Я всё ещё...

      Я ненавижу долгие прощания. И людей пустых я не люблю. От этого мерзкого «дуэта», состоявшего лишь из ипохондрии и безысходности, что будто бы сдавливала органы всмятку, мне становилось не по себе.       По-настоящему жить я научился лишь к двадцати годам. До этого времени я просто существовал. Не то чтобы в моём существовании был смысл, но на всё, как говорится, есть удел божий. Видимо, решил бог поэкспериментировать и сотворить недо-человека, недо-пустышку. Я не религиозный и ни капли не верю в высшие силы. Посетил я церковь лишь раз, когда меня пригласили на какую-то свадьбу. Иронично, я действительно не могу вспомнить кто меня приглашал, какая именно была церковь и вообще, — что я в тот момент чувствовал. Возможно, зайдя в помещение и встретив священника, мои демоны, прячущиеся внутри, не стерпели и выбрались наружу. А может, почуяв дым ладана, исходящий из кадила, я сошёл с ума и впал в кому. А может, я даже и не был на той свадьбе и всё это плод моего воображения. Я уже не знаю.       Последний раз я видел его два года назад. Кажется, прошла вечность, а не 730 дня. Хотя, если быть точным и взять в расчёт все сутки, то выходит где-то 710 или около того. Тогда шёл дождь. Он шел навстречу мне, а я стоял оцепеневший, боясь пошевельнуться. Он прикоснулся мокрой рукой к моей щеке. По ней текли дождевые капли в перемешку с моими слезами. Кажется, он не заметил. А если бы заметил, то что случилось бы?       Он погладил меня двумя пальцами. Вроде бы только двумя. А может и одним. Потом мило улыбнулся и успокаивающие похлопал по плечу. Спокойнее мне не стало.       Он смотрел на меня тем взглядом, от которого я впал в анафилактический шок. Рассматривал, будто экспонат. Затем взял мою дрожащую руку, что легко поддалась, и поцеловал тыльную сторону. Я вздрогнул. Потом он усмехнулся и что-то сказал. Из-за сильного ливня я не слышал что именно. А может не дождь был виноват в этом. — Ты оглушен внутренней тревогой, — сказал голос и после послышался едва уловимый для восприятия вздох. — Не переживай, счастье моё, я попытаюсь вернутся к рождественским праздникам. Ты ведь помнишь, что обещал мне?       Да, я помню. Я всё помню. Но сказать вслух ответ я не решился. — Я отправлю тебе письмо как только прибуду в Питер. Привезу от туда русских вкусняшек, — разбавляя угнетающую обстановку захихикал голос. — И водку не забудь тогда.       Я так и не понял, что это был за человек. Встретив его впервые, мне сначало показалось, что он самостоятельный. В последствии мне пришлось учить его есть палочками. Он казался строгим и недоступным. Я еле-еле отговорил его гладить всех уличных котов. Он был педантичным и пунктуальным. Я минут 20 пытался разбудить его на работу. На первой встрече мне казалось, что он не болтлив и предпочитает тишину и покой. Он 3 часа жестикулированно рассказывал о своих переживаниях и обсуждал бытовые проблемы.       Что же это за человек-то такой двухсторонний, Фёдор Достоевский? — Водку уж точно не забуду, — сказал он и ласково улыбнулся.       Его оскал пустынен, мой — натянут, совсем невесел. Не хочу его отпускать. Нет, нет, может всё-таки… — А может ты не будешь никуда уезжать? — спросил я коротко и сразу отвернулся. Не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии. — Прости, ты знаешь, мне надо вернутся на родину, — сказал он и его улыбка сразу исчезла. Меня снова встретили пустые аметистовые глаза. — В конце концов, я не на всегда туда уезжаю. — А кто же будет моим оппонентом по шахматам? — я нервно прочистил горло. Тяжело дышать. — Ты же без меня и раньше как-то жил, — голос пожал плечами.       Разве? — Может и так, — я посмотрел на собеседника взглядом полным холода. — Я бы не прочь сыграть в покер. Давай смахнемся, а? Как раньше.       Голос махнул голой в знак отказа. — Я понимаю тебе больно меня отпускать. Я сам не хочу никуда ехать, — он сделал опечаленный вид. — Но Агата попросила срочно навестить её. — И ради неё ты бросишь меня? — всё, что я сумел выдавить.       Не помню, что было дальше. Звуки удаляющегося в темноту неизвестности поезда оглушил мои мысли. Я видел, как он смотрел на меня с окна в купе. Помахал рукой, улыбнулся. Зашевелил губами. Значит, что-то сказал. Мне уже было плевать что именно. По его виду можно сказать, что он был счастлив. Но, думается мне, не настолько. Я смотрел на него всё ещё с надеждой, что все это — глупая шутка. Что сейчас он радостный выбежит из вагона и полетит ко мне в объятия, попутно рассказывая, что всё это он создал лишь для того, чтобы вывести меня на эмоции.       Он не вышел.       Фёдор покинул меня. Вернулся в Питер по просьбе Агаты. И ради этого момента я продолжал жить? Ради того, чтобы меня оставили одного? Почему? Почему он меня бросил? Разве я достоин этого?       Я закрыл глаза. С соседней комнаты больно громко тикают часы. Раз. Два.       Я чётко слышу бурные крики соседей сверху. В другой части дома, куда недавно переселилась молодая пара, я слышу светские беседы. Что-то обсуждают.       Теперь мне не с кем обсуждать. Что-либо.       И ведь всё это отнюдь безобразно. Будто бы нахожусь в какой-то вечерней вопиющей мелодраме, где главную героиню покидает её возлюбленный, а та, в свою очередь, может лишь горевать от безответной любви и искать замену любимому. А я-то замену никогда не найду. Точно не ему.       Сейчас 4 утра. Разговоры соседей я перестал слышать. Я посмотрел на свою руку, что по локоть была в крови, а дальше на стол, на котором была записка. А на ней маленьким неразборчивым почерком на русском языке была написана лишь одна фраза:

