Не так скучно

Душно. Громкая, безвкусная музыка бьёт по мозгам, вызывая головную боль. В нос ударяет запах алкоголя и тяжёлых духов. В глазах рябит от бесконечных ярких всполохов прожекторов и диско-шара. Шумная молодежь заполнила всё пространство – тесно. Кто-то безумно колбасился под крики псевдопевцов, кто-то разлёгся на барной стойке, выпивая уже седьмой бокал и жалуясь безразличному бармену на тяжёлую судьбу. Полуголые девушки танцевали на столе. Одна леди забралась на колени мужчине, о чём-то болтая и прижимаясь слишком близко. Компашка у одного столика громко хохотала. Прямо перед Достоевским страстно сосалась опьяневшая парочка, чуть ли не раздевая друг друга. — Ещё потрахайтесь здесь, — пробубнил он себе под нос, морщась. Мерзко. Ужасно. Громко, тесно, противно. Слишком много раздражающих людей. А ещё до безумия скучно. Фёдор предпочёл бы сидеть дома за компьютером, укутавшись в тёплый плед, с горячей чашкой чая в обнимку. Это хотя бы было не так тоскливо, чем торчать в клубе уже несколько часов. И что только люди находят в подобных местах? Достоевский сделал глоток горького коктейля, ища взглядом знакомую макушку. Он сидел в самом дальнем углу, спиной облокотившись на барную стойку, а остальные люди держались немного поодаль, явно чувствуя от Фёдора мрачную энергию, не располагающую к контакту. Скоро он заметил Дазая. Этот урод и притащил его сюда. Осаму тут правда нравилось. И не удивительно. Прекрасное место для того, чтобы притвориться кем угодно, забыться, постараться сделать вид, что не умираешь внутри от тоски и утраты, заполнить пустоту души на одну ночь, подцепив очередную красотку. Это было в стиле Дазая. Слегка расфокусированным взглядом Фёдор увидел, как Осаму вальяжной, слегка пошатывающейся походкой направился к кому-то. Рыжеволосая девушка… стоп, не девушка. Парень. Огненные волосы завораживающе падали на плечи, их обладатель сидел, закинув ногу на ногу, потягивал какой-то напиток из трубочки. Достоевский хмыкнул. Не похоже на Дазая. Он всегда горделиво заявлял, что его парни не интересуют. Скорее всего Осаму просто настолько налакался, что перепутал парня с красивой девушкой. Прикидывая, что произойдёт дальше, Фёдор сделал ещё один глоток. Поморщился, внутри разлилось тепло. Пора прекратить напиваться от скуки, а то уже голова кружится. Опьянеть окончательно Достоевский совсем не хотел, а ему для этого много не надо. Он уже хотел поставить бокал, как вдруг рядом с ним приземлилось тело. На соседний, мать его, стул. — Привет! — звонкий, приятно оседающий в голове голос. Фёдор даже не повернулся, глупо надеясь, что обращаются не к нему. Очень хотелось, чтобы это существо поняло, что ему не рады, и ушло подальше. — Хэй, не дуйся. Мы не знакомы, но со мной будет получше. Не уйдёт. Поняв, что просто так не отделаться, Фёдор повернулся к пришедшему. Перед ним сидел широко улыбающийся парень. Гетерохромные глаза в полутьме клуба светились чем-то притягивающим, манили своей яркостью. Совершенно белые длинные волосы непослушными прядями лезли в лицо, но большая часть была собрана в длинную косичку. Через один глаз тянулся тонкий шрам, порождая в голове десятки вопросов. На белобрысом надета майка, геометрически поделённая на многоугольники белого, серого и чёрного цвета, без рукавов, оголяющая сильные, привыкшие к труду руки. Такие явно могли бы поднять хилого Фёдора и не заметить. Начинающий растекаться мозг вдруг заработал, анализируя от чего-то интересного парня. — С чего мне должно быть лучше с тобой? — Фёдор поморщился, делая акцент на последнем