В лесу тихо не бывает

Он решительно ничего не помнит. Ни начала произошедшего, ни тем более предпосылок — в его долговременной памяти пробел, пропасть размером с Великий каньон и совершено никаких дельных мыслей. Нет причины, нет следствия. Есть лишь факт, перед которым его поставил кто-то свыше. Чонгук один. Он открыл глаза пятьдесят три дня назад — плюс-минус несколько дней, потому что не догадался вести счёт сразу — с осознанием, что остался один в доме, в городе, в стране и как будто во всём мире. Этим странным ощущением, слова к которому подобрать кажется невозможным, постепенно пропиталась каждая клеточка тела. Один. Один. Звонить кому-либо бесполезно — на том конце нескончаемые гудки и въевшееся до зуда под кожей «Абонент временно недоступен. Перезвоните позже». Магазины пусты, жилые дома — тоже. Торговые центры, общественные места вроде метро или бизнес-зданий — ноль. Ни единой живой человеческой души. Какие-то машины припаркованы на своих привычных местах, какие-то стоят на шоссе, застывшие в движении, светофоры мерцают красно-зелёным, и неоновые вывески пока ещё горят по ночам. Продукты современности работают, продолжают, по крайней мере до тех пор, пока электричество не отключится, пока не издохнут аварийные генераторы и не закончатся ресурсы без поддержки человеческой руки, но это не изменяет факта — людей нет. В руках Чонгука «Каникулы» Брэдбери как насмешка судьбы. Он волен делать, что только душе угодно. Ведь он свободен. А ещё в его воле верить, что население планеты, то есть все восемь с лишним миллиардов человек, исчезло просто так, без боли и страха в глазах. И неизвестно, появится ли оно вообще. Сначала было непонимание. Смесь горечи, тоски и иррационального страха перед неясным будущим. Только проблема в том, что подобное ощущение присуще живым, а Чонгук себя таковым не чувствует уже пятьдесят три дня. И если раньше его по жизни направляло общество с устоявшимися правилами и стандартным путём школа-универ-работа, то сейчас эта цепочка потеряла окончательный смысл. Чего ради? Никто не спросит, сколько будет дважды два. Некому. На первый план вышло лишь одно — желание выжить. Стремление жить. Не совсем осознанное, но отчаянно поддерживаемое инстинктами (опять-таки) любого живого существа. Смерть не привлекательна. Чонгук носит с собой рюкзак, в котором лежит только необходимое: бутылка воды, съестные запасы и небольшая аптечка на экстренные случаи. Ещё складной ножик и фонарик. Животные никуда не исчезли, и они постепенно выбираются из лесов. В зоопарк Чон идти не решился. Ах да, самое важное — карманный блокнот, в котором отмечены дни пребывания в новом мире. Пятьдесят три страницы исписаны мелкими заметками, чтобы не сойти с ума от одиночества. Он перестал слушать музыку, но плеер до сих пор носит в кармане лёгкой ветровки. Осень — Чонгук не уверен, но ему так кажется — ещё ранняя, относительно тёплая, хоть и ночами становится прохладно. Если Чон сможет протянуть ещё три месяца, — а надо ли? — придётся думать о том, как выживать зимой. Что-то подсказывает, что сезон этого года будет очень суровым. Примерно таким же, как и жизнь на данный момент. Городской шум не бьёт по ушам как раньше. Улицы опустели. Силуэт человека на этом фоне выглядит до безумия нелепо. Потерянный, жалкий в сравнении с величественными стеклянными зданиями, свет в окнах которых исчез так же, как и люди, ранее работающие там. Порой так хочется выкрикнуть: «Вы забыли меня!» Оставили, чёртовы суки, одного, бросили на произвол судьбы, лишили и без того шаткого смысла, причины, без которой скупая слеза течёт по щеке от осознания, что снова проснулся и снова один. Психика не воспринимает новую реальность. Мозг думает, что его просто оставили и всё. Нет понимания смерти, что говорить о её принятии. Чонгуку кажется, что они спрятались, уехали куда-то, не сказав куда именно, и скоро вернутся, снова зажужжит шоссе, снова загорятся окна безликих зданий, а вокруг появится привычный шум и толпа окутает иллюзорным чувством, что ты — часть чего-то большего. А родители? Боже, родители… Они тоже его бросили, так получается? Ушли. Да, их отношения оставляли желать лучшего, особенно в последнее время, — ах, вспомнить бы ещё почему — но разве это не слишком жестоко? Бросать своего ребёнка. Это было осознанное решение? Ну конечно нет, что за глупости, а? Чтобы все люди и сговорились уйти? Куда? Мысли снова ушли не туда. Они исчезли. Просто. Испарились. В этом нет ничьей вины, так случилось, вот и всё. И… что дальше? Чонгук прикрывает глаза. Тело пронизывает резкий порыв ветра, и он невольно отступает назад, но вскоре увереннее шагает, пока не чувствует пустоты под кроссовкой. Под ним пятнадцать этажей высоты и влажный асфальт, пахнущий петрикором. Один маленький шажочек отделяет его от завесы смерти. Руки расправлены в стороны, меж пальцев прозрачными нитями тянется вечерний воздух. Сердечный ритм ускоряется. Рюкзак с блокнотом лежит в стороне. Пятьдесят три дня — этого ведь достаточно? — Д-день… — губы едва шевелятся, и шёпот, с них срывающийся, почти не слышен. Его заглушает природа. — День был соткан из тишины, — Чонгук жмурится, прочищая горло. Чувствует тремор пальцев, под закрытыми веками видит, как их кончики краснеют от холода, но упрямо продолжает, пусть и прилагая нечеловеческие усилия. — …но она вовсе не была немой. Ну же. Биение собственного сердца заглушает мысли. Впервые в жизни оно бьётся так громко. Сделай это. Кадык поднимается при сглатывании. Чонгук не разрешает себе открывать глаза. Ноги дрожат. Продолжай. — Край был недвижим, и всё двигалось, — увереннее. Намного увереннее, чем когда начинал. Хмурится, пытается взять себя в руки, но не смеет сжимать кулаки. Он не хочет заканчивать так — со страхом в лёгких вместо воздуха. Это ведь несложно? Шаг. Шажочек. И больше не будет бессмысленного скитания. Это ли конец одиночества? Всего. Один. Шаг. А стоит ли он? Вдруг там будет так же, если не хуже? Замолчи. Перестань, не сейчас. Не когда остался один чёртов шаг. Давай. Как там было дальше? Что-то про море, правда ведь? Море… — …было неспокойно, и… — голос ломается. Ему страшно. Чёрт возьми, да любому будет страшно, если причиной самоубийства является не желание умереть, а изменить что-то, что не в твоих силах. Это даже не попытка, а какой-то абсурдный способ избежать реальности, ничтожный поступок заблудшего в тупик человека. А что это изменит? Изменит ли? Чонгук устал. Просто вдумайтесь. Пятьдесят три дня. Тысяча двести семьдесят часов. Семьдесят шесть тысяч триста двадцать минут. Больше четырёх с половиной миллионов секунд. И всё это время один на один с собой без возможности сбежать от своих же мыслей. — …и море молчало. Всё правильно. Никто тебя не винит. Это не слабый поступок, не попытка сбежать. Это всего лишь шаг, который Чонгук совершает.

:

