Я рядом

      Когда безумно любишь человека — у тебя болят его раны…       Поэтому в груди Артёма каждый раз что-то больно-больно сжимается, когда у Толи начинается приступ. И даже если он не тяжёлый, спровоцированный каким-то проходящим мимо курящим мужиком или столбом пыли на дороге, и прекращается после одной дозы ингаляционного препарата, Тёма всё равно мягко, но ощутимо сжимает Толино плечо, тревожно вслушиваясь в его попытки восстановить дыхание. Если же ситуация требует более серьёзного вмешательства — сидит у Толиной реанимационной койки, держит его за руку, прижимает холодную ладонь к губам. Щурится, вглядываясь в показания приборов, следящих за Толиным состоянием.       Дыши спокойно. Я рядом.       Поэтому Толя просыпается посреди ночи, когда Тёме снятся кошмары. Обнимает, прижимает горячее тело к себе, целует нежную кожу за ушком, пульсирующую венку на виске. Если Тёма всё-таки просыпается, шепчет ему какую-то успокаивающую фигню или тихо-тихо напевает какую-то песенку. Позволяет выговориться, слушает описание кошмарных событий во всех красках.       Толя бы всё отдал, чтобы Тёме никогда не пришлось пережить то, что он пережил.       Иногда Толя просыпается от холода — Артёма в кровати нет. Боится, что разбудит Толика всхлипами. Толя подставляет ему плечо. Толя закутывает его в плед, сажает к себе на колени и поит вкуснейшим ромашковым чаем. Толя на ходу сочиняет Тёме историю про волшебного дракона, кота и какую-то добрую ведьму-модницу ради того, чтобы в ответ услышать негромкий и сонный смех.       Засыпай, не бойся. Я рядом.       Наверное, поэтому Тёма очень тонко чувствует перемены в Толином настроении и тянется его обнять, касается губами лба, вздыхает, когда чувствует исходящий от тела жар. Разбавляет невкусное кислое средство от температуры фруктовым соком, укутывает вечно замерзающего Толика в плед, ложится рядом, позволяя греть руки о свой живот, и смеётся, выслушивая тихое бурчание о том, что глотать больно и шерстяные носки слишком колючие, и нет, это не из-за двух съеденых вёдер мороженого, это просто на сквозняке продуло.       Чаще всего Толина апатия связана не с плохим физическим самочувствием — просто, как говорится, накрывает. Всё вокруг кажется таким раздражающим и не хочется ничего делать, и сил говорить ни с кем тоже не остаётся. Тёма всё понимает. Укладывает Толю на кровать, целует в макушку, в щёку, поглаживает по спине. Даёт выплакаться, если надо, вытирает подушечками пальцев слёзы.       Поплачь. Я рядом.       Поэтому Толя усаживается работать с ноутбуком у дверей морга, отгоняя всех нежеланных гостей. Артём вскрыл несколько детских тел, а впереди ещё тяжелейшая процедура опознания, ему точно не до болтовни в буфете, странных вопросов от сотрудников и беготни туда-сюда. Толя сам выносит лаборантам образцы тканей, содержимое желудка, одежду убитых, чтоб отнесли на экспертизу. Потому что посторонние вынуждают Тёму если не пытаться выдавить из себя подобие улыбки (получается какой-то болезненной), то просто изображать статую, стараясь сохранить лицо. А при Толе можно было не притворяться, печально вздыхать, разрезая секционным ножом тело задушенной каким-то отморозком восьмилетней девочки. Толя подходит к Тёме со спины, обнимает, целует в висок. Считывает его мысли и эмоции по выражению глаз, лишая такой мучительной необходимости говорить.       Не беспокойся. Я рядом.       Когда очень любишь человека — у тебя болят его раны.       