«Я всё ещё люблю»

— Надеюсь, Федя разберёт это, когда вернётся, — я усмехнулся про себя, садясь на пол. — Не зря он учил меня русскому.       На улице загавкала собака. Я машинально повернулся на звук, глядя в окно. Всё ещё было темно.       Мне казалось я теряю сознание. Но даже если так. Сравнится ли физическая боль с душевной? Я метнулся в сторону тумбочки, где красовалась старая фотокарточка. — И ты меня бросил, — прошептал я и апатично посмотрел на свои руки. Они дрожали. — И он меня. Засранцы...       Я негромко простонал от боли. Потом повернулся на спину, все ещё не отводя взгляд от рук. Видимо, я сделал слишком глубокий надрез. Но не к лучшему ли это? Я уже не знал.       Лицо на той фотографии будто бы смотрело на меня. Сверлило осуждающим взглядом. Насколько я сейчас жалок, а, Одасаку?

***

— Ты уже отправил письмо Дазаю? — спросила Агата, медленно поглаживая волос. — Да, сразу как приехал, — отозвался Федя. — Можешь не ждать ответа, — спокойно ответила девушка.       Фёдор выразительно поднял брови. — В каком смысле? — Он залатал душевную рану физической болью. И, кажется, теперь действительно свободен. — Ты о чём вообще? — спросил Федя, нахмурившись. — Дазая нашли мёртвым у вас в квартире. Эдакий Ацуши. Коллега решил навестить Осаму, ибо тот не явился на работе. Совсем недавно мне про это сообщили, — девушка вздохнула. — Мои соболезнования.       Фёдор раскрыл глаза от удивления. Сердце, будто бы под великой дозой кофеина, начало биться, едва не вырываясь наружу. Страшно. Как же страшно. — Ты... ты чего... Он не мог, — голос Фёдора дрожал. — А ещё, — нехотя добавила блондинка. — На столе нашли записку. Ты ведь догадался, что именно в ней написано?       Фёдор резко встал со стула, чуть не уронив его. Агата никак не отреагировала. — Ты.. т-ты уверенна, что он погиб? — спросил Федя отрывисто, будто бы задыхаясь от панической атаки. — Ехать в Йокогаму нет смысла, — девушка отвернулась, глядя в окно. — Оставайся в Питере. — Нет, я... Я приеду обратно! Мне надо самолично... — Самолично удостоверится в его смерти? — перебила парня девушка. — Побудь один, перевари эту информацию. Но я всё ещё советую оставаться тут и не покидать пределы России. — Я так не могу! Ты ведь знаешь, как он был мне дорог! Я не... — Федя, — строго сказала Агата, привстав с дивана. — Мне ли не знать каково терять любимого человека. В первые дни будет сложно смирится. Потом отпустишь. — Этого «потом» не будет, если я не увижу его... — простонал Федя и на глазах выступили слезы. — Я действительно люблю...       Агата, не желая выслушивать слёзные высказывания от парня, быстро вышла из комнаты, громко хлопая дверью. — А ведь он просил меня остаться... Неужели он правда предупреждал меня таким способом... Я...       Прости меня, Фёдор. Я не хочу снова быть один. Мне страшно от одиночества. Оно сковывает. Оно убивает.       Прости меня, Дазай. Я допустил необратимую ошибку. Я покинул тебя, зная, что тебе очень больно наблюдать за моим уходом. Мне страшно. Я не хочу тебя терять. Умоляю, прости.       Фёдор судорожно хватал глотками воздух. Потом, будто опомнившись, полез в карманы своего пальто, пытаясь найти нужную вещь. Нащупав предмет, он вытащил его и нервно глянул через заплаканные глаза. — Как же больно терять любимого человека, — прошептал Фёдор, держа зелёный кулон, что обычно висел на шее Дазая, в руках. — Как же больно терять любимого человека, — сказал бы Дазай, но его голоса уже никто никогда не услышит.