Чонгук чувствует пустоту, приятно обволакивающую тело. Она обнимает его, как воздух птицу во время пикирования, как вода обтекает рыбу в своём потоке. Просачивается сквозь кости, оставляя после себя холод, и… Чон открывает глаза. Снова. Моргает медленно, в глаза словно песок насыпали, оттого даже малейшее движение зрачками под веками отдаётся болью напрямую в мозг. Чонгук не чувствует конечностей. Пробует пошевелить пальцами, но не встречает никакой реакции собственного тела. Зато вполне ясно ощущает капли моросящего дождя на своём лице. Они тёплые, мелкие и мягкие, стукаются о щёки и затекают за ворот наверняка ужасно грязной ветровки. Ветер лениво треплет волосы. Холод целует сердце и отрезвляет. Чонгук видит пасмурное небо. Оно цветом ртуть напоминает. Идеально ровная поверхность, растянувшаяся на бесконечность. Он не видит здания, с которого прыгнул. Не видит ничего кроме этого неба. Губы непрестанно шепчут. …безмолвие срасталось с безмолвием, звук со звуком… Слышишь? Тишина природы. Она не немая. Она говорит шелестом крыльев и мерным биением дождя. Она соткана из приглушённого пения птиц и твоих же мыслей, звучащих на затворках сознания. Тишина не молчит. Усмешка неестественной маской ложится на губы, а осознание бьёт кувалдой, раскраивает череп и впивается в мягкие ткани мозга, оставляя неизгладимый след. Бесполезно. Чонгук лежит неопределённое количество времени. В одном и том же положении, не обращая внимания на возникающий дискомфорт от липнущей к телу мокрой одежды, от постепенно возвращающейся чувствительности. Пальцы на пробу шевелятся, сжимаются в слабый кулак и вновь разжимаются. В глазах начинает болеть от яркости небес. Ртуть жжёт. И что дальше? — Я не знаю, — хрипит сердце. Оно просто закрывается. Больше нет ни сил, ни мыслей. Только усталость, ядом впитавшаяся в карие радужки. Она и пустотой зияет в зрачках. Чёртова чёрная гниль. Запись пятьдесят четвёртая: «Зачем я здесь? Для чего? Кто выживает после намеренного падения с двенадцатого этажа? Без единой царапины? Без единой сломанной кости? Без переломанного в хлам позвоночника?!» Смешно. Ведь очнулся он на крыше. Может, не было никакого шага? Показалось? Нет. Невозможно. Чонгук помнит это чувство, ни с каким иным не перепутает. Такое не забывается, не придумывается воображением, не может, просто не может быть галлюцинацией. Эту невесомость после не спутать ни с чем. Когда под тобой нет опоры, и ты срываешься вниз, не успевая даже осознать, что вот он, ты, в ничтожном мгновении от чего-то нового. Того, о чём люди не говорят, потому что не могут. Мёртвые молчат, и их тишина немая. Живые так не могут. Их мир ограничивается жизнью. Размеренным дыханием и биением сердца под рёбрами. Ты обречён на одиночество. — Нет… — едва разборчиво. Пальцы смыкаются на голове, зарываются в промокшие волосы и оттягивают у корней, словно это поможет заткнуть неконтролируемый поток внутреннего голоса. Это твой крест, Чонгук. Нет. Нет! Нетнетнет. Замолчи, ты ничего не понимаешь. — Понимаю. Нет! Это не правда! Так не бывает, чтобы все люди — и исчезли. Не бывает… Это невозможно! Тогда… — …почему я один?! — он кричит. Сипло, сорвано, но кричит, обращая свой гнев небесам. Те молчат. Собственный голос молнией полосует землю, но задевает только самого Чонгука. Безумие бумерангом бьёт в солнечное сплетение, выбивая воздух. Он сгибается, вонзив в колени ногти, сквозь сжатые зубы сдерживает своих же демонов, хмурится до белых вспышек под веками и не чувствует ничего кроме болиболиболи. Кости ломает от осознания неизбежного — он бессилен. Ничто не способно ему помочь. Обречённый. Запертый. Наказанный?.. Неужели он настолько омерзителен, неужели он действительно заслуживает подобного? Одиночество уничтожает медленно и изощрённо. Так, что после молишь о смерти, сдирая с самого себя лоскутами кожу, не чувствуя боли. Потому что ты есть боль. Вся её концентрация, её сосредоточение. Ты первоисточник. Ты её амплуа. Ты чёртов сосуд. — Хватит… — беспомощность давит на кости до хруста. Они как арматура после взрыва: изломанные, кривые и бесполезные, торчат наружу, оголяя жалкие остатки когда-то величественной постройки. — …пожалуйста, я прошу… Заберите меня. Мне плевать на то, куда. Пусть будет ад, сама преисподняя. Я лично нырну в котёл и оболью себя кислотой, но только заберите меня отсюда. Я не выдерживаю. Больше не могу. Я устал. Жалкий. Ничтожн… — Мне страшно. Ребёнок закрывает ладошками уши и жмурит глаза, шепча себе одно и то же. «Всё будет хорошо». Один раз, второй. Третий. Седьмой. Шестнадцать раз три слова. Чтобы навязанный смысл стал истинным. Чтобы красивая иллюзия стала правдой. Но почему всё рушится как карточный домик, когда глаза открываются? Небеса сохраняют тишину, дождь прекращается. Воздух треплет волосы. Природа не молчит. Она наблюдает, но ответ тебе придётся найти самому. А смысл? Он вообще существует? — Море было неспокойно, — спустя вечность внутренней борьбы шепчет. На трясущихся руках поднимается, подушечками пальцев чувствуя шероховатость бетона, и еле-еле принимает сидячее положение, когда в горле простреливает боль, — и море молчало. Рюкзак лежит там же, где его оставили вчерашней — ли? — ночью. Потрёпанный, местами влажный, грязный, но рабочий. Желудок напоминает о биологических потребностях, но Чонгуку кажется, что просто насмехается над неудачником и его неспособностью даже наложить на себя руки. Просто заткнись. В глазах темнеет на долгую минуту, лишая возможности даже просто встать. Чонгук снова опускается на колени, не решаясь на резкие движения. Сколько он пролежал в отключке? Несколько часов или дней? Взгляд косо мажет по противной ртути — ничего. Ни одного ориентира во времени. И даже циферблат карманных часов показывает застывшее 12:12. Стрелки просто не идут. Так же бесполезны, как и их владелец. — Я же просил заткнуться, — бормочет, смаргивая пелену. В рюкзаке предусмотрительно лежит пара батончиков и литровая бутылка воды. Помимо есть консервированная колбаса и галеты, взятые на последнем привале. Еды хватит надолго, Чонгук же сдаёт позиции. Он отпивает несколько крупных глотков, не заботясь о гигиене — если он не умер после падения, что ему сделают грязные руки? Хуже не будет. Ртуть светлеет спустя тягучую неопределённость. Время теряет своё значение в молчании, сливается воедино, каким и является, без навязанных человеческих правил. Оно просто есть. Плотный слой трещит, ломается на фрагменты и выветривается, открывая светло-голубое небо. То были тучи, кажется. Солнечный свет рассеянным золотом льётся сквозь нарисовавшиеся перья облаков. Пустая консерва бесцеремонно летит с двенадцатого этажа, глухим грохотом знаменуя падение. Три съеденные галеты ощущаются тяжестью в скрученном желудке, и вода не помогает. Зато сил становится больше — они тратятся на строчки в блокноте, последней из которых становится: «Мне нужна цель». Он не может смириться с бессмысленным существованием. Ему нужен порядок, пусть даже наиглупейший в своём роде. Течение природы ему никогда не понять — не хватит мужества и сил принять всё таким, какое оно есть. Он не способен понять тишину. Этим вечером в рюкзаке появляется новый предмет. Бумажная карта страны с отмеченным в жирный кружок названием. Небоскрёбы… давят. Чонгук провёл здесь пятьдесят с лишним дней, этого достаточно. А цепляется он за единственную мысль, способную его удержать здесь и сейчас. Крайняя запись находит новое завершение. «Люди ещё остались», — бегущей строкой в каждой извилине, вдоль, наискось и поперёк. Чтобы впиталось в ткани. Чтобы поселилась в органоидах и стала новой хромосомой. Люди. Ещё. Остались. Чонгук их найдёт.

:

Птицы повсюду. Вороны и голуби. Одни сохраняют молчание, наблюдая за ним со стороны: приземляются на всегда пустые скамейки, изгибы уличных фонарей, электрические провода или тончайшие ветви декоративных деревьев. Чернота их глаз больше не пугает, а молчаливое присутствие неожиданно привлекает. Чонгук не один, с ним природа и её дети. И он ведь тоже её дитя? Незаслуженно обречённое на скитание, жестоким образом предоставленное самому себе. Капризное и слабое от рождения. Вторые курлычут без повода. Ходят следом, торопливо передвигая розовыми ножками, подбирают крошки от галет и имеют дурную привычку взлетать громко, попутно поднимая пыль в лицо Чону. На теле паршивая плёнка грязи и пота. Она невидимая, но ощущается так чётко, словно его окунули в мазуте, оставив со слоем в одну молекулу. «Чонгук!» — и он, конечно же, оборачивается. Воображение рисует слишком плохо, но это не мешает увидеть бегущего навстречу мальчика с плюшевым медведем в руке. Его безуспешно пытается догнать женщина, придерживая подол нежно-голубого платья. Ей совершенно неудобно — на ногах каблуки-босоножки с кожаным ремешком вокруг тонких щиколоток, на голове соломенная шляпа. Она словно сошла со страниц старого французского романа. Ей только не хватает лица. Как и мальчику. Они безликие, и эта деталь не бросается в глаза ровно до тех пор, пока не обратишь внимания. Они герои книги, персонажи, которых ты представляешь во время чтения, никогда не придавая значения самому важному. Ты помнишь развевающееся платье и широкие ленты, опоясывающее шляпу, помнишь старую детскую игрушку с глазами-пуговками, но не представишь их лиц, потому что они не настоящие. А ты — очень даже. Чёртов голубь приземляется перед самыми ногами, сбивая своими шумными крыльями видение. Силуэты смазываются, как исчезает отражение леса в беспокойном зеркале озера. Краски смешиваются акварелью в неопознанную спираль, и сама она в конечном итоге исчезает. Чонгук смотрит сквозь ещё несколько секунд. Неожиданно рельсы задрожали. Зрачки движутся заторможенно, обрывисто. Потому что в поле зрения попадает цветочный магазин. И его букеты… не завяли?.. — Чт… — голос меркнет на фоне оглушающе бьющего сердца.       Люди. Ещё. Остались? Он видит их. Пушистые бутоны, нежно-розовые, насыщенные голубые, бледно-жёлтые с оранжеватыми полосками, сиреневые комочки, белоснежные, как маленькие снежки, прикреплённые к салатовому стеблю. Колосья, зелёные, коричневые, длинные и тонкие, как линии искусного художника. И все букеты в лентах. В чистых лентах. Чонгук дышит шумно и резко. Температура тела повышается от переполняющих эмоций. Ноги прирастают к асфальту. Мимо чёрной стрелой проносится ворон, пугая резкостью, зато выводит из оцепенения. Шаг. Ещё. И ещё один. А теперь расслабь тело, перестань пытаться контролировать каждый вдох и выдох. Разожми челюсть. Расправь кулаки. — Здесь кто-то… — он передумывает. В последний момент замолкает, остановившись. Цветочный магазин не исчезает, букеты действительно стоят, но чернота приоткрытой двери внезапно пугает. Чонгук вспоминает, что он человек. Вытаскивает из переднего кармана рюкзака складной ножик и затихает до такой степени, что его дыхание сливается с тишиной города. Набатом сердце бьёт не от предвкушения. На сей раз тревожность берёт контроль в свои руки. Расправленное лезвие кожи не касается, но и уверенности не придаёт. Оно как необходимая безделушка, которую можно потеребить в ответственный момент, чтобы нервы не сдали раньше положенного. Шаги из неуклюжих становятся крадущимися, и всё тело замирает в напряжении. Чонгук щурится в попытке разглядеть хоть что-то на расстоянии, но убеждается в провальности идеи, когда чернь за дверью встречает его холодным презрением. Сердце бьёт по рёбрам. Внутренняя сторона ладоней становится влажной, отчего и без того шаткая уверенность рушится карточным домиком. Собственное дыхание угнетает настолько, что приходится остановиться, задержав его. Без кислорода в лёгких дрожь чувствуется куда яснее. Трус. Слова застревают в глотке. Ну и хорошо. Чонгук хотел выкрикнуть «Кто здесь?» в характере самого идиотского триллера про выживание. Вместо этого он расправляет складной ножик и, убедившись в своих намерениях окончательно, делает несколько крадущихся шагов в сторону двери, свободной рукой отворяя её нараспашку. Она даже не скрипит — бесшумно пропускает внутрь цветочного магазина, позволяя солнечному свету рассеянно лечь на пыльные столы и вазоны. Почему же тогда снаружи, у стёкол, цветы свежие? Чон не сдаётся: обходит небольшое помещение несколько раз, кончиками пальцев собирая одиночество брошенных вещей с гладкой поверхности стойки, поочерёдно открывает незапертые ключом навесные шкафчики, даже заглядывает в стеклянный холодильник, пропуская мурашки по телу от лёгкого контраста температур. Напоследок он почти невесомо проводит по лепесткам мёртвой розы, оставленной на упаковочном столе. В тёмном углу что-то сверкает солнечным зайчиком. Чонгук распознаёт в маленьком предмете кольцо на цепочке — обычное, серебряное, без гравировки и камней. В груди щемит, словно волна непонятной ностальгии накатывает на внутренности. Обычно Чон никогда не берёт вещи, которые ему не необходимы. Он может зайти в любой продуктовый и взять столько еды, сколько ему требуется, может заснуть на диване в торговом центре или, если это возможно, переночевать в чьей-то квартире или доме при условии, что входная дверь не заперта, но он никогда не ворует. Наверное, бессмысленно соблюдать эти общепринятые правила приличия, когда ты единственный живой человек в стране (как минимум), а быть может и во всём мире. Можно вообще плюнуть на всё: орать на всю улицу, разбивать стёкла витрин, стащить брендовые шмотки из магазинов, угнать любую понравившуюся тачку. Чонгук так не может. Он носит свои старые вещи эти почти что два месяца, ходит пешком, не взяв даже свой старый велосипед, не говоря уже о машине, и использует минимум вещей. Как будто моральные ценности — единственное, что осталось с ним. Но это кольцо необъяснимым образом манит. Обычное, лишённое помпезности, дороговизны, но, кажется, безумно важное в ином, более возвышенном смысле, степень которого не измеришь деньгами, — вот, что привлекает. Надень его и почувствуешь его владельца, словно увидишь наяву стоящим рядом с тобой. Чонгук медленно теряет себя. Сначала на пробу, как будто перед ним граната, а не обычное украшение, касается подушечкой указательного пальца гладкого обода, после чуть увереннее проводит по длине окружности, как если бы убеждал самого себя в реальности существования кольца, и в конечном итоге цепляет серебро подвески и поспешно суёт свою первую кражу в карман куртки. Как же глупо он себя чувствует, господи. На секунду становится тошно от самого себя. Оно не твоё. Но почему тогда тяжесть в пару грамм так хорошо ощущается в сжатом кулаке? Жалкий. Жалкий, вор, сошедший с ума от одиночества. — Заткнись, — шепчет под нос, выходя из цветочного магазина. У цветочной композиции его ждёт чёрный ворон. Смотрит на него своими смольными, пожирающими глазами, удерживаясь на вывеске с названием «Цветы». — Привет, — неуверенно произносит Чонгук. Птица, словно понимая, склоняет голову, не переставая заглядывать в самые глаза. — Я потревожил твой покой? — предполагает Чон, очевидно не получая ответа. Но ворон не торопится покинуть его — наоборот молча изучает, словно понимает, о чём говорит человек. — Неважно, — Чонгук мотает головой, сбрасывая наваждение, и отходит от витрины, но в последний момент останавливается, обернувшись на цветы. Он слишком не осведомлён об их видах, сортах и даже названиях. Отличает только по цвету, ещё может найти розу и тюльпан, но остальные для него останутся загадкой. Только сегодня день особенный, — Чонгук сам не знает почему — если он в очередной раз совершает то, что обычно не делает: подходит к живым растениям и осторожно выуживает из одного букета зацепивший внимание цветок. У него пухлый бутон с нежными розовыми лепестками, ещё не раскрытыми, но очень шелковистыми. Они рецепторами воспринимаются как бархат, как будто не существующие в реальности. А ещё пахнут совсем скромно, но этот невесомый аромат в мгновение заполняет лёгкие, заменяя воздух мёртвого города. Этот цветок долго не выживет, Чон знает, и всё равно обрекает его на смерть. Кольцо на цепочке в кармане и розовый бутон в свободной руке — эмоции покрываются корочкой льда.