слове. — Мне и одному неплохо. — Врёшь. Парень всё так же весело улыбался. Поднёс к губам банку энергетика, отпивая немного. — Тебе тоскливо тут. А я могу помочь развлечься. В его глазах заплясал шаловливый огонёк. Слишком уж он самоуверенный. — Проститут, что ли? — язвительно спросил Фёдор. Достоевский не скрывал своего отношения к этому месту, но то, что именно этот парень заметил его скуку, вызывало какие-то смешанные, непонятные чувства. Белобрысый громко рассмеялся. Заливисто, открыто, искренне. Достоевский давно не слышал такого смеха. — Нет, к сожалению, — парень слегка похабно оглядел Фёдора, и от этого почему-то стало неловко. — Но, если бы был, тебя я бы обслужил бесплатно. — Ага, верю. Да, точно его. С чёрными кругами под глазами, впалыми щеками и настолько мертвенно-бледной кожей, что, когда Достоевский спит, невозможно понять, умер он или ещё дышит. Такому надо в фильмах ужаса сниматься, даже гримироваться не придётся. — Я никогда не вру, — спокойно пожимает плечами парень, будто читая мысли. — Коля. Николай протягивает Феде руку. Прикасаться?.. Фу. — Фёдор. И вопреки всему Достоевский отвечает на рукопожатие. Хочется. Это странно, но можно списать на то, что Федя просто пытается развлечься, а этот парень и правда… интересный. Большая рука Коли аккуратно сжала худенькую и холодную ладонь Достоевского, окутывая теплом. Словно варежку надел. На удивление, прикосновение не вызвало привычного отторжения, было весьма приятно. Улыбка незваного гостя стала шире, хотя казалось, это невозможно. Они не разрывали зрительного контакта, Фёдор не мог оторваться от манящих разноцветных глаз. В них таилось что-то загадочное, что-то, заставляющее хотеть узнать Колю получше, что-то, что каким-то образом развеивало скуку. Но вдруг Николай быстрым движением поднёс руку Фёдора к губам и оставил едва ощутимый поцелуй на тыльной стороне бледной ладони, продолжая игриво ухмыляться. — Что такое чудесное создание забыло в грязном гадюшнике, в роде этого? Достоевский, удивлённо (боже, он ещё способен удивляться!) охнув, тут же выдернул руку, нахмурив брови. — Твой язык явно работает быстрее, чем мозг, — выдыхает Федя, одаривая собеседника сердитым взглядом. Впрочем, он совсем не пугается, всё так же расслаблен и доволен. — С чего ты решил, что я не вмажу тебе по роже за такое? Поведение Николая озадачивало. Не принято так открыто добиваться внимания, если только перед тобой не девушка. Это может грозить многим: разбитым лицом, как минимум. — По тебе видно, что не станешь. Николай подмигивает, и Фёдор чуть ли не задыхается от возмущения. Может показаться, что Коля имеет в виду весьма жалкую физическую форму Достоевского, но нет. Он явно намекает на совсем другое. — А у тебя внутри чуйка встроена, экстрасенс? — Ага, вижу своих издалека, так сказать. Фёдор никогда не считал себя человеком, предпочитающем девушек. Но, по правде говоря, и мужчинами он не интересовался. Его тяжело было назвать любителем людей в принципе, но сейчас… Сейчас он от чего-то не хотел доказывать это Николаю. Совсем нет. — Ты не ответил на мой вопрос, Феденька. Красивый голос возвращает из мыслей в реальность. Николай смотрел прямо в почерневшую душу, насмешливо как-то, с непонятной издёвкой. На Фёдора никогда не осмеливались смотреть так. — Фёдор, — поправляет Достоевский, не изменяя своему образу. Этот Коля и так позволяет себе слишком много, и пускай это почему-то вызывает странное приятное ощущение где-то внутри, Федя совсем не собирается показывать это Николаю. После насмешливого хмыканья он всё же удостаивает