Море звёздных мгновений

Сегодня было особенно тоскливо. Я встал ближе к вечеру, кое-как из оставшихся в холодильнике продуктов приготовил биндэттоки, но даже куска в рот не положил. Уже несколько дней мутит, будто съел что-то не то. Хотя я и не ел всё это время. Странно. Решил сделать запись в дневнике. Выложить свои переживания и всё такое. Дописал первое предложение, как живот пронзила резкая боль. Я выронил ручку, схватившись за него, согнулся пополам. Нет, писать — это не моё… Хотя как, не моё? Я вдруг вспомнил про своё хобби. Всё ещё держась за живот, нагнулся к шкафчику у стола и достал из него свой альбом. Сел с ним обратно, и в глаза тут же бросилась моя запись: «6 сентября. Лучше бы этот день был последним, который я живу». Захотелось вырвать страницу, но сил хватило лишь на то, чтобы скинуть дневник на пол. Я начал просматривать почти весь изрисованный альбом. Боль понемногу стихала. Я перемещался с цветочных полей на вершины замков, видел очертания людей — незнакомых и знакомых когда-то. А потом внезапно утонул — на одном из листов разлилось тёмно-синее волнующееся море. Чайки кричали мне что-то, но услышать я не мог. Я ведь был под водой. Под конец мне действительно стало лучше. Я подумал: нужны ещё рисунки. Раз море было всего одно, нарисую его. Правда, вдохновения совсем не было, и я решил сходить к реке. Это, конечно, не море, но рисовать водоём своих слёз я не намерен. Переоделся — сменил футболку на менее мятую — и прихватил старый набор красок, в котором не хватало жёлтого цвета. Полгода назад я истратил его на подсолнухи. Моя самая нелюбимая работа в альбоме. Идти было тяжело. Я не выходил из дома месяц или два. Не помню. Смотрел себе под ноги, чтобы не видеть ни чьи глаза. Будто мне было стыдно перед всеми. Точно не знаю, когда всё это началось. Теперь я к этому так привык, что, кажется, всегда жил в подобном ритме. Порой становилось лучше, и я мог даже чувствовать голод и желание подышать свежим воздухом. Но потом все эти ощущения пропадали так же внезапно, как появлялись, и я вновь оставался один. Было душно. Оставалось надеяться, что у реки воздух не такой спёртый, иначе я не просижу там даже миниатюры. Минут через десять, наконец, я дошёл до водоёма. Запыхавшись, сел на косогоре, достал альбом с набором из сумки и уставился вдаль, на другой берег. Грустно. Ненавижу это чувство. Если хоть раз познал его, то больше никогда от него не избавишься. И даже когда почувствуешь что-то наподобие радости, её тут же растопчет печаль. И ты заплачешь. Заплачешь, хоть и всё хорошо. Тебя, возможно, будут спрашивать, что случилось, но ты будешь молчать. Ведь сам не знаешь. Ты не будешь наслаждаться моментом. Ты будешь думать лишь о том, что сегодняшняя радость означает завтрашнюю грусть. И, что интересно, когда грустно, о радости думать не приходится. Слишком страшно думать вообще о чём-либо. Вдруг наткнёшься на ненавистные воспоминания, и станет только хуже. А хуже становилось, даже если ничего не вспоминал. Я начал с неба. Его полностью заполонили облака, так что фон я замазал гнусно-белым. Деревья с того берега смотрели на меня серо-зелёными листьями и покачивались в тени от осеннего ветерка. И там, и тут, на косогоре, отдыхали люди, но их я рисовать не