:

Судьба — коварная злодейка,

Её мотив мне не понять.

Смерть неминуема, всё верно,

К чему меня уничтожать?

Запись шестьдесят вторая: «Мне нельзя умереть?» Лезвие складного ножика легко справляется с консервой, отлично режет хлеб, если приноровиться, может даже побыть отвёрткой или лопаточкой при необходимости. С пятьдесят седьмого дня Чонгук стал брать с собой небольшую металлическую чашку, из ближайшего продуктового забрал спички и упаковки рамёна. Сегодняшний обед состоится у берега реки Хан. Обычно людей здесь очень много, особенно днём, но… сами знаете. Помимо перечисленного Чон ещё позаимствовал портативную плитку с газом. Лапша с красными приправами аппетитно бурлит в импровизированной кастрюльке, разнося по пустым улицам эхо, пока Чонгук открывает банку найденного пива. Рядом, прямо на траве, лежит упаковка с нарезанной колбасой, мороженое в прозрачной упаковке, сыр и чипсы. Никаких галет, консервированной ветчины и воды. Сегодня у Чона праздник. Рядом вновь ворон. Чонгук называет его Птенчиком, потому что тот всегда с любопытством наблюдает за самыми элементарными вещами. В чёрных глазах он различает детское озорство, когда идёт дождь, шуршит упаковка с рамёном или зажигается спичка о коробок. Птица за ним увязалась. — Взял специально для тебя, — Чон открывает упаковку с ветчиной и бросает целый кусочек в сторону Птенчика. Тот внимательно смотрит на розовый кружочек и поднимает взгляд на человека. — Что? Попробуй. Если не испортилось, я тоже поем, — налегке произносит, деревянными палочками помешивая лапшу. Ворон неуверенно прыгает в сторону колбасы и на пробу клюёт, тут же отпорхнув обратно. Машет головой и неожиданно подбирается к открытой жестяной банке, видимо, почуяв запах. Чонгук реагирует мгновенно, забирая из-под любопытного клюва пиво. — О нет, дружок, такое тебе точно нельзя, — а сам отпивает несколько крупных глотков, включая походную плитку. После добавляет в бурлящую чашку сыр, кусает колбаску и, посчитав, что ничего, нормальная на вкус, кидает туда пару кусочков, принимаясь за свой горячий обед. — Приятного аппетита, Птенчик. И, чтобы не обижался, открывает упаковку чипсов, отдав одну ворону. Тот смотрит как будто скептически, на что в ответ получает только взгляд, мол, ну как хочешь. Полчаса спустя Чонгук устраивается со своим маленьким спутником подле воды и вытаскивает из рюкзака потрёпанный карманный томик. В нём на самом деле много рассказов, но Чон читает только один из них. Постоянно. На сей раз у него даже есть слушатель. — Не против? — уточняет с добрым смешком, пока ворон смотрит на новый предмет в руках человека с интересом. — «День был свежий — свежестью травы, что тянулась вверх, облаков, что плыли в небесах, бабочек, что опускались на траву», — медленно, размеренным голос читает, неосознанно смотря на мерное течение реки прямо под ногами. Чонгук замолкает после первой же строчки и опускает ноги по щиколотки, с замиранием чувствуя, как прохладная вода обволакивает его, впитываясь в обувь, носки и, наконец, касаясь кожи. На мгновение становится странно — будь Чон в мире с другими людьми, ни за что в жизни не посмел бы так поступить, ведь он же испортит кроссовки и одежду, а вдруг вообще заболеет? Как же тогда он пойдёт на работу? Что про него скажут, если увидят? Наверняка сочтут ненормальным. Сейчас Чонгук чувствует только спокойствие. В его душе всё покрылось льдом. Приятным и гладким на ощупь, почти как бутон того нежного цветка, завядшего буквально на днях. Ворон прыгает чуть ближе, клювом касаясь шуршащих на ветру страниц. И совсем не боится, глупый, что человек просто схватит его и одной рукой свернёт хрупкую шею. Чонгук мог бы, но не сделает этого. Ворон стал для него спасением от одиночества. — День был соткан из тишины, но она вовсе не была немой… — …мы одни, папа? — спросил мальчик, не переставая жевать. — Да. — И больше никого, нигде? — Больше никого… Больше. Никого. Чонгук каждую строчку пропускает сквозь себя. Читает медленно, порой повторяет некоторые строчки несколько раз, порой закрывает глаза и читает по памяти — он запомнил этот рассказ наизусть. Безмятежность идёт рука об руку с дремотой, ласково обнимающей за уставшие плечи. Птица по-прежнему рядом, даже не собирается улетать. Смотрит так, словно понимает, но сохраняет молчание, не перебивая вплетающийся в тишину голос единственного выжившего человека. …в одно прекрасное утро они проснулись и мир был пуст… Ветер становится чуть сильнее — он играючи цепляется за концы расстёгнутой куртки, иногда загибает уголки пожелтевших страничек томика, путает волосы, пуская чёлку прямо в глаза, и пробирает до мурашек по плечам. —…они не умерли, — сказал он. — Просто... ушли… С каждым словом становится всё труднее сохранять сознание. Чонгука клонит в сон, и он ничего не может с этим поделать. Птенчик внимательно слушает рядом, согнув лапки. …лицо мальчика было бледно. Свободной рукой он коснулся щеки отца там, где оставила след слезинка. — Ты... — сказал он и вздохнул. — Ты... Папа, тебе тоже не с кем играть… Чонгук не помнит своего прошлого. Кем он был в обществе, какую должность занимал, из какой семьи вышел — ничего. Но тоска, разъедающая кости, говорит о том, что прошлая его жизнь была хорошей. Что в ней был смысл, были люди, дорогие сердцу, было что-то, от чего он не готов отказаться и без чего он не чувствует под ногами опоры. Возможно, у Чонгука были друзья, братья или сёстры. Был любимый человек. А может, его половинка ждала его в будущем, которое так и не сумело наступить. Ему больше неинтересны причины, из-за которых мир стал таким. Он смирился. Бутылка плыла по волнам. Мальчик перестал плакать. Зрачки застывают. Они сокращаются в ритме сердечного пульса. Едва заметно. Чонгук откладывает томик, не дочитав последнего предложения. Ещё никогда не читал его вслух. Ворон от резкости взмахивает крыльями, но не улетает прочь, а вот человек, вновь поддавшийся своему безумию, срывается с места и, бросив даже несчастный рюкзак, с которым не расставался в течение всего времени, бежит по возвышенности. Прямиком к мосту. Глотку обжигает ставший внезапно суровым воздух, и голуби, чувствуя настроение, тревожно курлычут, разлетаясь с пути, пока мимо них проносится этот странный, непонятный природе человек. Снова в его голове куча бесполезных мыслей, снова он совершает глупости, не понимая, какой дар дарит ему природа, снова он тонет в пучине собственных страхов, не справляясь с испытаниями, посланными ему судьбой. Потому что противится, упрямый, бежит, не обращая внимания на царапающий воздух, боль в сжимающихся лёгких и подкашивающиеся ноги, бежит и бежит, взбираясь наверх по лестнице, и останавливается лишь на середине моста, взглядом упираясь в гладь реки. Чонгук дышит загнанно, в уголках глаз собираются слёзы физической нагрузки, и пальцы с непривычки дрожат, но это не мешает ему достать из кармана куртки складной ножик, раскрыть его и, вдавив лезвие в запястье, с силой провести вдоль вен. Его руку прожигает резкая горячая боль, и кровь багровыми струйками вытекает из-под рваных краёв кожи. Чон зажмуривается и, едва совладав с рвущимся наружу криком, перекладывает нож в ослабевшую руку и пытается повторить то же самое с правой. Получается не с первого раза — конечности трясутся, не слушаются, но Чонгук, прокусывая губу и глотая слёзы, кромсает себе кожу на запястьях, спустя адскую минуту швыряя нож с моста. У него на груди блестит украденное кольцо, в кармане куртки лежит засохший бутон пиона, а в глазах усталость, ненависть, страх и уверенность собираются воедино. Сознание вытекает вместе с кровью, но человек упрямо за него держится, перелезая на ту сторону моста. Ворон, приземлившийся на поручни, смотрит на него. Чонгук, мазнув по кренившемуся горизонту мутным взглядом, успевает прошептать последнее предложение вслух, прежде чем камнем сорваться вниз. Море сильно шумело.