ответом. Приходится повышать голос, почти крича, наклоняясь ближе к лицу приставалы, иначе за буйной музыкой не слышно ни слова. — Не по своей воле здесь. Знакомый притащил. — У знакомого нет вкуса, — серьёзно заключает Коля. — Полностью согласен. На душе правда становилось легче. Не так тяжело и скучно, как обычно. Достоевский снова выпивает, переключая внимание на происходящее в клубе. Всё по-старому нудно. Только Дазай пропал куда-то. И рыжего парня нет тоже. Возможно, это было бы забавно и интересно, но сейчас немного вялую от алкоголя голову Фёдора заполняли лишь мысли о новом знакомом. Всё больше парочек жались по углам, пьяные и возбуждённые. Они вызывают тошноту. Неужели не понимают, что их видно? Раздражали. Фёдор молчал, со скрываемым интересом ожидая, что выкинет Николай дальше. А он продолжал бесстыдно смотреть прямо на Достоевского, вальяжно развалившись, довольно сверкая глазами, как кот. Фёдору бы хотелось побыть с ним совсем в тишине, без больно бьющих по глазам ярких вспышек прожекторов, шумной музыки и противных людей, их раздражающих звуков. Будто Коля оказался лучиком света в непроглядной тьме одиночества, отвращения и скуки, и его совсем не хотелось отпускать и терять снова. Может, это просто алкоголь так повлиял, а может… Музыка вдруг затихла на секунду. Стали ещё громче смех, тягучие и вялые от пьяного состояния разговоры, тихие ругательства, медленно приближающие к громкой ссоре, неприятные чмоканья и стоны. Люди на танцполе замерли, ожидая или недовольно бормоча. И вот музыка заиграла вновь. Всё такая же громкая, но более плавная, спокойная, подходящая для танцев в паре. Несколько людей разочарованно выругались, вяло направившись к бару, но на замену им тут же приходили парни, пригласившие на танец девушек. Николай поднялся, встав прямо перед Достоевским. На светлых волосах распускались цветные пятна света, оставляли поцелуи на красивом лице, казалось, даже разноцветные глаза — это клубный свет. Яркие всполохи прожекторов отлично ему подходили, делали ещё привлекательнее и волшебнее, превращали в мираж, галлюцинацию, от которой не хотелось избавляться. Коля протянул Достоевскому руку, завораживающе улыбаясь. — Ну что, потанцуем, Фёдор? Достоевский застыл. Никто не решался лишний раз прикасаться к нему, начинать разговор и просто находиться слишком близко. Все боялись за собственную жизнь, но у этого нахала явно отсутствовал инстинкт самосохранения. И это подкупало. Фёдор впервые за вечер улыбнулся. Немного криво, опасно и недобро, словно скалясь, замышляя крысиный план. Как умел. И Николаю эта улыбка, на удивление, понравилась. Он будто засветился ещё сильнее, поистине радостно. А в голове явно пронеслось: «Хочу увидеть её снова». Фёдор вложил ладонь в Колину. Тот аккуратно потянул его, и Достоевский поддался, позволил утянуть себя в гущу танцующих людей. Не верилось, что это правда. Но это было не скучно, а Фёдор готов на всё, если это спасёт от хандры. Оказавшись в центре танцпола, Николай притянул Достоевского ближе, горячие руки перехватили чужие, заставляя Федю обхватить Колю за шею, почти обнять. Потом оказались на спине, как-то нежно и едва ощутимо поглаживая, вызывая мурашки. Фёдор не сдержал растерянного вздоха, а Коля на это лишь усмехнулся. Музыка перестала раздражать. Теперь она текла плавно, умиротворённо, и Достоевский растворялся в ней, очарованный каким-то неизвестным ему ранее заклинанием. Николай вёл его, кружа в неспешном танце, был так близко, что становилось тяжело дышать. Фёдор избегал смотреть ему в глаза, но от чего-то снова