решился. Считайте, что мне всё ещё было стыдно. Речка текла медленно, и всплески были еле слышны. Грустно. Но спокойно. — Красиво, — вдруг раздалось над ухом. Я вздрогнул и обернулся. Надо мной, чуть склонившись, стоял незнакомый мне светловолосый парень и мягко улыбался, глядя на мой незаконченный пейзаж. Я поблагодарил его, и он, взглянув на меня, выпрямился и зашагал вверх по косогору. Я смотрел ему вслед какое-то время и только потом вспомнил, какие красные у него были глаза, словно он только что плакал. Хоть мою работу и похвалили, настроение тут же сошло на нет. Я собрал вещи и поплёлся по тому же пути, в сторону дома. Прошло пару дней. По ощущениям. На последнем закате я ел рисовый суп. До сих пор чувствую его тепло внутри… Давно мне не было так приятно. Я всерьёз задумывался о том, чтобы изобразить тарелку с парящей жидкостью в альбоме, но, когда открыл его, вспомнил о своём то ли море, то ли реке. Надо дописать. А потом уж нарисую тарелку супа. Было пять вечера, когда я вышел на улицу. Ветер дул сильнее, чем вчера, но был слишком мягким, чтобы злиться из-за спадающих на лицо волос. При подходе к реке я почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Я поднял голову и заметил его — того парня, которого видел здесь в прошлый раз. Он смотрел так грустно, что я начал вспоминать, не обидел ли его чем-то в нашу первую встречу. Только вспомнил, что вроде нет, кто-то дёрнул меня за штанину. — Сонсэним, ты очень красивый, — сказала мне маленькая девочка с двумя косичками. Я отвлёкся на неё, ища в округе кого-то из её родителей. К счастью, к нам уже подбегала растерянная мама, извиняясь и беря дочку за руку. Они ушли, и я вернул свой взгляд обратно. Теперь он улыбался. Улыбался так, что я даже с расстояния нескольких десятков шагов заметил, как блестели его глаза. Мы пару секунд поиграли в гляделки, и потом он отвернулся. Я принял это за намёк. — Привет? Я дошёл до косогора, и он оглянулся на меня. Глаза всё так же блестели и уже не были такими красными. — Привет. Только тогда я заметил, какой он был очаровательный. Веснушки почти на всё лицо, бледно-розовые губы растягивались в улыбку, из-за чего появлялись ямочки на щеках. Если к кому и надо было подбегать той девочке, так это к нему. — Я сяду рядом? — Мой голос сам собой стал на тон ниже, будто подсознательно я хотел произвести на него впечатление. — Конечно, — сказал он и переставил свой рюкзак по другую сторону от себя, освобождая мне место. Я сел с ним в позе йога и достал альбом. Открыв последний лист, вытащил из сумки краски и уставился на тот берег, сравнивая его со своей работой. Хорошо получается. В этот раз воздух проникал в лёгкие без особого труда. Мне даже хотелось дышать глубже. Приятно… Сквозь потоки ветра я прочувствовал на своей шее тёплое чужое дыхание — веснушчатый придвинулся ко мне, всё с тем же заискивающим любопытством рассматривая лист с начинающейся работой. Я хотел было позвать его и спросить, чего он делает, но тут понял, что до сих пор не знаю его имени. — Слушай, — начал я, и паренёк тут же оторвал глаза от альбома, переместив своё внимание на меня. — Я не представился. Меня зовут Хёнджин. — Феликс, — представился он в ответ. Его глаза снова засияли, и мы одновременно сказали «Счастье».