:

Запись семьдесят девятая: «Мне нельзя умереть». Чонгуку впору чувствовать себя богом. Шрамы на запястье затянулись до такой степени, что их словно и не было. Всего за какие-то недели… полторы? Поразительно. Вывод, к которому он приходит, до смешного прост. Это не его мир. Продукты почти не портятся, природа медленно оккупирует городские улицы, покрывая асфальт зелёными трещинами. А ещё Чонгук не умирает. Он пробует не есть и не пить несколько дней, но не чувствует ничего кроме усталости. Желудок не скручивает в узел, и органы не отказывают от обезвоживания. Пробует воткнуть нож в сердце, но просыпается спустя какое-то время с порванной футболкой на груди. Пробует застрелиться, но украденный из полицейского участка пистолет не срабатывает. Ничего, блять, не работает, он застрял здесь и, быть может, навсегда. Может, это ад? Чонгук был ужасным человеком и оказался здесь. В одиночестве, оставленный медленно сходить с ума. Что он сделал? Убил кого-то? Предал? Не молился богу? Не понимает.

:

Хватит. Прошу, прекрати.

Я медленно задыхаюсь.

Чего ради всё это, скажи!

Моё сердце… не умирает.

Три нервных срыва и пара седых волос на затылке. Кольцо жжёт грудь, предполагаемо в месте, под которым продолжает работать сердце. Неубиваемое идиотское сердце. Чонгук проводит несколько дней, просто смотря в небо. Лежит посреди бывшего шоссе, расправив руки в стороны, и ждёт кончины, которая никогда не наступит. Снова надеется на что-то свыше. Запись девяностая: «Птенчик вырос в настоящего ворона. Он ходит за мной по пятам и слушает меня. Он умрёт? Или здесь все так же, как и я, обречены?» Лямка его рюкзака рвётся, поэтому Чонгук меняет его на другой. Больше не чурается брать вещи из магазинов одежды — обновляет футболку, штаны, кроссовки, неизменной оставляя только куртку. А ещё берёт новенький велосипед с багажным отделением, раскрывает карту страны и, выяснив в какой точке находится, решает выехать за пределы Сеула. Ворон летит вместе с ним, иногда садится на рюкзак, на привалах охотно кушает подбрасываемые крошки хлеба и разных вкусностей. Чонгук берёт лучшие продукты, придя к понимаю, что никто его не осудит и не накажет. В этом ублюдском мире не работает логика — человек не умирает, продукты не портятся. Поэтому он спокойно ест всё, что хочет. Он пару раз ночует в домах, когда погода ухудшается в виду разгара осени, но чаще предпочитает спать прямо на улице, слушая шуршание древесных листьев и приглушённое пение птиц. Чем дальше от столицы, тем громче природа. Пион издох полностью, но сохранился в качестве гербария. Теперь это грязно-розовая закладка в карманном томике. Чонгук поставил себе долгосрочную цель — от Сеула до Пусана триста двадцать пять километров. Торопиться некуда, поэтому Чон едет в очень медленном темпе, по километров двадцать в день максимум. Он успевает выспаться, плотно поесть, побегать вдоль временной локации, почитать, обшарить здания и проехать на велосипеде на северо-запад. Спустя неделю такого неторопливого существования ему остаётся проехать всего лишь восемьдесят километров. День датируется сотой записью. Тогда же Чонгук находит полароидный фотоаппарат и прикрепляет ниже строчек «Ещё пара дней, и будем на месте» фото Птенчика на корзинке велосипеда. Он остаётся ночевать под раскидистым деревом в парке, прямо на скамейке, пусть та и кажется жёсткой. На её спинку приземляется ворон, велосипед стоит, оперевшись на ствол сосны, а Чонгук закрывает глаза, почти мгновенно проваливаясь в сон после тяжёлого дня… …пока не слышит слишком неестественный хруст ветки неподалёку. Усталость развеивается за секунду. За эту же секунду сердце совершает несколько громких сокращений, отрезвляя. Чон не подаёт виду, что услышал, остаётся лежать на скамейке, свесив ногу на землю. Даже Птенчик не шевелится, словно предчувствуя что-то. Чонгук медленно поворачивает голову на бок и застывает. Животный страх окольцовывает тело, когда он видит силуэт человека. И это, чёрт возьми, не игра воображения, это настоящий человек! Чонгук незаметно лезет дальней рукой в карман, для успокоения сжимая складной ножик. Фигура остаётся безмолвной и статичной. Окликать её Чон не решится. Но и делать вид, что не замечает, тоже не будет. Оттого медленно садится и спустя минуту поднимается на ноги, совершая осторожный шаг. И тут до него доносится всхлип. Всхлип. Настолько оглушающий, настолько неожиданный, как и всё, что происходит последние минуты, что Чонгук теряется в вакууме своего же разума, застывая на месте. И он даже не пробует пытаться дёрнуться в сторону, напрочь игнорируя инстинкты, когда эта несчастная фигура, за секунду вогнавшая в дикий страх, а после — в ступор, срывается с места и бежит к нему. Чон замечает лишь блеснувшие в серебряном свете луны слёзы на молочных щеках, когда в него врезаются, крепко сцепив руки на спине. И ему кажется, что проходит целая вечность, наполненная задушенным плачем, прежде чем хватка ослабевает и юноша делает ломаный шаг от него с огромными испуганными глазами. Чонгук заторможенно опускает взгляд вниз и холодеет, увидев на боку расплывающееся тёмное пятно. Через одно мгновение он понимает, что пятно — это кровь. Через второе — что нож, который он взял по привычке, стал причиной этой крови.

:

Ты полное ничтожество. Не забывай об этом. Противоречие принимает физическую форму и становится Чонгуком. Иначе его действия просто не объяснить. Он потратил столько времени на поиски людей, убедив самого себя в их существовании, но что он сделал при долгожданной встрече? Вонзил нож, не сумев справиться с собственным страхом перед секундами неизвестности. Идиот. Взгляд чёрных глаз скользит по спящему на кровати силуэту. Чонгук отнёс юношу в ближайший жилой дом, наскоро перевязал колотую рану, не решившись как-либо обрабатывать, потому что боялся, что лишь навредит своим незнанием. Часы напоминают о прошедших пяти часах в тревожном ожидании. Мальчишка не просыпается, но его кожа не бледнеет, испарина не выступает на лбу и жар не касается тела. Грудная клетка мерно поднимается и опускается при каждом вдохе, и зрачки двигаются под тонкой кожей век. Он видит сон, и Чон молится, чтобы этот сон оказался лечебным. Отголоски рациональности твердят, что умереть в этом мире невозможно, иначе бы здесь не было Чонгука, но неконтролируемые чувства кричат в панике «Убийца!», высасывая все силы. Чонгук накрывает ладонями лицо и шумно вздыхает, прикрыв глаза. Птенчик сидит на подоконнике с наружной стороны открытого нараспашку окна, внимательно наблюдая за людьми. Приглушённый шум, преимущественно состоящий из шелеста парковых деревьев, удерживает в сознании, но бьющая по вискам стрелка часов действует с обратным эффектом. Чон лавирует на грани сна и реальности, пытаясь не отрубиться. Он должен следить за состоянием юноши хотя бы до тех пор, пока тот не очнётся.

:

