Я тебе нужен вообще?

У Олега все крутиться на языке одна-единственная фраза. То ли из фильма, то ли не пойми откуда, но она чертовски сюда подходит. Я чужой на этом празднике жизни. Костюм на нем нормально сидит, тут никто не поспорит. Даже красиво, может быть. Сидит как на военной немецкой оскалившейся овчарке розовый бантик с блёстками. Ему жмет воротник, перекрывая доступ к воздуху, сковывая движения головы, и борода под ним чешется просто невозможно. Но поправлять нельзя. Все же смотрят. И туфли эти и вовсе тихий ужас. Кто их придумал вообще? Ноги жмут, еще и аккуратным надо с ними быть, чтобы царапину не посадить, не задеть лакированную поверхность: ее слишком легко повредить. Не то что берцы. Ими можно было по болоту пройти, человека убить и спокойно отстирать от крови, причем в какой-нибудь реке. В армии он умудрялся стоять очень долго и почти неподвижно, если их придурок-прапорщик этого хотел. Но именно сейчас этот воротник и чертовы туфли бесят просто с невозможно. Так что хочется разорвать их голыми руками или вцепиться даже зубами под стать своей фамилии. Но нет. Тихо стоит угрожающей тенью позади. А Серый порхает по залу, будто именно в нем был рождён, прямо здесь, в этом черном костюме с галстучком, а вот с той дамой, с которой сейчас кокетливо беседует, будто сидел за партой одиннадцать лет. В глазах игривыми звёздочками отражается жёлтый свет ламп, а улыбка не сходит с лица, даже когда тот элегантно отпивает из бокала глоток шампанского, бурлящего маленькими сладкими пузырьками. Хотя Олегу ли не знать, что этот «общительный товарищ», как только они придут домой, со стоном «Олеж, я больше никогда туда не пойду. Спаси меня, я умираю!» завернется в плед и будет отходить недели две от такого количества общения и людей, которым он должен приветливо улыбается. Олег отпивает из своего бокала, внимательным и быстрым взглядом окидывая все вокруг. Какая-то тусовка богатых, на которую их пригласили вообще хер пойми как. Сереге нужен был спонсор для нового витка его проекта, хотя он и так нормально работал. Но нет. Нужно расширение. Нет, он не злится на Серого, боже упаси. Он всегда горел своей идей и был намного амбициознее Волкова. То что он хочет развивать свой бизнес это вполне закономерно. Да и вообще, во всем нужно искать плюсы. Будь это более голодные их совместные годы он хотя бы отметил, что здесь пожрать можно на халяву, но уж сейчас на еду у них деньги были. Сейчас были. Оторвавшись от своих мыслей мгновенное, Олег настораживается как служебная собака, учуявшая среди тысячи чемоданов тот самый, что с наркотиками. У Серого такая натянутая улыбка, что Олег видит это с половины зала. Какое-то пьяное тело держит его за плечи и что-то втирает, но он совершенно не слышит что. В голубых глазах огнём сверкнуло желание уебать этого дебила об стол, но почти тут же сменилось просто желанием послушать и уйти поскорее. Поставив бокал на ближайший стол, Волков, планируя между людьми и мебелью, неумолимо стеной, приближается к этой парочке и застает только обрывок фразы. — Ты ведь понимаешь, что в наших кругах деньги даются не за красивые глазки… Кажется еще слово и Волков зарычит. — За базаром следи, патошник. — Олег, — несколько напряжённо предупреждающе срывается с чужих губ. Ему вцепляются в руку очевидно, чтобы он не продолжал конфликт. Хотя, казалось, с каждой секундой, которую они проводят в этом зале, тот становился все более неизбежным. — Что ты сказал? — голос развязный и какой-то масляный, что Волкову становиться еще противней, чем было. Поза, пафос, глаза на выкате. Имитирует какого-то сраного гангстера, хотя на деле просто пьяный чепушило, возомнивший из себя персону намбер ван. Сергей тянет Олега в сторону, чтобы точно ничего не произошло, но уже слишком поздно. Одной фразой эго мажорчика было задето, и он опрометчиво замахивается в праведном порыве отстоять свою честь. Фатальная ошибка. Ну, успехов понять ровным счетом ничего. Пьяное тело крутанули за ту же руку, которой он подумал замахнуться, и приложили на пол отдохнуть. Надеюсь мягко, гнида. — Олег! — слышится со стороны, где-то совсем рядом, едва ли не у уха. Все кое-как удалось замять, но уходят они быстро, так, видимо, ни о чем не договорившись. Даже