Именно поэтому Тёма трясётся над каждой Толиной царапиной. Осторожно и нежно наносит заживляющий прохладный гель на синяки, коих на бледном Толином теле несчётное количество — то на дверь налетит, то споткнётся, то руку прищемит в дверях автобуса. Рисует на опухшей подвёрнутой лодыжке йодную сетку и какого-то кривоватого кота, чтобы веселее было. Дует на смазанные жгучим антисептиком ссадины, несмотря на то, что так делать не рекомендуют — инфекцию можно занести. Покупает щадящий хлоргексидин, чтобы Толе с его низким болевым пороком было хотя бы не так больно. Разрешает эмоции проявлять — безо всяких идиотских стериотипных «ну ты мужик или кто?», позволяет сжимать своё предплечье и не ругается, если Толя, не контролируя себя, случайно его оцарапает. Губами касается горячей красноватой припухшей кожи — вдруг поговорка «поцелуй и болеть перестанет» на самом деле работает. Нежно смазывает кремом все трещинки на пальцах и губах, появившиеся от мороза и не позволяющие бедному Толе нормально открыть рот или согнуть руки.       Именно поэтому Толя дрожащими руками обрабатывает порез на Тёминой ладони, следит за его реакцией — нервных окончаний на нежной коже много, боль может ощущаться острее. Наклеивает пластырь с Ёжиком из «Смешариков» или с Пчелёнком из «Лунтика» — на первого Артём, по Толиному мнению, характером похож, а второй ему тёзкой приходится. На ссадину на щеке налепляет Рэтчета из «Трансформеров» — тоже ведь военный врач. Толе очень страшно боль Артёму причинить. А ещё страшнее — попытки Артёма эту боль от него спрятать, чтоб меньше переживал. Толя долго убеждает Тёму, что при нём он может ныть, шипеть и плакать сколько угодно. И радуется, и огорчается одновременно, когда Тёма всё-таки поддаётся эмоциям и шипит от соприкосновения проспиртованной ваты с повреждённой кожей. Как самый настоящий котёнок, шипит, приподнимая верхнюю губу и обнажая белые острые клыки.       Именно поэтому Тёма отказывается уходить домой, ночует у Толиной постели, когда Толя попадает под перекрёстный огонь и ловит пулю в живот, чудом прошедшую навылет. Прижимает его к себе, слушая сбивчивый рассказ о том, как это было страшно — всё тело ватное, внизу живота будто снаряд с кислотой взорвали, ноги и руки не слушаются, и кровь, кровь повсюду, и много её, и вся из него, Толи, льётся, на тёмную плитку коридоров ФЭС. Тёма позволяет утыкаться в своё плечо, зажимая рану первой попавшейся под руку тканью, делает укол обезболивающего и успокоительного, едет с Толей в «Скорой», держа его за руку. Тёма забирает Толю домой на третий день, зная, как Толя больницы не любит, добросовестно делает перевязки, помогает постепенно встать на ноги. Прижимает к себе, целуя в лоб, позволяет тихонько хныкать себе в грудь, дожидаясь, пока подействует обезболивающий препарат.       Именно поэтому Толя вцепляется в койку Артёма, которого пырнул ножом какой-то неадекватный подозреваемый. Не даёт санитарам оттащить себя от него, засыпает на полу, сидя на коленях и опустив голову на всё ещё тёплую Тёмину ладонь. Плачет от счастья и облегчения, когда Тёма, приходя в себя после наркоза, ерошит его волосы пальцами. Затыкает его рот поцелуем, помогая перетерпеть самые неприятные процедуры.       А когда Тёма выходит на работу, Толя даже в свой выходной прибегает к нему в морг, сидит там тихонечко, помогая поместить труп в холодильник или помыть секционный стол. Не позволяет оставаться в ночные смены.       Толя каждый раз уделяет особое внимание белому выпуклому шраму на боку, будь то прелюдия перед сексом или просто его желание всё Тёмино тело расцеловать.       Потерпи немножко. Я знаю, что больно. Но скоро пройдёт, я обещаю. А даже если не пройдёт — всё равно всё будет хорошо.       Потому что я рядом.