И он просыпается спустя ещё невыносимо долгие три часа, когда сам Чонгук почти присоединяется к нему. Юноша еле-еле разлепляет веки и приглушённо стонет от боли в затёкших мышцах и боку. Он пробует приподняться, но безуспешно. Руки как будто онемели и отяжелели одновременно. Словно и не его вовсе. Чонгук резко вскакивает от выделяющегося на обычном фоне шума и с широко распахнутыми глазами смотрит на парня в постели. Первым бросается большой квадрат пластыря на шее, после — две маленькие серёжки-полукольца на мочке левого уха. — Сколько… — осипшим голосом. — Сколько я спал? Чон садится на край кровати, внимательно следя за состоянием юноши. — Около восьми часов. Будет совсем глупо справляться о его самочувствии при учёте, что причиной такого состояния является сам Чонгук? Мальчишка медленно кивает, замолчав. Стрелки часов становятся оглушающе громкими в повисшей тишине. У него очень нежный голос, особенно в сравнении с чоновым. Контраст в целом охватывает все замеченные Чонгуком аспекты: внешность, манера речи, поведение. Да даже возраст. Юноша явно его младше, и наверняка в других обстоятельствах — в нормальных — они бы даже не заметили друг друга за неимением ни одной общей темы для общения. Но сейчас парень, с трудом принявший сидячее положение в кровати, является единственным живым существом, благодаря которому Чонгук не сойдёт с ума от одиночества. Он ничего не имеет против Птенчика, но человеку нужен человек, что бы кто ни говорил. — Как тебя зовут? — Чон позволяет себе фамильярность, уверенный в том, что старше. Юноша шумно сглатывает, морщась от царапающей боли в горле. — Можно мне воды? Чонгук заторможенно кивает и достаёт из лежачего рядом рюкзака наполовину заполненную бутылку. Он откручивает крышку и протягивает воду, терпеливо ожидая, пока тот жадно припадает к горлышку, отпивая мелкими глотками и до самого дна. — Как ты здесь оказался? — не зацикливаясь на одном вопросе, продолжает Чонгук. — И как давно? Юноша переводит на него уставший взгляд и молчит долгую минуту, теребя отклеивающийся край этикетки на бутылке. Природа заполняет тишину между ними, и даже Птенчик внимательно наблюдает за людьми, присев на подоконнике. Чонгук смотрит в глаза. Парень тоже. Они молчат, но молчание это громкое. В нём много вопросов и очень мало ответов, но Чон уверен, что юноша знает куда больше, чем он сам. — Тебе больно? — вновь спрашивает, кивнув на бок. Мальчишка прослеживает за его взглядом и инстинктивно накрывает ладошкой повязку. — Ты не можешь умереть. Не в этом мире, — и это утверждение. Факт, выведенный практическим путём. Юноша поджимает пухлые губы и впервые прерывает зрительный контакт, опустив глаза. Рука сжимается в кулак, и пальцы цепляются за бинты, отодвигая их. Чонгук хмурится и следит за тем, как парень снимает повязки, с мерзким чувством тревоги лицезрея чистый бок без какого-либо намёка на колотую рану. Зато вчера он отчётливо слышал металлический запах крови и видел её багровые пятна на своих руках. — Это не значит, что мне не было больно, — слегка обиженно произносит. — И меня зовут Пак Чимин. Если тебе это о чём-то говорит, — добавляет тише. Чонгук изгибает бровь, но никак не комментирует, скрестив руки на груди. Ждёт, когда оставшиеся его вопросы найдут ответы. Чимин проводит подушечками пальцев по шершавому пластырю на шее и гулко сглатывает, перехватив свободной рукой пустую бутылку. — Сколько ты здесь? — повторяет мужчина, вынуждая поморщиться от своей напористости. — Я не знаю. Полгода? Год? — Ты… — слова застревают в глотке, не найдя никакого подкрепления. А что, собственно, Чонгук ожидал? Что этот ребёнок окажется его спасением? Тем, кто как миленький ответит на все вопросы, а после ещё и скажет, как отсюда выбраться? Серьёзно? Что за неожиданная вера в человечество? Или ты забыл, что такое человек? — Мне двадцать три, — слышит Чонгук, выныривая из своих рассуждений. Мальчишка?.. — А тебе? — Двадцать один. Чимин хмыкает, кивнув. Он поджимает к груди ноги, поморщившись от ломоты в мышцах, и кладёт подбородок на колени. И в моменте кажется таким знакомым, что Чонгук теряет остатки ранее выстроенных мыслей. Они разбегаются от него как тараканы, и в голове ничего кроме пустоты не оказывается. Невесомость ощущается мягкой ватой, а человек рядом — ключом к запертым сундукам памяти. Чон не повторяет своих вопросов. Что-то ласково нашёптывает на ухо о том, что эти вопросы в корне неверные, а ответы на них не помогут, а только запутают. Но ведь мысль верная, правда? У неё иная словесная форма. Не «как ты здесь оказался», а… Чимин молчит, смотря в одну точку перед собой, а Чонгук хмурится, позволяя вопросу бездумно сорваться с губ: — …почему мы здесь? И сталкивается со вспарывающим кожу льдом, затаив дыхание. Он знает. — Почему? — медленно повторяет, словно предупреждает, а действительно ли тебе нужен ответ, в ответ получая кивок. — Думаешь, если узнаешь причину, сможешь выбраться отсюда? Зрачки — это на самом деле отверстие в радужке. Они сужаются и расширяются в зависимости от источника раздражения и, по сути, не имеют своего цвета. В чиминовых Чонгук видит пустоту. Чёрную, бездонную и холодную. Таким холодом ощущается могильная плита на ночном кладбище. Он был не прав. В обычной жизни Чон бы заметил. Не заметить Чимина невозможно. А вот пройти мимо, поспешно спрятав взгляд, вполне себе. Чтобы после ещё несколько дней возвращаться мыслями — осознанно или нет — к прямому бесстрашному взгляду, в котором Вселенная собрала свои самые страшные черепа. Вопрос всё ещё висит в воздухе. Пак смотрит в упор, явно намеренный услышать ответ, а Чонгук молчит, потому что боится узнать правду. У него в груди теплится надежда на спасение, а Чимин способен вырвать её с мясом одним своим словом. — Ты… — прочистив горло. — Ты помнишь своё прошлое? Пак меняется в лице — в глазах словно появляется огонёк жизни. Птенчик на подоконнике звонко каркает, обратив на себя внимание. Чонгук бросает на ворона взгляд и возвращается к собеседнику. Чимин сутулится. — Совсем немного. А ты? — Нет. Он даже не помнит имён своих родителей. Были ли они вообще? А братья? Сёстры? Друзья? Может быть, они оказались в чистилище? Может, они совершили грех и теперь должны очиститься? Чонгук вздыхает и тянется за своим рюкзаком, вытаскивая оттуда рамён в круглой пластмассовой таре. Чимин с удивлением прослеживает за тем, как Чон раскладывает на полу портативную плитку, ставит приготовленный заранее чайник с водой и после закипания наливает кипяток в посуду, высыпая содержимое пакетиков. Из того же рюкзака он достаёт вторую порцию, а ещё консерву с ветчиной и вакуумную упаковку сыра, кладя всё съестное на прикроватную тумбочку рядом с Паком. — Поешь, — протягивая палочки. — Надо набраться сил, чтобы… — и замолкает. Чтобы что? Раны как таковой больше нет, за ними никто не гонится, у них нет никакой цели и… и вообще… — Ешь. — Спасибо, — мямлит Чимин, гулко сглатывая от ароматного запаха лапши. Чонгук кивает и открывает свою порцию, попутно подцепив ветчины из банки. — Где ты был всё это время? Чимин пожимает плечами, сёрпая острый бульон. — В разных городах. — Искал что-то? — Можно и так сказать. Чон вздыхает, сжимая палочки. Разговор всё время становится односторонним, и это порядком раздражает. — Тебе неинтересно? — прямо спрашивает, чувствуя, как неприятно скручивает внутренности. Чимин останавливается, вытирая рукавом кофты рот. Светлая ткань впитывает в себя светло-красные мазки, пока губы жжёт от остроты. Ответа ожидаемо нет. Хорошо. — Ты точно в таком же положении, что и я, правильно понимаю? Даже хуже. Ты провёл здесь столько времени, что сбился со счёту. Так неужели ты ни разу не удивлён встретить человека спустя столько времени одиночества? — Тише. — Или я не первый? — Не надо. — Есть ещё люди? Общины? Снова одно и то же. Чонгук не слышит самого себя, зато Чимин слушает внимательно, словно каждое слово пытается запомнить. Молчит, сохраняя зрительный контакт, не перебивает и почти не моргает. Перед ним душа человек трещит. — Почему мы здесь? Для чего? Что это за ебучий мир, в котором нет людей, а? Где они все, чёрт возьми? Скажи мне, что происходит, я не понимаю. Его речь прерывается резкими шумными вздохами. Рамён остывает, отложенный на тумбочку. От него вверх тонкими полупрозрачными нитями тянется пар, а кончики деревянных палочек окрасились в оранжевый от острого бульона. Ворон на подоконнике вертит головой, чернющими глазами смотря на двух людей, один из которых резко поднимается, начиная вышагивать из одного угла комнаты в другой, при этом громко говоря, пока второй застывшей фигурой наблюдает за ним, грея руки о пластиковую чашку. — …мне даже не важна причина. Я просто хочу выбраться отсюда. Просто спокойно уйти. Это место, — Чонгук окидывает взглядом помещение, окно, за которым целый мир для него. Жаль только, что он ему не нужен. Чимин сглатывает, едва не проливая горячий бульон. Его взгляд скользит вниз и натыкается на что-то блестящее за воротом куртки. — Мне это место ощущается адом, Чимин. — Что это? Чонгук останавливается, словно опомнившись. Он прослеживает за взглядом Пака и вытаскивает кольцо на серебряной цепочке, показав. — Это? — Откуда оно у тебя? — бормочет, откладывая упаковку с рамёном в сторону. Чимин хмурится, пытается подняться с кровати и с третьей попытки на негнущихся ногах подходит к застывшему Чону, пальцем цепляя серебряную цепочку. Он смотрит с непониманием, будто такой вещи никогда не должно было существовать, поглаживает подушечкой большого пальца кольцо и поражённо выдыхает, качнув головой. — Где ты нашёл его? — В цветочном, — Чонгук и не пытается отнекиваться. Мысль о том, что эта вещь ему не принадлежит, закрепилась у обоих как бесспорная. — Не здесь. — В Сеуле, — твёрдо произносит Пак, отводя взгляд. Он в мгновение становится таким крошечным, таким… уязвимым. Чонгук снимает цепочку с шеи и молча протягивает её Чимину. — Что ты… — Это твоё, — перебивая. — Я же вижу. Мне не стоило брать чужое. Прости. А потом он замечает, с какой горечью юноша смотрит на кольцо. Такие взгляды обычно становятся последствием тяжёлой и длинной истории, о которых не принято рассказывать первому встречному. Поэтому Чон делает вид, что не замечает, подходя к окну. Ворон отпрыгивает в сторону, громко взмахивая чёрными крыльями. — Возможно, будет дождь. Чимин крепко сжимает кольцо и спешно вытирает влажные глаза рукавом кофты. — Сколько сейчас времени? — Половина второго, — кивая на настенные часы над кроватью. — День. Пак медленно кивает, садясь на край кровати. Вокруг него замкнулись бежевые стены с прикреплёнными цветочными горшками. У окна симметрично расположены открытые стеллажи, плотно забитые книгами, а на белом подоконнике осталась лежать открытая записная книжка с кусочком карандаша. В самом дальнем углу на ножке стоит чёрная гитара, вдоль исписанная белым маркером. Рядом с дверью письменный стол с полками сверху, а над кроватью помимо часов композицией выстроены полароиды с потускневшими фотографиями. Лиц не видно. Возможно, это из-за солнечного света — занавески закреплены по бокам открытого нараспашку окна. Было бы интересно познакомиться с владельцем этой комнаты. — Человеку обязательно нужна цель для существования? Чонгук поворачивается к нему, оперевшись поясницей на подоконник. Раздумывает дольше положенного, чтобы произнести искреннее: — Не знаю. Но мне нужна. — Почему? — Без цели я начинаю сходить с ума. Если я есть на этом свете, значит, я нужен для чего-то. Если я не могу умереть, значит, я не выполнил то, что мне предназначено. Чонгук резко замолкает, смакуя собственные слова. Будь они в мультике, над его головой загорелась бы лампочка озарения. Чимин мягко улыбается, немного наклонив голову. — Вот ты и ответил на свой вопрос, Чонгук.