* * *

Мы подружились с Ликсом. С ним было хорошо. Даже в тот день, когда мы разговорились и не заметили, как пошёл дождь. Я не люблю сырость, но бежать в ближайший магазин, чтобы укрыться, за руку с этим парнем, что смеялся так радостно, что я слышал лишь звук его смеха, было приятно. И в тот день, когда мы устроили пикник из вишнёвого пирога, купленного в том же магазине, тоже было хорошо. Очень. Мне даже казалось, что я стал своего рода зависим. — Почему все твои работы такие… мрачные? Феликс в первый раз листал мой альбом, когда спросил это. Я любовался им, так что не сразу сообразил, что он пытается узнать. Но, как только понял, всё равно не нашёл что ответить. Тут я вспомнил про те самые подсолнухи и, подсев ближе, показал их ему. — Да, но ведь это всего лишь один рисунок. — Мне его хватило. Теперь я не выношу этих едких цветов. — Почему? Так здорово получилось, — Ликс поджал губы и пролистал до последней страницы. — Вот. Я ещё в тот раз сказал, что красиво, но неужели тебе не хочется нарисовать здесь солнце? Даже если его не видно на самом деле? — Зачем? Это пейзаж, а не портрет. Отчего-то разозлившись, я выдернул альбом из его рук и, вынув из сумки краски с кисточками, принялся бесстрастно изображать опадающие листья каштанов на том берегу. Спустя время я исподлобья бросил взгляд в сторону «счастья» — парень, облокотившись сзади на пожухлую траву, грустно высматривал что-то в небе, точно задумался о чём-то. Но, как только заметил меня, тут же натянул на лицо невинную улыбку до ушей и, убедившись, что моя злость испарилась, перевёл взгляд на реку и начал расспрашивать, куда зимой деваются утки, видимо, чтобы предотвратить вопросы с моей стороны. Ещё в тот день Ликс проговорился, что 15 сентября у него день рождения, но сразу подметил, что не отмечает его. Поэтому мы договорились просто встретиться. Как обычно. Но после нашего последнего разговора он исчез. Следующим же вечером я прождал его у реки четыре часа. Почти закончил пейзаж, успел порыдать, чуть не замочив альбом, невольно бы придав рисунку реалистичности, но Феликс так и не пришёл. Когда уже совсем стемнело, я вернулся домой. Полностью разбитым встретила меня пустота собственной квартиры. И вот оно — желание снова слиться с нею. Я ненавидел это чувство. Ненавидел то, что за счастье всегда нужно было платить. Часто намного большим того, что оно подарило. Не помню, как дошёл до своей комнаты, но проснулся я уже в ней, на полу, сжимая в руках сумку до боли в пальцах. Возможно, так помялся альбом, но мне уже было всё равно. Почему я не узнал его номер? Почему не спросил, где живёт? Любовь разум затмила или что? Я всё это ненавижу. Держась за больную после такого сна спину, встал, метнув взгляд на часы. Утро. Было девять часов утра. Первый раз за последние месяцы я проснулся утром. И, кажется, даже выспался. Что теперь делать? Снова идти к реке? Снова думать, что я достоин какой-то радости? Но вопросы ни к чему, ведь ноги уже сами направлялись туда. Промелькнула мысль о завтраке, я ещё удивился ей — как в таком состоянии вообще можно было думать о еде? Чуть снова не дошёл до грани ненависти к себе, как понял, что дошёл до реки. Здесь было хорошо. Непозволительно для меня. Мозг наполнялся кислородом, и все заботы оставались где-то далеко. Никого, кроме меня, толком не было, так что тишина ласкала слух. Невольно я почувствовал себя немного свободнее. В глаза бросились отблески света на поверхности реки. Я поднял взгляд — небо всё ещё было облачным. Как и тогда. Когда мы встретились впервые. К горлу подступил ком, но я не дал необратимому случиться. Тогда я рисовал, так что воссоздам ту картину снова. Конечно же не надеясь, что он поступит так же. Вопреки всему стало намного легче. Краски хорошо ложились на лист, ветер не мял его, ничего вокруг особо не нервировало. Отложив кисть, начал вспоминать, когда со мной такое было в последний раз. Когда я ещё не разочаровался в самом себе. Жизнь текла так же приятно, как сейчас неспешно течёт река. Мысли не съедали, а жить хотелось. Когда светило