домой едут в полной тишине. Сергей молча гипнотизирует окно машины, явно не обращая внимание на проплывающий мимо ландшафт, а лишь непроизвольно изображая заинтересованность в проносящихся мимо многоэтажных зданиях, сверкающих яркими вывесками и включенным светом в комнатах. Олег же сверлит взглядом водителя через зеркало заднего вида, что, судя по всему, того нервировало, так что до дома они доехали быстро. В квартиру заходят так же тихо. Только Сергей идет на кухню разогревать им ужин. Они так и не поели. — Не надо было так делать, — произносит он как будто ненароком, пока моет тарелку: все оказались грязными. Олег стоит, оперившись о стол и сложив руки на груди. — Я должен был смотреть, как про нас с тобой всякое дерьмо говорят? Может, мне ещё тому придурку улыбнуться надо было и в задницу поцеловать? Олег знает, что кипятится, но Серый не то, чтобы в этом виноват. — Я понимаю, что ты меня защищаешь… Просто не нужно… Сережа утирает лицо рукой будто Олег уже заебал его в край - Я понимаю... честно. Просто это создает проблемы и... Так не должно быть Сергей перебирает вилки, будто там было из чего выбирать. Словно прицельно не смотрит на собеседника, боясь встретиться с взором тусклых глаз, который может буквально прожжечь дыру в недоброжелателе. — Я тебе нужен вообще? Бросает скорее со злости, чем правда сомневаясь в этом. Да и стыдно продолжать этот спор, когда сам не сдержался, будь тот мажорчик хоть три раза мудаком. — Нет, — ответ такой простой и будто сказанный между делом, что Олег даже замирает. Уж точно не такого он ожидал. Но, видимо заметив, что собеседник молчит, Разумовский поднимает глаза и замечает его взгляд закрывая рот рукой. — Господи. Олеж. Я же о этих мероприятиях говорил. Ты же их не любишь и можешь не ходить. Посуда тут же оказывается забыта. К нему подходят, ткнувшись лбом в висок. Будто прочитав те его мысли в зале, расслабляют галстук и расстегивают верхнюю пуговицу, обнажая вспотевшую со стороны спины шею. — Ну что ты себе придумал? Мне никто, кроме тебя, не нужен, Волче. Олег притягивает того поближе. Остывал он всегда быстро. На поцелуй отвечает, но неохотно. Хорошо, Сереж. Сделаем вид, что именно это ты и имел в виду. *** Он даже не знает, как это сказать. Слова так предательски не хотят собираться в предложения. Нужно как-то подготовить, подвести тему. Но он просто не умеет. Не может. По этому получается все как обычно. — Я пойду служить по контракту, — прозвучало как гром среди ясного неба. На него оборачиваются мгновенно. У Серого в глазах тревога и опаска. Она мечется мутным пятном по краю радужки, блестит белым бликом в свете холодных потолочных ламп. Кажется, в глубине зрачков Олег видит даже желтоватую злость. Но, облизнув пересохшие губы, он кивает, принимая как данное. Первый шаг выходит нерешительный, излишне осторожный, будто в любой момент пол может обернуться разбитым стеклом или перевернутыми шапочкой вниз гвоздями. Обвивает руками шею. — Это твой выбор. Олег подумал, что, если бы Сергей хотел, он бы его удержал. Словами, действиями, чем угодно. Было бы желание. А Сергей подумал, что, если бы Олег хотел, он бы остался. И все равно тому было бы на злочасный контракт. *** Разведка. Кажется, это было в субботу. За два дня до отпуска. Взрыв был оглушительный. Наверное, кто-то наступил на растяжку или что-то такое. Всего словно накрыло волной, каким-то потоком, вынуждающим жаться еще ближе к земле, едва ли не зарываться пальцами в нее, загоняя под ногти песок. В ушах оглушительно стучит собственный пульс, отбиваясь рекошетом от стенок, становясь все громче. Последнее, что Олег помнит, эту свою руку, измазанную в багровых кровавых пятнах, которую он поднес к глазам, потому что в них стремительно темнело, и он ничего не мог видеть. Перед глазами предстала темнота - полное отсутствие чего-либо. Невозможно различить хотя бы силуэт, что-то похожее на него, да даже просто контрастирующее пятно. А потом была трубка в горле, которая, по ощущениям, будто норовила разрезать его надвое, множество проводов и капельницы. Тихие нечленораздельные хрипы вместо связной речи. Адская слабость в ногах и руках, будто он и правда умирает. Звенящие при каждом неосторожном движении наручники на