:

Они топчутся на месте третий день. Та же квартира, та же комната, тот же вид из окна и, кажется, те же закаты и рассветы. Словно застрявшие в заевшей плёнке. Чимин не выходит на улицу, исследуя шкафчики на кухне, — весьма успешно, учитывая, что он нашёл несколько пачек рамёна, чипсов с морепродуктами и даже консервированного кальмара, — а Чонгук не рискует уходить дальше двух метров, потому что боится, что, упустив Пака из виду, потеряет навечно. Молчание нагоняет на него страх, но одиночество уничтожает одним только своим упоминанием. Чон не способен оставаться один. Не сейчас, не в тех обстоятельствах, в которых он оказывается уже сто третий день. К счастью, Чимин никуда и не сбегает. Большой пластырь на шее пробуждает любопытство, медленно, но верно воскрешая в Чонгуке общительность. — Ты поранился? — он нарушает молчание к вечеру третьего дня, впервые решив заговорить без намерения выпытать информацию об их положении. Нетрудно было заметить, что подобные вопросы Чимину не нравились. Вот только по какой причине? — Где? — юноша инстинктивно касается шеи и понятливо мычит, вспомнив. — Нет, там ничего нет. Просто привык носить. Чонгук на это только кивает, коротко хмыкнув. — Понятно. И всё?.. Чимин возвращается к своему очень важному делу — поливает цветы в навесных горшках несмотря на то, что те мёртвые. Может, это его успокаивает? Чонгук молчит. Он сидит на кровати, привалившись спиной к изголовью. Рядом лежит рюкзак со всем необходимым. Хоть сейчас встань и беги — всё уже готово. Тогда почему он не спешит бежать? Неужели они застряли здесь вдвоём навечно? Чимин придвигает стул к стене и с пыхтением залазит, чтобы дотянуться своей импровизированной лейкой — пластиковой кружкой — до самого верхнего горшка. Оттуда тусклыми ломаными падает что-то вроде виноградной лозы, Чон не сильно в цветах разбирается, если честно. Может быть, это плющ или что ещё. Часы над головой раздражающе громко тикают. — У тебя есть планы? — Чимин спрашивает, даже не повернувшись, отчего Чонгук сначала думает, что показалось. Потому молчит неприлично долго до тех пор, пока старший не поворачивается, изогнув бровь. — Были? — А, да? — полууверенно-полувопросительно и встречает скепсис в глазах напротив. — Да. Я проложил маршрут до одного города. — М, — Пак выливает остатки воды и спрыгивает со стула, присаживаясь с противоположной стороны кровати. — И как, ты дошёл до того города? — Ещё нет. — Тогда почему остановился? — Встретил тебя. И крыть дальше как-то нечем. Чимин, зашедший в тупик, забавно морщит нос, поджав губы, а Чонгук замечает на его лице несколько мелких родинок, с расстояния совершенно не видных. И зачем-то пересчитывает их. — Я нарушил твои планы? — неловко усмехается, а разум Чона отчаянно возражает. Ты их улучшил. — Нет, — с тяжёлым вздохом. — Значит, ты пойдёшь дальше? — Чимин слегка наклоняется, чтобы поймать зрительный контакт, и мягко улыбается, когда ему это удаётся. — А можно с тобой? А можно с тобой? Ты ведь всегда мечтал о свободе, Чонгук. Не так ли? Находясь в толпе по дороге на работу, чувствовал жжение в груди от тесноты, от вынужденного контакта, от неожиданных соприкосновений и чужого дыхания на своей коже. Ненавидел скучные собрания, длительность которых измерялась едва ли не декадами в понимании молодого сознания, мечтал о жизни за пределами бетонной рутины, где-то далеко от цивилизации, чтобы только ты и природа. Один. Почему же сейчас ты так боишься одиночества? Почему твоё сердце отплясывает грёбанную чечётку от робкого «А можно с тобой?», сбивая напрочь дыхание и все мысли? Чонгук настоящий эгоист. Он жаждет ответов на каждый из бесконечности своих вопросов, но не в состоянии ответить ни на один, ему заданный. Он чёртово противоречие в человеческой оболочке, иначе выступивший румянец на щеках и пробивший кончики пальцев тремор объяснить просто невозможно. Он не контролирует себя — одна брошенная фраза отправляет его в нокаут, и Чон слепо повинуется маленькому испуганному ребёнку в своей голове: он подходит к Чимину и осторожно, словно тот фарфоровый, касается опущенной руки, убеждаясь в реальности происходящего. Настоящий. У Чимина рука холодная. Почти что ледяная. А кожа нежная, словно глянцевая. Чонгук оглаживает костяшки большим пальцем и слегка надавливает — кожа постепенно розовеет и согревается. Чимин молча наблюдает за ним, позволяя вопросу раствориться в тишине. Ответ ему уже известен. Его легко прочесть в чернильных глазах напротив.

:

— Когда ты родился, Чонгук-а? — Первого сентября. — О, правда? — Да. А что? Чимин прикрывает глаза и беззаботно болтает ногами в воздухе. Его совершенно не пугает чернота залива под белыми кроссовками. Поручни обжигают своим холодом спину, и, честно, ладони почти онемели от шершавости промёрзшего асфальта, на котором устроился Пак. Чонгук стоит по безопасную сторону ограждения, но не беспокоится за Чимина. Знает, что умереть тот не сможет. Да и если даже сорвётся… Чон просто прыгнет следом. — Да так. Любопытство. Ворон сидит рядом с ними. Чимин предложил дать ему кличку для удобства, Чонгук не был против, поэтому… — Как ты думаешь, когда родился Руни? Чон усмехается, уронив голову. — Без понятия. Чимина же такой ответ не устраивает — это читается недовольной складкой меж бровей и поджатыми губами. Воронёнок подпрыгивает к ним ближе, чёрными лапами цепляясь за поручни моста. Рядом с ними припаркованы два велосипеда с заполненными рюкзаками корзинками. До Пусана всего двадцать километров, но на сегодня они решили, достаточно. — Включи воображение. — Это и не важно вовсе. Они произносят это одновременно. Две совершенно разные реакции на один и тот же вопрос, и оба на мгновение затихают. Один считает, что показался по-детски глупым, пока другой давится собственной чёрствостью. А птица встряхивает головой и, оттолкнувшись от неудобных железных веток, камнем летит вниз, раскрывая крылья во время падения. Ей всё равно на подобные мелочи. Пару дней назад они зашли в книжный магазин. Ассортимент там был довольно скудный, в основном нацеленный на отечественную классику прошедших веков. Чимина подобная литература мало привлекает, поэтому он ради приличия пробежался по затхлым корешкам взглядом. Чонгук же решил взять одну из книг. Библию. Этот старый, явно читанный не одним человеком ранее томик теперь оттягивает широкий карман чонгуковой куртки и порой особенно сильно раздражает Пака. Разумеется, это недовольство не прошло мимо Чона. Он и сейчас читает его по поджатым губам и скошенному взгляду. — Ты атеист? — без стеснения спрашивает, вынудив оторваться от испепеления книги. Чимин качает головой, возвращаясь к синему горизонту. Солнце уже скрылось за линией, постепенно забирая тёплый свет с небес. День стремится к сумеркам. — Нет. Для меня библия не более чем книга. — Тогда почему ты так смотришь? — Как? Чонгук ведёт плечом и присаживается рядом, только по другую сторону перил, повернувшись лицом к собеседнику. — Как будто осуждаешь. И, наверное, было бы нормально ожидать реакцию вроде «Что? Нет, конечно, нет. Я бы никогда не стал осуждать чей-либо выбор в религии» и прочие оправдания, но Чимин в подобные моменты ломается иначе. Он смотрит вперёд, не меняя ни позы, ни взгляда, ни даже размеренного дыхания. Вместо лишних слов он думает над ответом, по маленькому камешку освобождая заблокированные ходы в своём же разуме. Интересно, он помнит своё прошлое? Выглядит так, словно… — У тебя есть нелюбимая книга? Чонгук слегка опешивает. Мысли резко исчезают, теряя выстраиваемую цепочку событий. В сознании едва удерживается заданный вопрос, и какое-то бестелесное, не имеющее физического описания существо копается в библиотеке памяти в поисках той самой, пока не спотыкается о булыжник. — Да. — Почему она тебе не нравится? Чон не сдерживает слабой усмешки. Чимин в упор игнорирует его взгляд, продолжая смотреть на чернеющее зеркало залива под ними. — Ты всегда общаешься наводящими вопросами? И Пак почти сразу повторяет улыбку. — Я общаюсь через ощущения. Вопросы помогают поймать нужное направление разговора. — И визуализировать. — И это тоже, — согласно кивает. — Так что? Почему же? — Не знаю, — Чон на удивление не помнит названия или автора. Помнит только ощущения и чувства, оставшиеся после прочтения. И если быть честным до конца, сюжет тоже плохо запомнился. — Может быть, я не до конца её понял. Книга была сложная, а читал я её не в самом зрелом возрасте. Чимин слегка хмурится, качая головой: — Это всё отговорки, — повернувшись, наконец, лицом к лицу. — Скажи, как ты считаешь на самом деле. — Мне был противен главный герой. — Что именно? — Его мысли. Поступки. Неспособность воспротивиться своим желаниям при полном понимании их абсурдности. Руни совершает широкий круг вокруг моста, замыкая свой путь рядом с двумя людскими силуэтами. Он цепляется когтями за железные перила и внимательно наблюдает за тихо беседующей парой своими черными глазами. Так, словно всё понимает. Чимин медленно кивает, словно записывает каждое слово на подкорку, а после поднимается, перелезая обратно через перила. Чонгук смотрит, как тот садится совсем близко, аккуратно вытаскивая кожаный томик из кармана. — Евангелие от Матфея, — произносит, листая книгу и останавливаясь на нужной странице. — Глава шестая, стих шестой. «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно». Согласно библии, молиться нужно в тишине, не выставляя моление напоказ. И тогда Бог услышит тебя. Услышит твои искренние молитвы и даст тебе то, что тебе действительно нужно. Звучит хорошо, правда? — Я слышу «но», которое ты никак не озвучишь. Чимин мягко улыбается, большим пальцем поглаживая тонкие, почти прозрачные страницы. — Но Бог не слышал, когда я молил о помощи, Чонгук. — А ты молил? — Много раз. И каждый раз слепо надеялся на знак, пусть самый незаметный и маленький, но знак, посланный кем-то свыше. Не золотые горы, счастливую жизнь или любовь, а всего лишь намёк на то, что дальше станет немного легче. Исполнилось ли его желание? Глупый вопрос. Бог не джин и не фея. Это образ, в который верит ошеломляющее количество человек. По крайней мере таково мнение Чимина. — Люди приходят к религии по собственной воле безумно редко. Чаще всего они либо рождаются в ней и не видят иного пути кроме как принять её, поскольку вся семья, всё окружение её уже приняло, либо обращаются к Богу, в какой бы ипостаси он не предстал перед ними, потому что ничего кроме веры у них не остаётся. Неверующий человек прошепчет «Господи, помоги», когда окажется на борту самолёта, терпящего крушение, но никогда такой человек не поблагодарит Бога за то, что счастлив. Такова природа людей. Когда они действительно счастливы, им не до благодарностей, фотографий или громких речей. Счастье становится их частью, оно обнимает их как любящая мать своего долгожданного ребёнка, оно растворяется в них, и они растворяются в нём, забывая обо всём побочном, но печаль, утрата, боль — вот они как раз и заставляют идти на крайние меры. — Веру? — Самообман. Внушение. Так мозг мотивирует тело к действию. Проще изменить своим принципам, чем сдохнуть от собственной беспомощности. — Так случилось с тобой? — Да, — без единого сомнения. Чимин помнит свою жизнь. Не всю, лишь малые отрывки, но и их оказывается достаточно для формирования своего мнения. — Я не имею ничего против религии, — вздыхает, доставая из своего рюкзака пачку сигарет и зажигалку. Для Чонгука это стало открытием. — Но у меня есть некоторая обида на её главного героя. Их лица на мгновение осыпает искра от зажигалки. Кончик белого свёртка загорается, и Чимин делает небольшую затяжку, пропуская дым в лёгкие. На языке оседает холодящий ментол, а ещё хочется посмеяться. Ему становится легче дышать. — Что ещё? — Чонгук прижимает к себе колено, обняв руками и положив на него подбородок. Руни громко шелестит крыльями, приземляясь совсем близко. — Ещё? — пухлые губы обхватывают кончик, чтобы через несколько секунд выдохнуть мутный дым, струящийся нитями вверх. Воздух ощутимо снижается на пару градусов. — Я уверен, были ещё причины. — О, ты прав, их бесконечное множество. — Люди, умирающие в мучениях. Бесплодие, авиа- и автокатастрофы. — Сироты, — дополняя список. Чимин протягивает сигарету, зажатую меж указательным и средним, на что Чонгук качает головой. — Не курю. Пак присвистывает, потушив об асфальт окурок. — Пьёшь? — Сублимирую. Чимин широко улыбается на скептический взгляд Чона. — Я восхищён. Чонгук как-то пропускает эту фразу мимо ушей, вновь возвращаясь к оставленной теме: — А что, если то было частью твоего испытания? И улыбка застывает. Как и взгляд. Чимин обнимает себя за колени, положив бычок в карман рюкзака. Не хочет разбрасываться мусором даже в заброшенном мире. Мыслями вновь и вновь возвращается к тем отвратительным ощущениям, когда каждую клеточку тела пронизывал холод, а желудок скручивало адской болью от перманентного чувства голода и осознания, что будущее даже в пределах завтрашнего дня для него неясно, страшно и чернó. Когда впервые пришло понимание, что он остался один несмотря на толпу, окружавшую его со всех сторон. И тогда, и сейчас Чимин отчаянно желал узнать ответ лишь на один вопрос. — Что же такого ждёт меня в будущем, раз мне приходится так сильно страдать ради этого в настоящем? …на который ему так и не дали ответа. Чонгук смотрит на томик, расположившийся между ними. Забавно, что до попадания сюда Чон не был христианином. Да, он не помнит прошлого, но для него прочитанные стихи и писания новые, нет ощущения дежавю. Кажется, что он читает библию пусть может и не впервые, но зато осознанно. И пока что она становится его вторым успокоением. Первое же сидит рядом, пытаясь отодрать заусенец с безымянного пальца. Ты ведь помнишь. Чонгук отчётливо помнит реакцию Чимина на вопросы о прошлом, поэтому не рискует задавать ещё. Не хочет ссориться или даже ненамеренно причинять боль. Возможно, время (которого у них неопределённое количество предполагаемой бесконечности) поможет, сгладит углы и откроет замок к острой теме, но не сейчас. — Ты очень сильный, Чимин, — вместо этого произносит, замечая, как Пак замирает, словно боится, что сейчас вот-вот ударят. — С чего вдруг такие выводы? — Ты нашёл в себе силы идти дальше, даже когда лишился последней надежды. Когда решил, что Бог от тебя отвернулся.

