком поскуливании, сжимает кулачки, трепещет ресницами. — Вот так вот, умница, — разгоряченно целует в лоб, — умница, крошка. Мощный таз постепенно набирает скорость. Не слишком быстро — идеально, позволяя Чимину прочувствовать малейшее изменение в ритме и насладиться им, помогая понять, как нравится больше. И крошечный загорелый дьяволёнок оказывается не менее ненасытным, чем он сам. — Быстрее, — пыхтит, вдавливая в себя пяточками, и притягивает за щёки, втягивая в мокрый поцелуй. Крошка быстро научился всем этим прелестям, поэтому смело сплетается с чужим языком и чувствует свой вкус, мыча. Очень… необычно. Дон послушно ускоряется, но всё ещё не так сильно, как мог бы. Просто ритмично толкается, растягивает под себя, стягивает одну ножку с плеча и вжимается лицом в маленькую мягкую стопу, трепетно расцеловывая под тихий заливистый смех. Пальчики поджимаются, и тигр умилённо урчит, захватывая крупными клыками пухленький большой. Рыжий мальчик тут же хихикает громче и извивается, срываясь на длинные гортанные стоны. Маленькая светленькая грудь мелко подскакивает вслед размеренным толчкам. — Я вот такой на вкус? — облизывается тигренок и смотрит блестящими глазками. — Да, вот такой, — большой тигр трётся носом о тёмный висок и зарывается в рыжие кудри, жадно вдыхая аромат сладкого шампуня — одного из тех, что крошка накупил себе, — самый вкусный. Вкуснее Пино-нуар. — Самый-самый вкусный? — хмурит рыжие брови, прекрасно зная, что у него было очень много омег до него. Юнги хрипло посмеивается, запрокинув голову, и преданно целует каждую недовольно сдвинутую бровку, складку меж ними и надутые губы. Очаровательно ревнивый, такой жгучий и непростой, обидчивый и вредный. Дон расцеловывает кукольное лицо, поглаживает рыжущую головку и слышит громкое сопение ждущей ответа крошки. — Самый-самый вкусный, вкуснее всех деликатесов, что я только пробовал, фейгеле, — улыбается, показывая маленькие морщины. Чимин довольно улыбается и трепещет ресницами, обнимая за шею. Юнги никогда не врет. — Быстрее хочу, — смело заявляет. Это совсем не больно. Привыкнуть намного проще, когда всё сделано так, как сделал Юнги, поэтому Чимин, несмотря на все свои мелкие истерики, постепенно начинает понимать, в чём прелесть взрослых вещей. Потому что сейчас он чувствует Юнги так, как никогда до этого. Это не просто приятно, это ещё как-то… по-особенному. Его альфа так близко, они буквально слились, соединились в одно целое. В груди приятно печёт, и Чимин становится сентиментальным, когда в очередной раз осознаёт, насколько сильно дорожит Юнги. Своим Юнги, своим большим тигром, самым лучшим на свете. Который забрал его из страшной прошлой жизни, и они теперь никогда не расстанутся и всегда будут вместе. Юнги никогда его не бросит, а он никогда не бросит Юнги. — Какой отважный, — восхищённо смотрит Дон и, подхватив под поясницей, притягивает хихикающего омегу максимально близко к себе, и целует, — хорошо. Крохотная вагина растянута достаточно, так что Юнги наконец-то может отпустить себя, выдохнув сквозь зубы. Всё-таки он не железный, особенно, когда его омега настолько сексуальный. Сильные бёдра резко вбиваются в чужие, совсем худенькие. Дон разгоряченно подтаскивает их выше, протаскивает вверх по разворошенным покрывалам и, подкинув ахнувшего мальчишку, занимает удобное положение и вбивается снова — увереннее, жёстче, сильнее. — Ах, Юнги-и! — воет Чимин и кусает пальчик. — Ты очень сильный, — хныкает. — Очень сильный, — повторяет и криво усмехается. Тигр опирается кулаками о постель и принимается размашисто толкаться в узкую дырку. Меж рыжих бровей залегает складка, крупные мышцы напрягаются под забитой кожей, и он горой закрывает собой, прячет за раскрывшимися плечами, закрывает собой персиковый свет от закатного солнца. Его взмокшая кожа блестит чёрным золотом, вся в чернилах и рисунках, — Чимин наблюдает за этим дымящимися глазами и стонет от этого громче, ведь ему достался самый привлекательный альфа на всём свете. Маленькие ладошки оглаживают широкую спину, пальчики трогают толстый выделяющийся шрам, скрытый японскими рыбами, и заполошно шепчет о том, какой его Дон сильный и бесстрашный. Мужчина благодарит его томным, чуть диким поцелуем. Они сталкиваются клыками и мокро вылизывают рот друг другу, пока стальные бедра вдалбливают его в кровать, а Чимин ненасытно подмахивает навстречу, удивительно жадный. Крошечное отражение Дона, его рыжий дьяволёнок. Раскалённые ладошки накрывают бледные щёки, тонкая ножка дерзко закидывается и ложится на сильное плечо, и Юнги тут же обхватывает её и принимается поглаживать. Угол проникновения меняется, Чимин шипит, запрокинув голову, пока горячие губы голодно стекают по его подбородку к шее, и закатывает глаза, срываясь на высокий скулёж. — Хорошо так, да? — и без того низкий голос альфы звучит ещё ниже. Чимин лишь кивает в ответ, сладко выстанывает в потолок, растекаясь от грубых ускорившихся толчков, протягивающих его всякий раз по кровати и пробирающих всё тело. Лобок горит и тянет после двух оргазмов, но больше нет того сильного щекочущего