Я вплел в твой венок васильки и чеснок

Поросший травами и деревьями берег реки мерцал яркими огнями, рассеивая полуночную тьму. На полянах и под деревьями около воды то тут, то там виднелись компании людей. Все они радовались, но каждый по-своему. Где-то парни, путаясь в танце, пытались показать себя девушкам, а где-то, стараясь скрыться от огней и взглядов соседей, миловались возлюбленные. Тихий шепот деревьев переплетался с пением девиц, что разносилось по руслу реки, и, подхваченное ветром, плыло до устья, куда следовали пущенные на воду венки. Тонкие нити золотой паутины огней у воды будто бы притягивал к себе большой костер на правом берегу. И только под одним деревом виднелся едва заметный отделившийся от общей сети огонек, освещающий не более пары шагов. Посматривая на быструю речку, в руках его хозяин перебирал венок. Блики света играли на ярких лепестках васильков, не давая круглобокой луне приглушить их цвет своим холодным оттенком. В это мгновение они особенно сильно напоминали цвет глаз Федора Басманова. Выдохнув, Огниан отвлекся от цветов и обратился к воде, надеясь, что легкие волны подарит спокойствие, но от того, как река легонько ударялась о берег, он только глубже тонул в мыслях о голубых глазах. Глазах, которые всякий раз, когда смотрели на Огниана, отталкивали, а губы – осыпали такими словами, что, услышав их, любой бы бежал сломя голову или, на худой конец, замолчал бы и больше никогда не посмел говорить с Басмановым. Огниан не бежал – он лишь старался не сталкиваться, только бы не наговорить лишнего. Однако всякий раз судьба сталкивала их и всякий раз язык знахаря развязывался без всякой на то причины. Ему бы замолчать, стерпеть ради своего же блага, но нет – характер он показывал всегда, а в ответ черный змей с васильковыми глазами жалил его. «Я таких как ты казню» Огниан опустил голову, чувствуя, как внутри все дрожит от желания в следующий раз ответить так, чтобы Басманов сам выпил свой яд, чтобы рассердился, чтобы… не наказывал спокойствием, а показал, что чувствует, чтобы снова обратил внимание. Глаза знахаря снова обратились к венку, куда, по всем поверьям, он вплел не только васильки, но и другие растения-обереги. Смешно ему было от того, что в ночь Купалы, пока не спят только девушки, да влюбленные в них парни, он стоит на берегу с венком, думая пустить его на воду. Сам знал, что в школе знахарки таким промышляли и порой они с парнями высмеивали подруг. А теперь… Теперь и он сам, запутавшийся в трех соснах своих чувств, был готов отправить оберег по воде, веруя, что его прибьет к берегу суженого. И зачем знахарь сюда пришел? Ответом ему были мерные шаги и запах полевых цветов, который ветер нес прямо на Огниана, слегка покачивая длинные огненные волосы. Глаза у него поднялись сами собой, встречаясь со взглядом Федора Басманова. В тоже мгновение знахарь стиснул зубы. Только его здесь не хватало. Огниан пришел на берег реки с венком и тут уж подумать можно что угодно. Будь другой на месте опричника, решил бы, что какая-нибудь девушка знахарю подарила. Но «другого» не было, был только Басманов: либо узнает правду, либо застыдит за то, что знахарь девичьи «гадания» из воды достает. – А я думал, только девушки на Купала венки плетут, – государев слуга, к удивлению Огниана, выбрал правду, но звучала она так колко, что из глубин души снова вырывалось жгучее желание напоить опричника его же ядом. Знал, что от слов одни беды, но сдерживать себя было выше его сил. – Разве мужчина не может между собой цветы переплетать? – Огниан ухмыльнулся. – Или какой-то мужчина тебе сказал, что руки у него для этого больно нежные? Басманов никогда за словом в карман не лез, и на этот раз не позволил бы какому-то колдуну в угол себя загнать. Каждый знахарь должен знать свое место, каждый. А если забудет, то опричник ему быстро напомнит. – Теперь и мужчиной себя зовешь. Поговаривают, недавно ты захарьиной дочери сказал, что знахарь – не мужчина и не женщина по меркам характера, вы совсем другие, – хитро прищуренные васильковые глаза устремились к лицу Огниана. – Твои слова? – Мои, – юноша