:

Складывается ощущение, что жизнь Чонгука откровенно дразнит. Прошлое возвращается, но делает это отрывками, совершенно не ясными и порой настолько абсурдными, что кажутся сном или ночным кошмаром. Они добираются до своей финальной точки очень скоро. Восточное море облизывает берег журчащими волнами, и погода в целом радует спокойствием. Руни остаток пути провёл на корзинке чонгукового велосипеда. Чимин же свалился на песок при виде первой же пристани в Пусане. — Здесь и воздух иной, — прошептал, заснув на ближайшие пять часов. Чонгук только усмехнулся, достав из рюкзака взятый пару остановок назад плед.

:

Чонгук помнит лай соседской собаки. Он не знает, как она выглядела, скорее всего какая-то маленькая порода. Большие особо не дебоширят особенно в ночное время, но на удивление Чона это не раздражало. Наоборот, стало небольшой частью ежедневной рутины, привычным жужжанием на звуковом фоне, благодаря которому сон настигал куда охотнее. Это крошечное воспоминание влечёт за собой огромный груз тоски и очередную волну непонимания. И пока лишь рука Чимина в сантиметрах от собственной не позволяет сорваться в истерике. А ещё ласкающее пение Восточного моря. Пусан стал целью для Чонгука в последнее время. Человек стремится упорядочить мир вокруг, потому что повторяющиеся события и логика помогают ему притупить страх перед неизвестностью. Когда есть обязанности, деструктивные мысли становятся тише и отходят на второй план. Это именно то, что требуется Чонгуку сейчас. Но цель достигнута, что же дальше? Забавно, правда? В мире, где ты оказался предоставлен самому себе без каких-либо ограничений, единственное, что ты так отчаянно желаешь, это освобождение. — Расскажи мне что-нибудь, — просит Чонгук, прикрывая глаза, когда особенно сильный порыв ветра обдувает лицо. Чимин протяжно зевает и наклоняется вбок, плечом оперевшись на Чона. — Что тебя интересует? Руни большими глазами смотрит на сидящих в паре метров чаек. Их перья сливаются своей белизной с плывущими по небесам облаками. Ворон в сравнении с ними кажется чернильным пятном, неловко оставленным кистью художника. — Что угодно. — Хорошо, — Чонгук скорее машинально заводит руку, чтобы Чимину было удобнее сидеть. Тот в целом устраивается на широком плече, поддаваясь приятной атмосфере. Их маленькая цель достигнута, и пока ещё они способны вкусить удовольствие. — У китов есть уникальные узоры на плавниках и хвосте, которые можно использовать для распознавания особи, как мы используем отпечатки пальцев. Чонгук медленно кивает, обрабатывая информацию. Интересно. — Киты живут очень долго, — развивая тему. — Сколько? — Гренландский кит доживает до двухсот лет. Была найдена особь, прожившая двести одиннадцать лет. — Выходит, этот кит застал времена Чосона. — Да. И период Корейской империи. И времена японской колонизации. Одна из чаек подпрыгивает слишком близко к паре, учуяв остатки консервированной ветчины в пакете. Руни на этот наглый жест громко каркает, расправив чёрные крылья в стороны, и чайка резко взмывает вверх, прокричав своим сородичам. Чимин мягко улыбается, закрыв лицо ладонью, чтобы песок в глаза не попал, а Чонгук смеётся, когда Руни деловито отходит на своё место. — Защитник, — гордо комментирует под смех Чимина Чонгук. Внутреннюю сторону ладони приятно греет тепло чужого тела. Обнимать Чимина оказывается очень приятно. — Интересно выходит, — вдруг начинает Чон, задумавшись о произошедшем диалоге. Чимин мычит заинтересованное «М?», приподнимаясь, чтобы не налегать всем весом на парня. — Мы помним рандомные факты о китах и истории, но не помним прошлого. Как будто оно намеренно заблокировано. — Может, так и есть, — Пак пожимает плечами и смотрит на расплывчатую линию горизонта. Восточное море цветом сливается с потемневшим небом. Словно зеркальное отражение. — Ты помнишь своё прошлое, Чонгук? — Обрывками. Чимин окончательно отстраняется, выпрямляя спину, и Чон мгновенно ощущает острую необходимость заполнить возникшую пустоту, но ничего вслух сказать не решается. — Расскажешь? — Расскажу, — согласно кивает, вытянув ноги вперёд, — но только если ты поделишься тоже. Улыбка украшает розовые губы, искрится в глазах напротив. Чимин кивает и, подтянув к себе рюкзак, укладывается на него как на подушку, смотря на Чона. — Идёт. — Я помню, что жил один. Вряд ли у меня была вторая половинка или друзья, с которыми я делил квартиру. — Ого, — Чимин изумлённо хлопает глазами, вытянув губы. — А ты молодец. Отдельное жильё в двадцать один. Выходит, ты учился? — А вот это уже не помню. Но я знаю, что умею водить. Кажется, у меня была машина. — Здорово, — выдыхает Пак, разморённо зевнув. Они приехали в Пусан всего несколько часов назад, и по-хорошему бы в дом, на кровать, чтобы выспаться и восстановиться после изнурительной дороги, но обоим не терпелось увидеть долгожданный морской пейзаж. — Твоя очередь. — Хорошо-хорошо. М, я не помню чего-то конкретного, но-о, — и он тянется к рюкзаку, вытаскивая из внутреннего кармана маленький бумажный свёрток, — это было со мной, когда я очнулся. У меня в руке точнее. — Что там? — Чонгук берёт листик и раскрывает, бегло пробегаясь по строчкам. — Это ты написал? — Скорее всего, — кивает Чимин. — Я ради интереса попробовал писать, и почерки совпали. Но я не помню, чтобы писал это, если честно. Чон читает второй и третий раз, едва заметно шевеля губами. Строчки запоминаются, постепенно отпечатываются на подкорке и оседают где-то в районе сердца. — И ещё, — тянется к цепочке на шее, снимая через голову. — Это кольцо тоже было со мной. — Помнишь что-то? — с интересом спрашивает Чонгук. Кольцо изначально его заинтересовало, но получить ответы на вопросы представлялось невозможным. До сегодняшней поры. Чимин слегка хмурится, подушечкой большого пальца оглаживая тонкий серебряный контур. — Только то, что это кольцо было со мной всегда. Сколько себя помню, — и речь идёт не о пребывании в этом месте, Чонгук это понимает мгновенно. — Всю свою осознанную жизнь я провёл с цепочкой на шее. По ней и видно, наверное, — она действительно потрёпанная временем, местами потемнела, но кольцо на удивление осталось чистым, словно только вышедшим из ювелирного магазина. Быть может, дело в этом мире? Ведь здесь не существует смерти. — Это что-то вроде оберега для меня. — Оберега от чего? Чимин задумывается, перекатывая кольцо указательным и средним пальцами. Руни под размеренные голоса и шум прибоя садится на лапках и прикрывает глаза в дремоте. — От всего плохого. У меня до сих пор осталась привычка касаться кольца, когда думаю о чём-то или переживаю. — И как же ты его потерял? — по-доброму подтрунивает Чонгук, на что Чимин ведёт плечом, улыбаясь. — В этом мире мало что поддаётся логике. Чон хмыкает. Точнее и не скажешь. — Почему ты носишь его на цепочке? — Чимин инстинктивно касается кольца, оглаживая контур. — Так ближе к сердцу, — мягко улыбнувшись, произносит. — Почему ты взял его? Ты не похож на человека, который потеряет голову от вседозволенности. Да. Не похож. Чонгук тяжело вздыхает и ложится, распластав руки в разные стороны. Чимин наблюдает за ним, взглядом очерчивая красивый разрез глаз и ровный ряд ресниц. Спускается на кончик носа и совсем недолго задерживается на губах с родинкой, словно делящей их ровно пополам. Лицо обрамляют тёмные волосы, порядком отросшие за последнее время. В ушах блестят кольца пирсингов, и этот блеск отражает пока ещё приглушённое мерцание звёзд на небесах. Чимин подметил для себя сразу — его новый знакомый красив. В нём сочетаются внешность, приятный тембр голоса и, кажется, характер. Да, он младше, но разница в два года совершенно не ощущается. Они говорят на равных и справляются на удивление хорошо, учитывая сколько оснований для истерик и нервных срывов они имеют. С Чонгуком одиночество делится пополам, и его становится легче переносить. Жаль только, этого недостаточно. — Я не знаю, — доносится приглушённо. Чонгук закрыв глаза и подложив одну руку под голову, наслаждается морским воздухом. А под веками цветочный магазин и чувство перед неизвестностью, затапливающее радужку. — Не то чтобы я даже думал о чём-то конкретном в тот момент. Кончики пальцев закололо от неправильного ощущения пустоты, а то кольцо… ему было достаточно одного маленького блеска, чтобы плотно засесть в сознании Чонгука навязчивой мыслью. Как будто то было не просто украшение, а соломинка в иное измерение. Возможность вырваться из одинокого ада, принявшая физическую форму. Оберег? Скорее символ надежды и ключ к запертым воротам будущего. Чонгук почувствовал слишком многое в тот момент, и его мозг словно отключился, уступив трон эмоциям. — Мне показалось, что я должен забрать кольцо. Он не видит, как Чимин съёживается далеко не от холода, как обнимает себя, словно пытается согреть, и что-то беззвучно шепчет под нос. Руни давным-давно спит.