нарастающего чувства, будто подходящий ко взрыву вулкан. Сейчас просто головокружительно хорошо, мокро и жарко. Юнги опускает ладони и обхватывает небольшие ягодицы. Мягкие и светлые, очаровательно помещающиеся в его руках. Он сжимает их, прижимается к Чимину ближе, смотря в затянутые дымом глаза, и рокочет, когда омега ему слабо улыбается сквозь стоны и тянется, поглаживает гладковыбритую щёку. Крупные клыки резко сжимают пухлые пальчики, Чимин визгливо хихикает, сложенный почти пополам, пока большой тигр точными сильными толчками вбивает в мягкий матрац и вжимается носом в серединку крохотной ладошки. Шумно дышит, напряжённый, взмокший и сильный, вылизывает широким языком нежную кожу и громко урчит сам себе, поглаживает острую коленку на своём плече. — Ты — кот, — заполошно полушёпотом посмеивается Чимин и забрасывает вторую ножку на крепкое плечо. Теперь он полностью раскрытый для альфы, с припухшей киской и маленькой звёздочкой второй дырочки напоказ. Весь мокрый, такой же рыжий, растрёпанный и горячий. Лисьи глаза смотрят на него такого, проходятся по ласковому телу, и Юнги чувствует тепло. А ещё как сильно ноет в паху, когда загорелая амазонка под ним подскакивает на очередной сильный толчок, проезжается по постели и трепещет ресницами, отчаянно вскрикивая. Как подскакивает маленькая грудь, как на животике образовывается складка из-за их позы, как крупно дрожат бёдра и путается яркое пламя непослушных кудрей. — Альфа, — плаксиво хнычет, растянутый до предела, — очень-очень много тут, — накрывает ладошкой низ живота, прощупывая пальчиками большой член. — Вот тут! — и хнычет громче. Большая чернильная лапа накрывает сверху, и Дон довольно фыркает, зачёсывая второй полуседые волосы назад. Вытягивается, крепкий тигр, и смотрит, обжигая, сверху вниз, неустанно вгоняя толстый ствол внутрь крохотного тела. — Глубоко, — надавливает на выступающую при очередном толчке головку и вырывает громкое высокое аханье, — потому что ты крошечный, Чимин, на один укус мне. Усмехается и меняет толчки на глубокие, а сам наклоняется ниже и принимается вылизывать тонкую шею. Пока Чимин мокреньким слабым непотребством рассыпается в его руках и стонет в потолок, мыльными глазами пытаясь рассмотреть хрустальную люстру, расплывающуюся у него перед глазами. Короткие ногти впиваются в широкую забитую спину, но Юнги даже не замечает, плавно трахая зажатого его большим телом тигрёнка, который тихо скулит ему на ухо. — Хороший мальчик, — рокочет в тоненькую шею, отрываясь, и довольно смотрит на влажное блестящее место, которое он себе приметил. Когда-то он укусит его. Когда-то. Юнги поднимается цепочкой торопливых поцелуев по загорелым икрам. Его лицо искажается в выражении, граничащим с болью, когда Чимин агрессивно сжимается на нём, сдавливает бархатными стенками от очередного глубокого толчка. Это мучительно хорошо, по затылку бежит ток и спускается по спине, ударяя мощным импульсом в пах. Дон рявкает и скалится. — Что же ты так сжимаешься, Мини, — тяжело дышит и целует ушко, сменяя толчки на более размеренные и размашистые. — Прости, просто ты так глубоко и касаешься места, — сбито шепчет. В глубоких шоколадных глазах дым от того, как сильно он истлевает. Сильные руки подхватывают маленькие бёдра, и он решает сменить позу. Чимин едва успевает схватиться слабыми руками за плечи, как Дон несёт его к стенке и, вжав спиной, раздвинул длинные тонкие ножки и повесил себе на сгиб локтей. — Попробуем тебя у стеночки, да, красота, — ласково хрипит и убирает рыжие локоны за ушко. Юнги подкидывает ничего не весящее тело на своём члене и посмеивается с того, как закатываются чужие глаза от резкого спуска по длине. — Будешь трахать меня на весу? Дон вскидывает рыжие брови и поражённо посмеивается, лукаво сужая глаза. Откуда Донна знает такие грязные слова, он спрашивать не будет — он у него уже взрослый мальчик. — Точно. Буду трахать, — жёстко вдалбливается внутрь, — тебя, — и снова, подкидывая маленькое тельце, — на весу. И срывается, словно пёс, на быстрые несдержанные толчки под тихое хихиканье. Доминирующие, показывающие своё место. Юнги хоть и самый заботливый альфа на свете, но он Дон. А Дон всегда всё держит под контролем, даже его самого, хоть это почти и незаметно. Юнги всегда будет главным и будет оберегать, подавлять, если понадобится, и отвечать. Юнги именно такой альфа. Такой, которому не страшно доверить всего себя. Интересно, Юнги забрал бы его себе, будь он тогда с отцом. Тогда, когда папаша пришёл денег просить. Чимин думает, что да, потому что он создан для Юнги, а Юнги создан для него. Дон толкается размашисто, бьётся полными яйцами об аккуратную попку. Растягивает ягодицы в стороны, рыча, и нащупывает звёздочку ануса. Она пульсирует тоже, аккуратная и стеснительная, и он давит на неё, просто разминая, без проникновения, чтобы сделать малышу ещё приятнее. Для этого ещё слишком рано. Оргазм настигает незаметно и молниеносно. Чимин не успевает привыкнуть к быстрому темпу, как всё тело пробивает судорогой, и он кончает, вскрикивая и впиваясь ногтями в татуированные