и снова терялся и возвращал взгляд назад, тонул в гетерохромном мире напротив. Везде, где прикасался Коля, всё будто оживало, ощущалось по-другому, как будто воздух проникал в вены, кружил голову, пробуждал от вечного мрачного сна. Кошмара. Всё до этого было кошмаром, который наконец закончился. Казалось, мир вокруг замер, оставил этот момент только им двоим. Всего пятнадцать минут назад Фёдор не мог и подумать, что будет мечтать, чтобы бесячая музыка не заканчивалась никогда. — Слушай, Фёдор, — завораживающий голос обволакивал, заставил ненадолго вернуть себе способность слышать что-то, кроме собственного дикого биения сердца. Коля наклонился ближе, выдохнул прямо у самого уха. — Я знаю, как сделать этот вечер ещё интереснее. И наклонился, оставляя поцелуй на бледной шее. Фёдор вздрогнул, втянув ртом воздух. Совсем новое, до этого неизвестное ощущение растеклось по телу, путая мысли в затуманенное голове. С Достоевским никогда не было ничего подобного, это странно, непривычно, интересно. Николай отстранился, сверкая наглой усмешкой. Ему явно нравилось играть с Фёдором, развлекать себя подобным образом. Считал себя ярким персонажем, встреча с которым пускай и была коротка, но запомнится на всю жизнь. Купался в этой роли, в лучах крутящегося под потолком диско-шара, а аплодисментами для него были живые эмоции на лице нового знакомого, разбуженные по его же воле. Не стоило ему так зазнаваться. Фёдор тоже способен удивлять. Достоевский взял Колю за подбородок, притянул ближе, с удовольствием замечая, как глаза того расширяются и улыбка становится растерянной. Прекрасно. — Что, растерял задор? — криво усмехнулся Фёдор,— А я думал, шоу нельзя останавливать на полуслове. Видя, как демонически блеснули глаза Достоевского, Коля убедился, что сделал правильный выбор, что ему не показалось, и взгляд не просто так зацепился за одиноко сидящего хмурого парня. Он правда особенный. — Ты прав. Николай сам сократил оставшееся расстояние, накрывая слегка пухлыми губами чужие. У Фёдора перехватило дыхание. Не верилось, что он правда на такое способен. Он не оттолкнёт его сейчас, не обматерит и не пошлёт, как полагается. Нет, он сам дал на это разрешение. Немыслимо. Коля нежно целует сомкнутые губы, впервые почувствовавшие что-то кроме керамических стенок кружки чая. Руки его всё также гуляют по телу, поцелуи перемещаются на уголки губ, снова возвращаются, так легко и привычно, как будто так и должно быть. Глаза сами собой закрываются. Фёдор тонет в новом, невиданном чувстве наслаждения. Совсем не задумывается о том, что они сейчас выглядят, прямо как те раздражающие парочки, не отлепляющиеся друг от друга ни на секунду. …Теперь Фёдор их понимает. Совсем немного. Он расслабляется, забыв обо всём, что в миг стало таким далёким и не важным, приоткрывает губы, полностью отдаваясь в волю Николая. Тот не церемонился. Сразу проник языком в рот, оглаживая губы, соприкасаясь языками. Мурашки бежали по коже, Достоевский впитывал каждое движение, ловил любое прикосновение, пытался поймать разбегающиеся мысли и запомнить то, что делал Коля, чтобы потом повторить. Совсем не так он представлял свой первый поцелуй. Если честно, он вообще не думал, что он когда-нибудь случится. А вышло так глупо. И приятно. Фёдор даже не пытался это отрицать, неловко отвечая. Его неопытность была слишком очевидна, но, кажется, это нисколько не смущало Николая. Совсем наоборот. Достоевский как-то сам, словно услужливые остатки мозга вспомнили те сцены из романтических фильмов, которые его заставлял смотреть Дазай, зарылся