солнце. Моё солнце. Где же ты… К берегу уже подходили желающие отдохнуть. Бесполезно всматриваясь в лица и ища свои поля веснушек, я вновь почувствовал голод. Понимая, что от этого уже не отделаться, собрал сумку и потащился в магазин. Вы знали, что пибимпап возможно произошёл от обычая смешивать рис с овощами прямо на рисовых полях, когда большинство людей было задействовано в сельском хозяйстве? Я только что прочёл это на странице с рецептом. Давно хотел попробовать приготовить его, так что надеюсь, всё получится. А то желудок уже съедает сам себя. Сев за стол, уловил детский визг на улице. В окне вижу, как играют дети у дороги. И не боятся ведь. Приближался вечер, и привычка дала о себе знать. Но как только я собрался, полил дождь. Не знаю, с каких пор я стал такой неженкой, но в итоге всё же остался дома. Что-то внутри намекало на то, что ничего и никого я всё равно не найду. По телевизору — «Сюда мы поставим сирень», на мне — одеяло, и снаружи по стеклу стучат капли осени. Знал бы я чуть раньше, что имея только это можно было создать уют. Хотя, наверно, дело заключалось в другом. В любом случае я заснул довольно быстро. И снилось мне, как я ехал на машине. И разбился. Дождь шёл и весь следующий день. Я убрался дома и закончил своё море, в том числе и альбом. Оно было детальнее, чем прошлое, мне понравилось. Интересно, понравится ли… Ли. Хотя он ещё на начальном этапе говорил, что красиво. Вообще я запрещал себе о нём думать. Идти к реке не было смысла. До тех пор, пока, засыпая под поздний вечер, я не подумал о том, что, возможно, он сейчас там. И ему холодно. Очень. Как и мне. Я накинул куртку и медленной походкой отправился в путь. Повсюду чувствовался землистый после дождя запах. Несколько вывесок ещё мерцали по краям дороги. Слабо слышалось жужжание там, куда я не мог дотянуться. Сумка, взятая с собой, шуршала под плечом, и тут до меня дошёл чуть ощутимый запах водорослей. Я вдохнул поглубже, останавливаясь перед сильным потоком ветра. Поправил спутанные волосы и приоткрыл глаза. Вон он. Золотистый блонд и худые плечи — всё, что я успел увидеть. Но этого было достаточно, чтобы стремглав я бросился к косогору. Феликс сидел спиной ко мне. И только когда я поломал все ростки, спускаясь к нему, он обернулся на возникший шум. — Хёнджин… Привет, — приглушённо сказал он, виновато опустив взгляд. У меня началось что-то вроде истерики. Пальцы задрожали, по щекам потекли слёзы, и я упал на колени, начав всхлипывать, словно маленький ребёнок. Ликс, видимо сильно испугавшись, быстро подполз ко мне с пледа, на котором сидел. Он звал меня, сжимая в своих руках, гладил по спине, но я всё не мог остановиться. Казалось, в этот момент я переживал сразу всё, что накатило за последнее время. Ком в горле не давал закричать, легче стало, только когда мои руки дотянулись до светлых волос, крепко зарывшись в них. — Где ты был? — мой голос прозвучал так надорвано, что мне стало жалко самого себя. Вспомнилась та ночь, когда меня стошнило семь раз подряд. — А, я искал жёлтую краску. Помнишь, ты мне говорил? Я выпутался из его объятий, недоумённо уставившись в тёмно-карие глаза, по которым так сильно скучал. Пока я осознавал, что услышал, этот парень полез в мою сумку, перед этим осторожно сняв её с моего плеча. — Где твой альбом? Ты ведь принёс его? Найдя то, что искал, он также вынул и кисти. В спешке открыв последний лист, взял первую попавшуюся и отвертел крышку у купленной баночки. Я всё ещё ничего не понимал. Феликс напряжённо начал мазать угол листа жёлтым, будто то, что он делает, сейчас играет роль вселенского масштаба. Закончив, отложил кисть и представил свою работу, подняв на меня щенячий взгляд. Я взял альбом из протянутых рук. Благодаря тёплому свету, доходившему до нас от уличного фонаря, смог разглядеть видоизменённый пейзаж. Прямо на облаках, над пенистым морем теперь красовалось по-детски нарисованное солнце. Большое и глупое, только улыбки не хватало. — Здорово же, правда? И не так грустно сразу становится, ну? — Феликс, где ты был? И снова