предплечья. Ноги снова дрожат, киска дрожит, выжимая альфий ствол, и тихий грудной рык звучит над ушком. Член внутри чуть замедляется, дает передохнуть, Дон крепко обнимает и слизывает большим котом соль с виска. — Молодец, кошечка, — загнанно дышит, — умница. Я люблю тебя, фейгеле. Разнеженного рыжего мальчика трогают очередные тёплые слова до глубины души. В носу защипало, и он тихо всхлипнул, обнимая возлюбленного. Никто и никогда не говорил ему столько ласковых слов и не делал так много просто так, просто потому что любит. Чимина не любил собственный отец — самый близкий человек на свете, — поэтому он думал, что никогда не будет любим, верил, что люди способны любить кого угодно, но только не его. — Юнги, я хочу быть с тобой всегда, — шепчет с дрожью и роняет слёзы. — Всегда, — расцеловывает плачущую крошку и тихо урчит, гладит маленькую попу, разминает бёдра. А теперь у него есть Юнги, его большой тигр. Его Дон и любовь всей жизни. Всей ночи им оказалось мало. Чимин плакал под ним у стены, потом на столе, старательно вытягиваясь на носочках и подставляя крохотную дырку, у зеркала. Оно всё мокрое из-за того, что Дон посадил малыша на член спиной к себе и широко развёл бёдра, показывая, насколько восхитительно он выглядит со всех сторон. Какая у него чудесная опухшая киска, украшенная рыжими волосиками, какие изумительные бёдра, почти умещающиеся в его ладонях, светлая маленькая грудь, сексуальная, с отпечатавшимися треугольничками бикини. Показал, как хорошо она прячется в его руках, какая она мягкая и чудесная. Чимин всё это время смущённо плакал, сладко повизгивая, и впервые без стеснения потрогал себя на глазах у Юнги. Под его жадным взглядом и похвалой помог себе кончить, растирая пухлыми пальчиками чувствительную бусинку. Пищал, как котёнок, поджимал пальчики на ногах и снова мокро кончил, помечая не только своего альфу, но ещё и их общую спальню. Чтобы никого после него здесь никогда не было, чтобы ни о ком тот больше думать не смог. И завалился обессиленно на широкое забитое плечо, трепеща и всхлипывая. Сладкий тигрёнок Дона. Теперь они на балконе, в том самом плетёном кресле, на котором сидели всё это время и лишь завтракали, разговаривая друг с другом. Приятная прохлада обдувает горячие тела. — Как тебе рассвет, фейгеле? — сжимает татуированными ладонями нежную грудь танцующего на нём пламенного мальчика, поглаживает соски. — Не вижу ничего, кроме тебя, Дон, — сбито шепчет. Чимин плавно двигает тазом, медленно изгибается, выглаживает себя с закрытыми дрожащими глазами и тихо стонет, кусая губы. Совсем не стесняется и порабощает ласковыми изгибами, жадным пульсирующим жаром внутри себя, вынуждающим Дона сцепить зубы и запрокинуть голову, ненасытностью. — Мой красивый, — целует маленькую грудь с трепетом и восхищением, заложившими складку меж рыжих бровей, и скользит грубыми ладонями по тонкой талии к бёдрам. Округлым бёдрам, сводившим его с ума мокрыми, просвечивающимися сквозь лёгкую ткань лёгких платьев, когда юная Афродита выходила из пены средиземноморской. — Моя любовь, — дрожит над аккуратными персиковыми сосками, обдавая горячим дыханием и обхватывая ртом. Чимин сладко стонет и посмеивается, забрасывая рыжущие кудри на одну сторону и прикусывая губу. Цепкие пальцы лезут в чужую такую же рыжую копну, массируют затылок и прижимают ближе, вдавливая в собственные скромные формы. Юнги утробно рычит и разминает молочные железы, обсасывая соски. Эта грудь их детей рыжих будет кормить. — Ах, До-он, — выстанывает, почти издевательски, и заполошно дышит, улыбается. Держится за сильные забитые плечи и изнемогает, ускоряясь и припечатывая собственные бёдра и чужие стальные, под неотрывным чёрным взглядом снизу. Дон похож на тигра, пригнувшегося в короткой сухой траве саванны. Юное омежье тело подскакивает, маленькая искусанная грудь подскакивает следом, и Дон, большой, забитый татуировками, с мелкими морщинами в углах глаз, не может оторвать от неё взгляда. Короткие ногти царапают мощную грудь. Внизу живота глубокими горячими волнами нарастает цунами, спускающееся к лобку. — Дон, Дон, Дон, — на каждый прыжок. Чимин вновь перебрасывает медные локоны на одну сторону, склоняет к той же стороне голову и насаживается усерднее, взмокая. Краснеет, забывая дышать в погоне за очередным извержением, сводит брови и прикусывает маленькими клыками нижнюю пухлую губу. Маленькая киска чавкает, толстые нити смазки и спермы пузырятся и взбиваются в пышную пену, путаясь в кудрявых рыжих волосах, смахивая на взбитые сливки. О, Чимин бы вылизал своего Дона со взбитыми сливками сверху, на его огромном члене. Прозрачно-золотое восходное солнце заливает теплом влажную спину. Она блестит сотней мелких бриллиантов. Сам Чимин блестит — золотом, медью. Рыжие волосы горят ярким пламенем на солнце, у Юнги перехватывает дыхание, когда он смотрит на него, гордо двигающегося верхом, стонущего, облизывающего сухие губы и убирающего кудри назад. Раскрывшегося полностью, как великолепный, раскинувший огненные крылья феникс. И ничего в этой жизни больше не имеет значения.