отпираться не стал, да и не нашелся, как на эту колкость ответить. – А венок знахари плетут как оберег. Там не только цветы, но и другие растения. Чеснок, например. От сглаза защищает. На лице Басманова появилась улыбка, словно бы Огниан сказал что-то веселое. Он медленно приблизился, будто ползущая к жертве змея он стал рассматривать знахаря снизу-вверх. Аромат полевых цветов заставил молодого человека на мгновения закрыть глаза, но, когда они открылись, запах стал только ярче. В шаге от Огниана сверкнули ядовитые зубы, обнаженные в хитрой ухмылке. – Неужто Захарьина в этом щеголять заставишь, чтобы его никакая хворь не взяла? – его голос стал чуть тише, но эхо бархатного тона медленно проникало в душу, легкими шагами исследуя ее потаенные уголки. – Или заклинанием на венке его дочерей приворожить захотел, колдун? Последние слова, будто холодная вода, окатили Огниана с ног до головы. Теперь те чувства, что так давно бурлили внутри, смешались в одном котле с ненавистью. Слова значения не имели – отклик вызывало лишь то, как Басманов их говорил. Яд снова лился из его губ, а сам опричник вовсе и не знал, что никакой ворожбой знахарь не промышлял – лишь хотел пустить на воду венок и верить, что однажды он окажется у ног того, кто украл сердце и не щадил, будто змея при каждой встрече вонзая в него ядовитый зуб. Огниан никогда бы не посмел тронуть Басманова, да и сам бы вряд ли хоть однажды принес ему венок сам. Однако на этот раз сам Басманов пересек черту, после которой знахарю становилось все равно. Он был готов к откату, лишь бы только опричник получил расплату за свои слова. – Нет, не их хотел приворожить, – на лице Огниана показалась улыбка. – Тебя. В то же мгновение ноги государева слуги сами собой сделали пару шагов к дереву, а, став по обе стороны от корней, приросли к земле. Не успел Басманов и слова сказать, как спина легла на ствол, а руки словно бы стали ветвями, устремляясь вверх. – Колдун! Что…?! – опричник скривился в злости так, как он делал это обычно. На венок, который Огниан держал над его головой, Басманов смотрел как на меч, что вот-вот рассечет его тело. – Убери от меня это! – Неужели, васильки тебе не по нраву? – пытаясь угомонить плещущиеся в душе чувства, знахарь улыбнулся и, будто насмехаясь, пропел каждое слово – так, поговаривали, нежно насмехались над своими жертвами русалки, когда те лишены воли. Голубые глаза резко поднялись вверх, к рукам Огниана – тот, не теряя улыбки, медленно водрузил на темные волосы корону из синих цветов, которые переплетались с полевыми травами и перьями чеснока, будто бы обнимавшими васильки. – Сегодня же тебя сожгу, на костер потащу, с венком и с чесноком твоим! – проклятья сыпались градом, но и тот, кто их изрекал, и тот, кому они предназначались, прекрасно знали: настоящая власть сейчас только у одного из них. – Сперва хотя бы рукой пошевели, потом грози, – тонкие пальцы знахаря коснулись кожи подбородка пленника, отпускать которого совсем уж не хотелось. Внезапно, словно освободившись от чар, Огниан моргнул. Вдруг он понял, что не знает, как дальше быть. Зачем ему понадобилось пленить Басманова? Уж не показалось ли знахарю, что околдованный магией тот вдруг проявит теплые чувства? Нет, едва ли. Такого быть не должно было. Отобрать у человека волю и решить, что так он что-то поймет? Смысла в этом было не больше, чем в гневе от яда Басманова. – Освобожусь – вмиг удавлю! Огниан снова посмотрел на опричника, чувствуя, что на сердце совсем неспокойно. В свете мерцающего огонька, чуть приблизившись, знахарь вновь заглянул в васильковые глаза и там наконец заметил то, чего раньше никогда не замечал. Страх. Это чувство не тонуло в жестоких выкриках – сам хозяин топил его где-то внутри, не желая, чтобы тот показывался из омута яда хотя бы на локоть. И, все же, Огниан заметил это и, сам не понимая, что творит, тихо сказал: – Ты боишься, – звучало это слишком уверенно – увереннее, чем тогда, на ярмарке. – Кого? Тебя?! Такие как ты горят на кострах, которые я поджигаю! – слова Басманова снова ядом капали на кожу. В то же мгновение