этот виноватый вид. Пальцы сжались до белых костяшек, сминая бумагу. Не понятно было, то ли я сейчас накинусь на этого болвана, то ли снова заплачу. Доводить ни до того, ни до другого, конечно, не хотелось. Феликс, наверное, этого не понимал. — Смотри. Тут он кивнул куда-то наверх. И я посмотрел. Звёзды. Очень много звёзд, хотя ещё недавно всё небо было в тучах. Белым и жёлтым они мерцали на полотне, закрашенном смолой. А луна казалась такой маленькой. Убедившись, что большего я не добьюсь, развернувшись, обессиленно упал на плед. Недолго думая, он развалился рядом со мной, распластав руки и ноги в стороны. Всё казалось нереальным. И то, что было со мной раньше, и то, что происходит сейчас. Все жизненные моменты складывались в одну картину, и я уже не знал, где и что нужно чувствовать. Боль или раскаяние. Сожаление или ничего. А может, нежность и покой? Хотелось, чтобы вода растворила меня в себе. Прямо как тогда, когда я пытался справиться с болью в животе, смотря свои старые работы. Когда я не ел сутками и у меня ещё были силы рвать на себе волосы. Из глубины я услышал голос. — Надеюсь, сегодня упадёт хоть одна звезда. Хочу загадать желание. Выплыв, я повернулся к источнику звука. — Ты и так можешь это сделать. У тебя же день рождения. — Он уже прошёл. — Ещё нет. Я поднялся и оглядел его. — Знаю, ты не празднуешь. Но вдруг мы больше… — слова застряли в горле не желая, чтобы то, что они имели в виду, сбылось. — В общем, что бы ты хотел от меня получить? Феликс тоже сел, отводя глаза вниз. Белёсые ресницы накрыли веснушки, и он произнёс: — Если спрашиваешь… Мог бы ты подарить мне тот рисунок с морем? Просьба не удивила. Этот парень мог попросить намного больше, чем моё обезболивающее в виде красок на бумаге. — Конечно. Хочешь, весь альбом забирай. Всё это время он лежал в траве поодаль от нас. Я потянулся к нему и подал Ликсу. Акт его счастья надо было видеть. Хотя нет, это только для меня. В глазах отражается целое небо, и в них я заметил, как упала звезда. Феликс слегка дёрнулся и задрав голову, посмотрел ей вслед. — Загадывай скорее. — Уже, — ответил он и снова одарил меня своей улыбкой. Такой мягкой и светлой, как и его кожа. Такая приятная. Особенно на щеках. На скулах тоже. И на шее. Ликси… — Что? Успокоившись, я уже лежал на его коленях и смотрел на звёзды. Живот был полон абрикосов, которые принёс Фел. Он наблюдал за чем-то на другом берегу, но, услышав меня, опустил голову. — В тот раз… здесь… Ты плакал? Почему? Его глаза будто бы потускнели, и он снова перевёл взгляд куда-то вперёд. Я привстал и сел рядом с ним. — Если не хочешь вспоминать… Он чуть слышно усмехнулся и потрепал меня по голове: — Не беспокойся за меня. Снова увиливает от ответа. Ладно, может ему тяжело делиться переживаниями. Я вновь завалился назад, но уже на плед. Прикрыв глазах, начал что-то по типу медитации. Позже я почувствовал, как Ликс лёг рядом и стал играться с моими волосами. Ощущения убаюкивали, спустя пару минут я почти заснул, как над ухом раздалось: — Это было твоё. Оторопев, хотел спросить, что он имел в виду, но последние остатки жизни уже покинули меня. И всё, что я испытал перед сном, это яркое тепло на губах. Больше звёзд не падало.

* * *

Хёнджин проснулся на голой земле. Трава была холодная и мокрая от росы, но он совсем не замёрз. На глазах застыли слёзы, или ему так казалось. Свежесть раннего утра пронизывала тело. Джинни посмотрел на свои руки: ладони были измазаны пеплом, и от чего-то тот блестел. Он откинул голову назад и тут же зажмурился. Огромное солнце сияло над горизонтом. Слепящее и тёплое, играло лучами на листьях, переливаясь на траву в росе. Вокруг не было ни облачка. Не было и альбома, и… никого не было. Всё, что осталось, это баночка жёлтой краски и слабый шлейф абрикосовых косточек в воздухе. Хёнджин поднялся, взял сумку и пошёл домой. «16 сентября. Сегодня было… неплохо. Проснулся рано, сходил за продуктами и в душ. Ещё завёл новый альбом. На первой странице уже красуется тарелка рисового супа. На следующей будет рассветное солнце».