***

Они отмечают прошедший день рождения Чимина вдвоем. Чимин удивлённо хлопал глазами, когда Юнги предложил провести его заново, так как самый важный день и в жизни Чимина, и теперь уже своей — день рождения маленькой Донны — он испоганил. Своему фениксу Дон заказывает все сладости, которые только есть в его любимой кондитерской. Чимин сказал, что хочет отметить скромно и уютно, поэтому на их любимое место среди виноградных лоз выносят небольшой стол и беседку, украшая белым и нежно-голубым — любимым цветом омеги. Целое утро они в объятиях друг друга. Чимин лежит на горячей татуированной груди, переплетается с альфой ногами, лезет медными кудрями тому в лицо, заставляя хрипло посмеиваться. — Хочу быть с тобой всегда, — сонно произносит омега. Это у них вместо «доброе утро». Дон бережно мнёт тёплые бёдра и прикусывает крупными клыками бронзовое плечо. — Никуда от меня не денешься, — гладит маленькие ягодицы, ямку поясницы, узкую спинку. — Из ада буду тебе на небеса письма слать, — хрипло смеется. — Нет никакого рая и ада, есть только мы с тобой. Ты должен быть только со мной. Чимин трётся щекой о вбитую в светлую кожу Богоматерь и вылазит мелкой рыжей обезьянкой выше, укладывая голову на крепкое плечо. Принимают душ они тоже вместе. Всегда вместе. Дон с хриплым смехом подхватывает низкого мальчика под бёдра, помогает добраться до своих волос и вплести пальцы в седое пламя. Сам кусает тонкую шею, косточки ключиц, дотягивается до маленькой груди, кожа на которой сладко-светлая, выделяется. То же самое и с попой омеги, на которой по бокам можно рассмотреть отпечатки тонких ниток, держащие плавки. Юнги открыл для себя это давно и никак оторваться не может от, когда рассматривает идеально-бронзовое тельце с этими светлыми частями. Безумно привлекательно. Чимин пыхтит, сосредоточенно пеня шампунь, и точно так же мылит широкие плечи и грудь. Ниже не моет: альфа сам справится. Когда наступает очередь Дона, он прикрывает глаза и позволяет большим тигриным лапам себя касаться. Юнги очень аккуратный. Чимин в его руках слишком хрупкий, любое неправильное движение может сделать ему неприятно, поэтому он бережно касается тонких плеч, груди, талии (от этого крошка хихикает, вызывая улыбку), бёдер. Даже присаживается на корточки, чтобы вымыть коленки и маленькие ступни и поцеловать каждую. Мальчишка снова хихикает, на этот раз громче, заливистее. — Вот так, — поднимается и целует рыжую макушку. Но Чимин явно испытывает его сердце на прочность, потому что тут же прижимается грудью к стенке, прогибается и становится на носочки, оттягивая ягодицу. И смотрит через плечо горько-шоколадными глазами пронзительно и дымно. — А здесь? — прикусывает мелкими клычками пухлую губу, юный и бесстыдный, познавший альфу. У Юнги в груди нагревается довольное бурление всякий раз, как он об этом думает. Самый первый для своего феникса, самый первый во всём. Ему было бы плевать, будь это не так и знай Чимин самца до этого, — это абсолютно ни на что не влияет. Но обстоятельства сложились так, как сложились, и Дон чувствует себя польщённым. — Quanto vergognoso sei, — шипит альфа, и от его прононса Чимин тихо стонет и хихикает, вытягиваясь выше, чтобы большому альфе было удобнее взять его маленькое тело. — Tutto questo è colpa tua, — урчит тигрёнок, бесстыдно поднимая перед взрослым самцом хвостик. Дон посмеивается и подходит ближе, закрывая большим телом. Узловатые татуированные пальцы раздвигают нежные губки, открывают пульсирующую крохотную дырочку. Внутри тихо хлюпает, и альфа довольно рокочет, поглаживая маленький вход. По тёмной спинке пробегает разряд — Юнги буквально видит, как толпа мурашек поднимается с поясницы до плеч, — мальчик мычит и топчется на месте, сопя. Юнги прикусывает крупными клыками холку и вырывает с тигрёнка тихий визг. — Юнги, — пыхтит и испускает жирную каплю смазки прямо на татуированные пальцы. — Ну что, моя драгоценность, — довольно урчит и размазывает по светлым губкам сироп. Зацелованные с утра губы не перестают целовать острые косточки на тонких плечах. — Не нравится, когда играются с тобой, да? Злишься, маленький? Улыбается Дон и проталкивает палец внутрь, не изводя больше положенного, ведь Чимин обидчивый, нетерпеливый. Горячие стенки расходятся всё ещё туго, Чимин тихо стонет, сжимая кулачки, и выгибается сильнее, показывает светлые аккуратные ягодицы, не тронутые сицилийским солнцем. Тёплая вода водопадом стекает по огненным волосам, тонкой спине, бёдрам. — Не больно? — подводит Дона голос и низко хрипит. Юнги прижимается со спины и наклоняется, целуя рыжую макушку. Палец медленно движется внутри, пока свободной рукой он закрывает маленькую омежью