яркой вспышкой внутри разорвались чувства, что Огниан смог унять совсем недавно. Что-то внутри шептало ему, твердило, что не зря все же опричника по рукам и ногам заклинанием связал. – Но я все еще не горю. Да и вижу, боишься, – его голос снова напоминал русалочью песнь. – Только понять не могу, почему. Думаешь, убью? Там, где раньше сияла ядовитая улыбка, теперь зубы сцепились в страхе перед чем-то, что на этот раз было сильнее – сильнее власти людей и даже его собственной. Огниан уже усвоил: всякий человек боится неизвестности, если останется во тьме один на один со своим страхом. – Мне твоя смерть не нужна, можешь не бояться. – Тогда, колдун, зачем пленил?! В окутанных злостью и порывом сжечь знахаря васильковых глазах проскользнула тень чего-то человеческого. Подобного знахарь не видел во взгляде Басманова еще никогда. В то же мгновение, в нем появилось нечто, от чего ненавидеть его становилось сложно. Что с этим делать, Огниан не знал – в школе его учили со злобой бороться, а как жить, когда сердце вместе с ними окутали теплые чувства, никто и не рассказал. Помня лишь отголоски того, что ему говорили о любви, он сдался на милость чувств. Лишь бросив короткий взгляд на такого человечного Басманова, он наклонился и поцеловал его. Завороженный опричник замер, будто не знал, что ему делать дальше. На этот раз покоряясь судьбе, он закрыл глаза, ощущая, как мягкие уста аккуратно касаются его рта. Ласковые и в то же время напористые, они не требовали – молили о том, чтобы Басманов ответил. Он целовал многих красавиц и красавцев, но таких нежных губ, как у колдуна, не было ни у кого. От каждого движения сердце охватывал огонь, своими языками терзающий и грудь, и горло. Опричник мог чуть подняться, мог укусить эти губы так больно, что на них у колдуна до конца дней останется шрам, но что-то внутри останавливало его, не давало пустить в бой то единственное оружие, что у него осталось из-за заклинания. Но чем сильнее казался след Огниана на губах – тем дальше от мыслей об обороне оказывался Басманов. И в это мгновение он не знал, что погубит его быстрее – колдун или то, что сам опричник разрывался между тем, чего он хочет более: вырываться до победы или остаться. Почему? Он тщетно цеплялся за остатки воли и мысли о том, как бы сильнее проклясть Огниана, но тонул в нежности, которую ему так просто, будто васильки с луга, дарил колдун. И, когда показалось, что Басманов с головой погрузился в теплые губы знахаря, тот медленно отпрянул. В то же мгновение, слегка расширив глаза, Огниан сделал шаг назад. Оковы пали, и опричник тряпичной куклой рухнул на землю. Тени от огонька заплясали на его ошеломленном лице, а глаза резко бросились к колдуну, который медленно побрел к лесу, где, стало быть, пытался спрятаться. Этого Басманов стерпеть не мог. Едва поднявшись, он бросился Огниану, но тот резко вытянул руку, едва не попав по разгоряченной груди опричника. – Стой! – в голосе знахаря слышалась непривычная сталь, от которой Басманов и без заклинаний остался стоять на месте. Он вдруг заметил, как глаза Огниана заволокла тень, а нежные губы исказились в гримасе безразличия – того, что сам Басманов терпеть не мог. – Тебе в лес еще рано! – слова знахаря будто эхо звучали в голове опричника – тот резко схватился за уши, будто бы надеясь защититься от чар, но этого было мало, ведь его отголоски все еще пронизывали холодом все внутри. – Что там?! – со страхом произнес Басманов, сжимая зубы от резко пронзившей его боли. – Твоя смерть! Басманов резко распахнул глаза. Он не знал наверняка, сколько пролежал неподвижно. Руки и ноги словно бы приросли к кровати от заклинания – только грудь опричника вздымалась, а в голове роились воспоминания о том, что он увидел во сне. Медленно, возвращаясь с берега безымянной реки в столицу, к себе домой, Басманов прощался со страхом и вот, спустя совсем немного времени, вернул себе недовольное выражение лица, хмыкнул: – Уже и во сны ко мне забрался. Он поднял взгляд на подоконник. Там, в лучах рассветного солнца, купался васильковый венок, в который кто-то вплел перья чеснока…