руками в мягкие, немного вьющиеся волосы, растрепав их ещё сильнее. Очень захотелось расчесать спутанные локоны, перебирая их, заплести новую косу. Поцелуй стал более мягким, аккуратным, и вскоре Коля его разорвал, целомудренно чмокнув в губы. Но не успел Фёдор окончательно прийти в себя и разочароваться, как Николай уже умудрился как-то немного запрокинуть голову Достоевского и легонько покусывал линию подбородка, оставлял там нежные поцелуи, спустился к бледной шее. Фёдор не противился, вовсе нет. Впервые чувствовал себя таким маленьким, полностью во власти кого-то. И это осознание не пробивало морозом, принималось спокойно как данность, ещё большее заставляя путаться в ощущениях и эмоциях. Достоевский вздрогнул, когда Коля втянул ртом чувствительную кожу, оставляя на шее следы. С губ сорвался непонятный, тихий звук, и Достоевскому очень захотелось, чтобы его никто не услышал. Но, почувствовав, как губы Николая растянулись в улыбке, понял, что надеяться бессмысленно. Наигравшись, Коля снова вернулся к губам нового знакомого (с которым уж очень не хотелось расставаться так быстро), провёл по ним языком, словно прося разрешения. Ха, значит теперь оно ему понадобилось. И Фёдор его дал, чувствуя, что не смог бы сдвинуться с места: ноги стали ватными. Если бы Достоевский мог думать настолько ясно, как обычно, то точно представил бы, как Дазай смеётся на это, и, сверкая фальшивой улыбкой, говорит, что в таком случае Фёдора нужно нести на руках, как спасённую принцессу. Вот только куда нести? Словно через пелену Фёдор слышит, как музыка меняется, и танцпол наполняется неразборчивым голосом какой-то девушки, которой всё купил муж. Это немного отрезвляет, кажется, их обоих. Они отдаляются друг от друга. Достоевскому вмиг возвращаются все чувства, которые на какое-то время вышли из строя, отдавая полный контроль осязанию. Он видит синеволосую девушку, брыкающуюся под звуки за спиной Коли, у которого, кажется, щеки покраснели, а ещё он дышит загнанно. Мило… Стоп, Фёдор же не выглядит так же, правда? Но, чувствуя, какой жар согревает всё тело и лицо, с сожалением понимает, что вообще не лучше. Просто не улыбается расслабленно, как Николай. Он отчётливо слышит, как несколько девушек сразу, перекрикивая музыку, шлют на три буквы какого-то Олега, а потом чокаются стаканами и заливаются смехом. Он чувствует, что от Коли совсем не пахнет алкоголем, а рядом проносится неизвестный человек, за которым шлейфом тянется настолько неприятный аромат, что становится дурно. А ещё прекрасно понимает, что до сих пор стоит в объятиях Коли. — Так со мной ещё не знакомились, — выдыхает Фёдор, улыбаясь уголком губ. — Конечно, я люблю запоминаться. И оставлять неизгладимое впечатление, — Николай подмигнул, шутливо улыбаясь. А Фёдору всё ещё казалось, что он бредит. — Слушай, — снова заговорил Коля, в глазах его блеснул лукавый огонёк, — Хочешь, украду тебя отсюда? Обычный Фёдор бы раздражённо закатил глаза, буркнув, что и сам может уйти, когда и куда угодно. Но сегодня уже нет ничего нормального. — Попробуй, — с непонятными для Фёдора, но явно понравившимися Коле нотками в голосе, ответил он. Они быстро прошли по тёмному клубу, лавируя между людьми, держась за руки. Кажется, Фёдор краем глаза увидел в тёмном углу Дазая, который вжимал в стену рыжего парня. А может, просто показалось. — Тебе там точно понравится, — говорил Коля, продолжая тянуть вперёд. Обернулся, подарив ещё одну хитрую улыбку, — Я умею удивлять. — Я заметил. И почему-то был уверен, что теперь всё будет по-другому. Совсем не так скучно.