грудь, отнимая ту от холодной плитки, чтобы кроха ни в коем случае не застудил ласковое место. Оно ещё детей их кормить будет. Чимин отрицательно мычит и запрокидывает голову, облокачиваясь о забитую грудь и вскидывая чёрные матовые глаза. Маленькая куколка Дона. Юнги мир в пепел превратит, если с ним что-то случится. — Ну что ты смотришь, моя красота, — целует тёплый лоб и подставляет второй палец, медленно погружая к первому, — довольный? У Чимина безумно красиво закатываются и трепещут глаза, как только его скромное, недавно девственное естество снова растягивают непривычно сильно. Пара чужих пальцев ощущается не так, как собственные. Это… больше. Чимин сжимает их, чувствуя тонкими стенками каждую фалангу, и поджимает губы, когда Юнги опускается на плечо мягкими поцелуями, а большой палец кладёт на клитор, массируя. — О мой бог, Юнги, — заполошно лепечет и давится воздухом, оседая от щекочущих волн, теплом накапливающихся меж ног. По загривку бегут мурашки, горячая кожа Дона и такие же горячие губы, касающиеся уха, щеки, виска, плеч ощущаются лавой, стекающей по телу. — Да-ах, довольный, — блаженно улыбается и склоняет голову к плечу, пуская альфу к шее. Чимин внутри — маленькое жерло вулкана. Юнги вспоминает, как в первый раз погрузился внутрь, и едва не дрожит. Раскалённая узость, засасывающая внутрь и не отпускающая. Третий и четвёртый пальцы входят незаметно. Чимин весь дрожит, между ног горит, и мальчик из-за этого сбито уговаривает своего альфу поскорее войти внутрь, слёзно, сжимая татуированные предплечья и отчаянно выстанывая на всю ванную. — Потерпи, мой маленький, ты ведь знаешь, что тебя нужно хорошо подготовить, — целует мокрый висок и прикрывает глаза, сдержанно вдыхая сквозь зубы. Член ноет, яйца набухли от спермы, но он никогда в жизни не сделает больно Чимину. — Ещё чуть-чуть, моя красота. — Нет, — недовольно всхлипывает и пыхтит в крепком захвате, едва доставая мраморной плитки ногами, вертит головой, трепещет ресницами, — сейчас. Дон отвлекает капризную крошку глубоким поцелуем. Чимин мычит, хмурит рыжие брови, но быстро расслабляется и хнычет, лениво отвечая. Четыре пальца методично растягивают маленькую дырочку, толкаются в хлюпающее нутро, и у Чимина дрожат ноги, когда он, чувствительный и неопытный, вновь кончает и обмякает, трепеща ресницами. Тоненькое тельце виснет на нём, мальчик заваливает голову, сбито дыша, и тянет носом, рыженький, крохотный и трогательный. — Вот так вот, мой маленький, — Чимин тихо скулит в ответ, — вот так вот, мой хороший. И Юнги берёт его снова, как пару дней назад, в первый раз. Обхватывает одной рукой тонкую талию покрепче, поднимает над полом и, туго пройдясь кулаком по члену, натягивает на себя. Крики маленькой Донны слышал весь особняк. — Всё голубенькое! И много вкусностей! Чимин довольно скачет в жёлтом платьице и хлопает в ладоши. На ножках красивые туфельки, которые он выбирал себе сам, изводя Дона в магазине одежды. А когда узнал, что может брать всё что угодно, с визгом смёл с полок всё, что видел. — Я точно не разоряю тебя? — как-то спросил он, жуя кусок пиццы и дёргая ногами на высоком стуле в ресторане. — Чтобы меня разорить, твоим туфлям и платьям нужно как минимум летать и разговаривать, фейгеле, — усмехнулся Дон, нарезая для него стейк. — То есть, если бы все мои платья и туфли разговаривали, у тебя закончились бы деньги? — большие чёрные глаза расширяются, и Чимин смотрит с набитыми щеками. — Ну, если бы платья и туфли всей Сицилии были твоими, то да. Держи, приятного аппетита, — улыбается и придвигает тарелку обратно к мальчишке. Чимин тогда только ахнул, но забыл сразу же, как только попробовал самый вкусный стейк в своей жизни. И самый первый. — Тебе ведь нравится этот цвет, да? Сильные руки бережно обнимают со спины. Юнги целует рыжую макушку. — Очень-очень! — восторженно хихикает и, юрко обернувшись к любимому, звонко чмокает в щёку. — Спасибо, Юнги! Дон тут же расплылся большим довольным котом. Вечерело, золотое солнце медленно начинало светить розовым золотом, заливая виноградник медью. — Хочу кушать, — неугомонное солнце тянет за собой, внутрь уютной беседки с уютным круглым столом, стульями и большими длинными столами, на которых стоят все-все сладости мира, любимые закуски, фрукты, вино и сок. Повара уже стоят рядом с тарелками в руках, накрытыми клоше. — И сок. И купаться! Мы ведь пойдем потом к морю? Пойдем? Юнги счастлив. — Пойдем, пойдем, — с тихим грудным смехом отодвигает для своей маленькой Донны стул и целует огненную головку снова. Тихий счастливый писк отзывается в его груди теплом и безграничной лаской. — С прошедшим днём рождения, крошка, — расцеловывает