запястьях, хотя первые дни в сознании он не мог толком пошевелиться, не то что попытаться сбежать. Писк какой-то приборов, названия которых он и не вспомнит. Рука вся в крови. Олег вырвал из вены капельницу, прочно сидевшую толстой иглой, но оказалось это не так безболезненно, как показывают в боевиках. И он чуть не перерезал Доку горло скальпелем. *** Рука болит от новоприобретённого клейма, будто натурально горит огнем, который жадно пожирает кожный покров. Чужие слова неприятно капают на мозги непривычной английской речью и тем, что это первые слова, которые Олегу говорят за несколько недель. Но общую суть он улавливает. "Работаешь с нами или сдохнешь". Ну-ну. Еще посмотрим. Губы дёргаются в кривой улыбке. Хорошо, что хотя бы здесь нет свежих ран, и это действие не отзывается противной ноющей болью. — Ну сдох и сдох. Работе не мешает, — говорит это с непривычной хрипотцой, образовывающейся где-то глубоко в самих лёгких. *** — Че-че там тебе погуглить? А. Этот. Как его? Разу́мовский? — Разумо́вский, — говорить получалось с трудом. Это не то, что нуарный Бэтмен, а какой-то Дарт Вейдер астматик. Никогда не любил звездные воины. — А. Так это у нас этот. Наш ответ Илону Маску. Или кому-то там. У него там кампания открылась. «Дружно» что ли… Олег прикрывает глаза. «Вместе». Он точно знал, что так. С Марго. Маргошей. Даже в сон поклонило. Будто узнал все что надо и, в принцепе-то, подыхать можно. Веки потянуло вниз в порыве сомкнуться. На душе как-то несвойственно тепло, хотя холода в этой жаркой стране он ни разу не испытывал. Все там у Серого хорошо. Все Разумовский и сам может. Это Олегу пора взрослеть. Выбираться из рамок, в которые сам себя же и загнал, особо этого не замечая. *** — Если тебе есть кому сообщить, и они не будут болтать… А Док претензии против правил. Вот ведь… придурок принципиальный. Волков рассматривает белый обшарпанный потолок. Мысли медленно перекатываются в голове, как сгустки желе: наклони — они в ту сторону и переместятся, цепляя за собой остальную массу. Прикрыв глаза, Олег качает головой. — Некому. — раздается приторно глухо. Его смеривают снисходительным взглядом, будто о чем-то догадываясь, но озвучавать в слух не хотят. Все равно перекрытия это в голове сейчас, а потом забудут. — Ну и придурок. *** И вот он опять здесь, под душной тенью госпиталя, где прохлада опускается только с наступлением темноты. Док тихо матюкается себе под нос оттого, что ожог у пациента гноится и никак не хочет заживать. Боль не была жгучей или невыносимой, а скорее просто изматывающей, и от этого было еще хуже. Мысли скользят в голове, и ни на одной он не может нормально сосредоточиться или хотя бы просто отключиться, поспать из-за зудящей непрерывно пульсирующей раны. Наверное, можно было попросить Дока вколоть ему снотворное, но, кажется, его мочу и так уже можно наркоманом продавать: столько дряни в него влили. Репутация опять-таки. Не так много времени прошло, как он здесь, и его положение до сих пор довольно шаткое, а свою жизнь ему, судя по намекам, отрабатывать и отрабатывать. Так и тянулись долгие муторные часы, и с каждым проходящим мгновением все навязчивее была всего одна мысль, которая капает на мозги непочиненным краном капля за каплей. Ему надо позвонить Серому. Вот прям надо. Жизненно необходимо. Буквально пять минут. Смыть с себя все дерьмо прошлых месяцев. Это муторное забытье, в котором он прибывает даже не от действий обезболивающего, а в принципе почти все время. Еще и, сука, собственным мозг прекрасно знает, как уговаривать самого себя. О том, что Серёжа каким бы он там ни был, будет ему рад. О том, что херню ты, Волков, себе придумал и просто надумал от слишком, видимо, выпирающего мозга, да не в ту сторону. Ну не нужен он ему на этих его сходках высшей знати и в этой своей башке принцессовой. Черт с ним. Но поговорить-то можно. Еж кололся, но упорно продолжал жрать кактус. Рука нащупывает на шее железный кулон тёплый от горячего тела. Уже изрядно поцарапанный, хотя когда-то был гладким. Палец проходится сначала по клыку, а потом нащупывает морду. Нажать на нос три секунды. Потом надавить на клык и тот отсоединяется, обнажая содержимое. Сим-карта. Безлимит на всю жизнь. Ну, или в его случае, еще и на