маленькие ладошки. Чимин счастлив. Он об этом говорит каждую ночь, он за это благодарит каждый божий день и повторяет, что никогда не хочет расставаться, плача от счастья и всех теплых чувств, с которыми не может справиться его нежное тело. Юнги превратит этот мир в пепел, сожжёт свои виноградники и райские рощи, если они расстанутся. — Я так счастлив, Юнги, — шоколадные глаза снова влажные. Чимин наелся пасты, мяса и пирожных, напился сока и даже своровал у Юнги немного вина, и тихо посмеивается, прижимаясь к сильной груди и зарываясь носом в горячую солёную кожу. Быть сытым, любимым и абсолютно, предельно счастливым — самое лучшее чувство на свете. — Очень-очень. Чимин рассказывал, как потерял мать, как бросил отец. Рассказал про ситуацию в магазине одежды и как ему было стыдно и больно, когда, стоя у кассы, ублюдка отца нигде не оказалось. Как думал, что наконец-то всё наладится, но его снова обманули. Тогда он плакал, лёжа на забитой груди, прижимаясь щекой к Богоматери, а Юнги в ту же ночь, как только его личное солнце уснуло, приказал найти и уничтожить. Низвести до атомов, превратить в пыль, чтобы его рыжего мальчика, одного на миллиарды, единственного, не беспокоил факт чужого спокойного существования. Никто, обидевший его Донну, не будет жить спокойно. Никто не будет жить. Тёплые губы Дона трепетно расцеловывают рыжую головку, гладкий лоб, маленькие ладошки и каждый пальчик. Лисьи глаза прикрыты, а лицо искажено в чистом восхищении, абсолютной влюблённости, ласке. — Моя драгоценность. Alphaville — Forever Young — Хочу быть с тобой всегда, — мальчик поджимает тонкие загорелые ноги и сворачивается в клубочек на стальных бёдрах. И плачет, маленький и наконец-то свободный. Наконец-то не обманутый, любимый и нужный. Наконец-то чувствующий опору и желающий жить не отчаянно и из последних сил, как раньше, а жаждуще наслаждаясь каждым днем, со спокойствием и надеждой. Встреча с Юнги подарила ему жизнь. Чимин будет благодарен ему до последнего вздоха. — За месяц с тобой наелся сладостей до конца жизни, — хихикает, потянув носом. — И провёл самый лучший день рождения. — У нас ещё много твоих дней рождения впереди, фейгеле, — прижимает ближе. — Я подарю тебе весь мир, Чимин, всё что угодно, ты только пожелай, и это сразу у твоих ног будет. Никогда не предам, до конца своих дней буду жить ради тебя, в твою честь. Дон алчно вдыхает душистый аромат с узкого тонкого плеча, с которого спало платье, и громко дышит — сопящий тигр. — Тогда хочу… играть в пейнтбол! — солнечно улыбается и скидывает обувь. — Пейнтбол, — улыбается в омежью шею. Сильные забитые ладони поглаживают тонкую талию, альфа вдыхает тёплый нежный аромат родного тельца, своей золотой крошки, пышущего пламенем жизни феникса. — Хорошо. Лети, фейгеле. Чимин вскакивает на ноги, громко чмокает Дона в щёку и мчится с небольшой беседки на горячую землю. Зовет больших альф, которые тащили его в первый день сюда и которым он теперь благодарен больше всего на свете за то, что нашли его тогда и отдали Юнги, и бежит от них с визгливым смехом. Длинное жёлтое платье взлетает, рыжущие локоны упругими кольцами рассыпаются на тёплом сладком ветру, путаются, развеваются. Рядовые в лёгкой одежде и игрушечными винтовками усмехаются и наступают на свою неусидчивую Донну, что-то выкрикивая и переговариваясь с игривым мальчишкой. Они все его полюбили и признали, потому что Чимина невозможно не любить. Дон берёт медный бокал, украшенный камнями, и с полной нежного восхищения улыбкой наблюдает за тем, как в бледно-розовом свете резвится его целая жизнь в одном человеке, в одном крохотном хрупком омеге. Громкие звуки лопающейся краски и омежьих визгов заполняют блестящий виноградник. — Нечестно, Юнги, они жульничают! — капризно ткнёт пальчиком на альф. — А ну не жульничать, — усмехается Дон, отпивая вино. — Ну босс, — тянут рядовые. И лишь одному на празднике жизни не было места. Спрятавшись в густых виноградных лозах, лишь один игрок не хотел играть по правилам. — Не догоните! — заливисто смеётся Чимин и мчится по рыхлой земле к своему Дону, весь в бордовой краске, меднокудрый. Такой, что у Юнги дыхание перехватывает, и он расставляет руки, готовый ловить. Краска в пушках для пейнтбола у большинства уже закончилась, поэтому они стояли в стороне и негромко переговаривались между собой, с улыбкой наблюдая за мчащимся рыжим солнцем. И лишь одна винтовка, блеснувшая стеклом прицела, была предназначена для того, чтобы краску доставать из других. — Ну, иди ко мне, — янтарные лисьи глаза блестят от любви. Маленькая тёмная ладошка счастливо машет. От громкого выстрела разлетаются райские птицы. А Дон… — Чимин! Юнги вскакивает, опрокидывая стол, бокалы с треском бьются, виноград разлетается в стороны, лопается, расходится алыми брызгами. Прямо как рыжекудрый, неугомонный, вредный и невоспитанный мальчик у него на глазах. Тоже лопается, как самый спелый виноград, и заливает землю пурпурным соком, опадая раздавленной гроздью. — Юнги..? — так вот что это было за чувство тогда. Смерть обнимала. В стекленеющих глазах, с вечно горящим огнём в них, медленно гаснет беснующееся пламя. — Блять! — ревёт на весь свой удивительный, блестящий одновременно золотом и медью спелых чёрных кистей виноградник, и кидается тигром к умирающему фениксу, в один бросок. Бледный, с застывшим неверием и подкатывающим отчаянием в видевших всё в этом мире глазах. Дон падает на колени перед истекающим рубиновым соком мальчиком, самым сладким виноградом в его винограднике, вкуснее Пино-нуар. Большие забитые ладони нежно обхватывают маленькое, будто кукольное лицо, теряющее дерзкий обжигающий румянец. — Маленький мой, ну что же ты, — голос впервые дрожит, когда он видит, как стремительно навсегда опускаются чужие веки, большие пальцы пытаются их удержать, — фейгеле, не закрывай глазки. Где Ким?! — рычит, пугая белоснежных птиц, полный ненависти и злобы. Он знает, кто это сделал. О, он знает. — Юнги? — шепчет и блекло улыбается. Кукольный подбородок дрожит. Цепкие пальчики сжимают чужую рубашку. — Ты здесь. — Тише, тише, моя драгоценность, — целует дрожащими губами мягкие щёчки и просто не верит, — конечно я здесь. Идеальный мир, полный блеска, перламутра, розового неба, золотого солнца и свежих волн средиземноморского моря стремительно крошится и уходит обратно в маленькое тело, которое его раскрасило. Чимин всё понимает. Он умирает. Это конец. — Наконец-то я съел столько сладостей, сколько мечтал, — слабо шепчет, мир для него медленно стирается насовсем, и блеклые истлевшие глаза горько плачут, — спасибо, Юнги. И вправду наелся до конца жизни. И за все красивые платья. У меня никогда… столько не было. — Нет, нет, крошка, — взмаливается Дон, держа в дрожащих лапах маленькое гаснущее лицо, и лицо его искажается в такой боли, безысходности и злости, что земля будет полыхать от его гнева, — я дам тебе весь шоколад мира, Чимин, дам что угодно. Построю тебе шоколадный дворец, фейгеле, только подожди ещё немного, не уходи от меня. — Я бы хотел остаться, — всхлипывает с последними силами в крохотном теле, — навсегда. С тобой. Сухие губы целуют маленькие, теряющее извечное тепло ладошки, Юнги прижимает маленькое тело к себе, гладит рыжие волосы, смотрит на потухающее лицо и слышит тихие всхлипы Чимина, который сжимает в слабых кулачках его рубашку и не хочет уходить. К ним подбегают рядовые, на землю падают игрушечные пушки для пейнтбола, кто-то кричит, рявкает, все пытаются найти предателя. Того, кто посмел тронуть неприкосновенное. Из небольшой пристройки рядом с особняком выбегает личный врач. День рождения маленькой Донны стал днем её смерти. — Это был я, — Намджун откидывает винтовку на горячую землю, окроплённую пурпуром. — Так будет лучше для всех. Он отрава для Вашего сердца, Дон, Вы стали слабы рядом с ним. Это угроза для всех нас, как же ты не поймешь. Чимин испускает последний вздох с едва слышным, опечаленным: — Отрава? Дон ревёт от боли на всю Сицилию, когда крохотные ладони отпускают его и падают на землю. Сегодня маленький уголёк, сияющий ярче самого солнца, потух навсегда. Слёзы текут по бледно-серым от горя щекам, он прячет лицо в омежьей шее и дрожит от бессилия. Великий Дон, великолепный всемогущий тигр, впервые заливается слезами от безысходности. Оказывается, у него с Чимином тоже много впервые. Намджуна окружают и ставят на колени рядовые с чёрными лицами, полными презрения. У некоторых блестят глаза, но они лишь сжимают челюсти и глубоко вдыхают. Чимин прожил всего месяц своей взрослой жизни, так и не открыв кондитерскую. Но всего за месяц он смог наконец-то попробовать все пирожные, о которых так давно мечтал, влюбился в своего первого альфу и ему же отдал всего себя. А ещё был самым счастливым рыжим мальчиком во всей Сицилии, во всём мире. Иногда целой жизни бывает много и завистливая смерть забирает некоторых слишком рано, когда видит, как счастлив может быть обычный человек. Ведь Чимин рядом со своим Юнги наверняка был бы самым счастливым на всём белом свете, будь у них в запасе целая длинная, удивительная жизнь. Для Юнги он навсегда останется его маленьким вечно молодым рыжим мальчиком, любящим шоколад и его больше всего на свете. Вечно молодым, вечно огненно-рыжим, непослушным, скачущим босыми ногами по горячей земле, среди чёрных гроздей Пино-нуар, и влюблённым в море. Обозлённые, полные