смерть. Идея Серого. Если вдруг что случится, потом найдет телефон и позвонит. А зная его сентиментальность, этот счет он и после "смерти" не закрыл. Руки, еще плохо слушающиеся, тем более в мелкой моторике, кое-как запихивают симку в телефон, заблаговременно вытащенный из кармана у Дока. Разум даже приятно будоражится, как когда они в детстве с Серым вишню с чужих огородов воровали. Правда тут пиздюли, конечно, посолиднее будут. Наивные такие, правда. Нельзя ему никому знакомому звонить. Но когда его вообще останавливало это «нельзя»? Пальцы, плохо попадающие по кнопкам, медленно печатают номер. Интересно, что ему вообще нужно сказать после двух месяцев смерти? Здравствуйте, я ваша тетя? В контексте их происхождения забавно, конечно, но сомнительно, что Серый оценит такое петросянство в данной ситуации. Гудки прекращаются, но на линии тишина. Хоть что-то не меняется. Разумовский всегда ждет, когда человек заговорит, чтобы повесить трубку, даже не вступая в диалог, если это кто-то нежелательный. Он еще тогда так забавно лицо кривит. — Привет, Сереж. Я живой. Олег уже крепиться, ожидая криков, визгов и облегченного плача в трубку, перемешавшегося со всхлипами и вопросами о том, целый ли он, и что вообще случилось. — Живучий. Голос даже странный, хотя, наверное, это можно списать на особенности связи, которая чудо, что вообще есть. Но этот был вроде знакомый, но такой непривычный. Растягивающий слова и говорящий с какой-то ленцой, которая не появлялась у Серого, даже когда он пьянел. — Я-то уж понадеялся, что тебя всё-таки грохнули. Олег мотнул головой, совершенно не понимая будто что ему говорят. — Что? Что только что сказали? Лучше бы он сдох типо? Да Олег скорее поверит в то, что у него слуховые галлюцинации, чем то, что Серёжа такое скажет. Это ведь даже полуправдой быть не может. На линии цокают языком, будто раздражаясь от непонятливости собеседника или скорее забавляясь с ним как хищник с добычей. С каких это пор Сергей цокает языком? — Ничего. Просто думал, что ты опять мне все не похеришь, раз сдох. Олег облизывает сухие, потрескавшиеся от вечной жары, губы. Он не может отделаться от чувства ирреальности того, что сейчас происходит. И так отчетливо ему кажется, что он слышит улыбку в чужом голосе. — Так получилось… Так получилось, что он не умер. На той стороне провода какие-то невнятные шумы. Что-то похожее на «Кто там?» или «Что там?». Будто рядом стоит какой-то человек и что-то спрашивает, но не слышно почти ничего. А вот Сергея Олег слышит прекрасно. — Да так. Никто. Номером ошибся. Глухой, едва различимый звук прикосновения к экрану телефона, сбрасывающий вызов, стал последним звуком, который Волков услышал на другой линии. Еще несколько секунд Олег слушает долгие гудки, которые словно пули каждым своим звуком подтверждают реальность происходящего. Наконец, последний гудок смолк, и тишина наполнила комнату, казалось, даже воздух замер в ожидании. Рука Олега, от чего-то внезапно ослабевшая, медленно опустилась на постель, телефон все еще был в его хватке, но уже не казался таким важным. В груди будто ноет давно зажившее пулевое. Так словно туда не только пулю обратно всадили, а еще медицинские щипцы взяли и раз пять повернули. Это было не просто вращение пули, это было что-то большее, словно кто-то играл с его болевыми рецепторами, которое не удавалось с таким успехом, казалось, никому. Олег закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании, на каждом вдохе и выдохе. Это чувство, казалось, никуда не уйдет. Будет сидеть на плече преданной сроднившейся с ним самим вороной и просто перерастет в хроническую и постоянную которая будет уже казалось привычной. — Вот так значит… Глаза открываются, рассматривая потолок двумя холодными голубыми камнями. — Я тебе нужен вообще? — Нет Сказали как отрезали. Будто туго натянутую верёвку не то что перерезали ножницами, а отсекли топором. Не доделали до конца в первый раз, оставив слабую ниточку, держащую между собой два отрезка. А после замахнулись посильнее и окончально отрубили. Так, что осталась только какая-то отрешённость. Призрак сглатывает внезапно вязкую слюну, и та хрипота в голосе, появившаяся только два месяца назад, кажется кричаще отчетливой. — Серый...