ярости и слёз глаза Дона, раненного тигра, которому вырвали сердце, Намджун запомнит до конца своих дней, которые будут рваться мучительно медленно и неописуемо больно. Самонадеянный, он будет жалеть и молиться всем богам, которых только знает, выдумает новых, чтобы те избавили его от гнева утратившего смысл жизни, цели, принципы и сострадание Дона. Воздаяние, обрушившееся на него как гнев божий — тех богов, которым он молился и в которых уверовал — было нечеловечески свирепым. И будет. Будет продолжаться, потому что осознанной смертью беспощадный Дон его не наградит никогда. В одно мгновение для Юнги навсегда померкло солнце, одежда перестала быть удобной, шёлк перестал быть шёлковым. Виноградники умерли, апельсиновые рощи сгнили, любимое море окрасилось в алый, чёрно-бордовый, а удивительные мраморные львы с изумрудными глазами рассыпались, словно пепел. И не было залитых золотом садов, вода в фонтанах не блестела, а удивительный Пино-нуар, землю которого прижигали крохотные огненные ступни маленького феникса, больше не был таким вкусным. И больше ничего не имело значения: ни сегодня, ни завтра, ни вчера. Великолепный огромный тигр, гордо отливающий серебряной сединой, умер.

***

Бесконечная боль сопровождала Юнги до конца его долгих дней. Однажды ему приснится обиженный, горько плачущий Чимин, обзывающий его неверным альфой, который бросил и забыл о нём. Жгучие тёмные глаза блестели от обиды, злые и печальные, маленькие кулачки сжаты. Он был в том старом платье и шлёпках, в которых он был в их первую встречу. Тоненький, медный, как дьяволёнок, и дрожащий от несправедливости, одиночества и страха. Такой… крохотный и беззащитный. Юнги так давно не чувствовал тепла его маленького тела, не целовал крохотные пухлые пальчики, не гладил пышные непослушные кудри. Он кричал и заливался слезами, рвал рыжие кудри, преданный и одинокий. Дон пытался докричаться до него и сказать, что так нужно было, что он погибает с каждый вздохом без него, но толстое стекло, разделяющее их, не пропускало ни голос, ни его самого. На следующее утро Юнги собственноручно расстреляет своих выродков и самку, породившую их, прикажет рядовым закопать их как удобрение в земле виноградника, всё так же принадлежащего единственной драгоценности его жизни, и ещё несколько дней будет просить прощение у своего маленького феникса, засыпая и просыпаясь у его пышной могилы из мрамора, золота и драгоценных камней. Будет просить прощение за то, что появился в его жизни, за то, что сделал вечно молодым. Когда Дону кажется, что он начинает забывать, он достает записи камер всей территории дома, на которых есть Чимин, и днями пересматривает их историю. Слушает каждый разговор, смотрит, как маленький дикий цветок жадно ест пирожные в день их знакомства (это его любимый момент), как дерзит, как ревнует. О, как он ревнует. Юнги возводит мраморную статую своего рыжекудрого феникса на самой вершине склона, внизу которого беснуется средиземноморское море и омывает его стены. С дулом у виска лучшие мастера мира стирали пальцы и теряли жизни, вытачивая изумительный омежий стан, идентичный тому, что был. — И есть, — всегда говорит Дон, смотря навечно хмурым нечитаемым взглядом на сияющую под солнцем статую, идеальное изваяние, подобному которых даже у богинь в храмах нет. Застывший мраморный Чимин бежит с широкой улыбкой на кукольном лице, густые кудри разлетаются в стороны, а любимое белоснежное платье развевается на ветру, оголяя длинные ноги. О, эти ноги. Дон помнит вкус бархатной медной кожи до сих пор. — Он здесь, он просто спит. Как всегда сбежал к морю, непослушный, и нежится на песке под солнцем. Сейчас схожу за ним. И спускается к воде, высматривает своего мальчика среди волн. Но Чимин больше никогда не выйдет, его больше нет. Он превратился в морскую пену, яркие лучи испепеляющего сицилийского солнца и вкусный Пино-нуар, растущий у Дона на бескрайних виноградниках. Юнги всё ещё не верит, что маленький феникс не восстанет из пепла. Двадцать лет понадобилось ему, чтобы осознать это, и в ранние шестьдесят он коснулся мраморной щеки своего навсегда юного Чимина в последний раз перед тем, как превратиться в морскую пену, испепеляющее сицилийское солнце и всё такой же вкусный Пино-нуар вместе с ним. Теперь они вместе омывают высокие скалы, обжигают макушки сотен присутствующих и горько плачущих на его похоронах и разливаются по глубоким медным бокалам, украшенным красными и зелёными драгоценными камнями. А он со всей накопленной за долгие года любовью прижимает своего рыжекудрого мальчика на одном из облаков, сцеловывая счастливые улыбки и сладкие слёзы с щёк. И теперь они навечно будут вместе.