:

— Мне кажется, это плохая идея, — Чонгук скептически смотрит на излишне воодушевлённого Чимина, который с важным видом обшаривает полки магазина, собирая себе корзину с горкой стеклянных бутылок. — Ты уверен, что они нормальные? — Если здесь не портится еда, значит, алкоголь тоже, — парирует Пак, прихватывая бутылку абсента в довершение. — Всегда мечтал об этом, — мечтательно вздыхает под смешок друга. — Что? — Мечтал об ограблении алкомаркета? — Тебе двадцать один, Чонгук, — осуждающе и даже с толикой напускного разочарования. — Двадцать один, а не девяносто. — Дело не в… — а потом он вспоминает, где находится, и что-то в мозгу переклинивает. Та часть, что отвечает за наглухо вбитые принципы общества и мораль. И неожиданно становится легко. А кто его осудит? Разве что он сам. Чимин прослеживает за сменой эмоций и тянет ехидную улыбку, когда слышит лучший ответ, какой только можно было дать: — Ай, чёрт с тобой.

:

— …в конце концов, какая разница, что о тебе подумают? — рядом с ними в ряд сверкают бутылки разных цветов и марок. Три из них уже открыты, две пустые, а последняя выпита на две трети с подачи старшего из них. А ещё прибрежный ветер задувает в их ветровки. — Теперь даже думать некому, — с обречённым смешком соглашается Чонгук и тянется за второй порцией соджу. Чимин вновь морщится, покачав головой. — Да даже если вернуться в прошлое. Даже находясь в самом сердце толпы, неужели так и важно, что о тебе подумают? Каким образом это влияет на тебя? Как отражается? — Влияет, — отпивая крупный глоток до жжения в глотке и лёгкого головокружения после. — На качество жизни, на настроение, на самооценку. — Только если ты считаешь, что их мнение важно! Чонгук хмурится и откладывает бутылку, повернувшись к Паку лицом. — Ну конечно важно, Чимин. Есть правила, которые регулируют общество. Без ограничений появится хаос, а человек в хаосе не выживет. Ты посмотри, чем мы занимаемся. Вообще все люди. Они пытаются найти во всём закономерности, вывести формулы, потому что иначе понимают, что теряют контроль, а следовательно, паникуют. Без системы человек не сможет существовать. — Человек не может существовать без человека, — твёрдо произносит Чимин. — Система — это просто способ утихомирить человеческое эго, попытка доказать, что он лучше других, что стоит на ступень выше, но это не значит, что без неё он неизбежно умрёт. — Но мы живём в обществе, Чимин, — Чонгук на мгновение позволяет себе мягкую улыбку, увидев, как тот напрягся. — Если все люди в обществе начнут вести себя, как хотят, не опираясь на мораль, этому обществу придёт конец. Чимин серьёзно смотрит в чёрные глаза, обмозговывая услышанное, и в конечном итоге гордо вздёргивает подбородок, как будто обиделся. Чон поднимает бровь, но молчит, ожидая продолжения. — То есть если я буду вести себя как хочу, ты от меня уйдёшь? — В каком плане? — на губах сама собой появляется улыбка. У Чимина наверняка в глазах троится, к тому же говорит он забавно из-за того, что спотыкается на каждом слове, бубня под нос. Он выпивал как в последний раз. И вообще похож на воробушка с гнездом на голове вместо причёски. — Что, если я скажу что-то обидное про тебя? Чонгук откровенно смеётся, получая за это пустой жестяной банкой. — Да что ты? — Да, — решительно кивая. — Скажу. И что, обидишься? — И что же ты такое мне скажешь? — с улыбкой интересуется Чон, и Чимин щёлкает перед ним пальцами, мол, вот, смотрите, об этом я и говорил! — Видишь. Ты не воспринимаешь мои слова всерьёз. Ты смеёшься над ними. Значит, тебе всё равно, что я скажу про тебя. Даже если это будет чем-то негативным, тебя это скорее рассмешит, чем взбесит. — И что ты пытаешься доказать? Что правила не важны или можно городить что душе угодно? — Я говорю, — Чимин выставляет указательный палец, с важным видом пытаясь на нём же сфокусироваться. Мысли, может, и льются с его уст, а вот зрение начинает подводить из-за тумана в голове. — Говорю… говорю, что, если тебе всё равно на мнение окружающих, жить становится проще. — Но это не значит, что я волен делать всё, что только захочу, — парирует Чонгук, открывая пачку чипсов, про которую они как-то и забыли, если честно. — Не путай свободу со вседозволенностью. — Не путаю, — забавно нахмурившись, соглашается Пак, а после задумывается, приложив первую попавшуюся бутылочку к розовой щеке. — А о чём мы говорили? Я забыл. — Что-то про общество, — Чонгук, широко зевая, ложится прямо на песок и шмыгает носом. Алкоголь хоть и горячит изнутри, пусанский ветер холодный. Промозглый. — …знаешь, я вообще-то не особо пью. И снова на губы лезет эта неконтролируемая улыбка. Чонгук ловит себя на мысли, что не улыбался так уже очень давно. Примерно столько, сколько себя помнит. Щёки непривычно болят от мимики, но зато внутри стало… спокойно. Оказавшись в этом мире, Чонгук в первую очередь испытал тревожность. Не мог понять, действительно ли то, что с ним произошло, правда или же это всё сон, цикличный и непрекращающийся. Было так странно осознавать, что ты один. Буквально один. Пустые улицы, тишина городских дорог, внезапно ставшие ненужными светофоры на перекрёстках — всё слилось воедино и немым кругом замкнулось вокруг него. Это не белый шум, а просто скромная песнь природы. Она была всегда, но её заглушил человек, не способный понять красоту в её спокойствии. Теперь же эта красота становится пыткой. Человек не может быть один. Ему природой возложена социальность и с одиночеством, увы, не подружиться, как бы порой не хотелось. Эйфория рано или поздно спадёт, пусть даже твоей мечтой окажется положение Чонгука. В конце концов придёт осознание, что ты один. Без никого. Это ад, понимаете? Но стоит появиться такому же одинокому человеку, как мир играет совершенно иные мелодии. И эта симфония из шелестящего смеха, хаотичных разговоров и обоюдного молчания Чонгуку нравится куда больше. У Чимина яблочки щёк розовеют от выпитого алкоголя, а ещё глаза как будто искрятся. Неполная луна накрывает пляж интимным сумраком, и прибрежный жестокий ветер заключает их в свои промозглые объятия. Холодно, но так, чёрт возьми, хорошо. — …раньше я пил куда больше. Мог вместить в себя бутылок десять разного бухла. И необязательно даже на повышение идти — запил банкой пива и готово. На утро как огурчик. Чимин отвлекается на то, чтобы протяжно зевнуть, сонно потирая глаза. Чонгук ловит себя на мысли о том, что чувствует себя комфортно в его компании. Неужели так привязался? Из-за самого Чимина или страха остаться одним снова? Интересно, будь на месте Чимина другой человек, Чонгук вёл бы себя точно так же? — А сейчас спать хочется даже после одной бутылки. Как будто снотворное глотаю, честное слово, — и морщится так, как умеет только он, сразу становясь похожим на нахохлившегося цыплёнка. Чонгук от этой ассоциации хмыкает, отпив немного из открытой бутылки. — Как ты делаешь это? — Чимин заинтересованно выпрямляется, чтобы получше расслышать. — Ты оказался в странном мире один, — Чонгук смотрит в глаза пристально, словно пытается прочесть по ним ответ, но проваливается. — Разве тебе не страшно? Хотя бы немного? Чимин задумывается, шмыгая порозовевшим носом, но ничего в голову сейчас не приходит. Вместо ответа он двигается ближе, коснувшись плечом плеча, сам не понимая, как влияет на Чона. Казалось бы, обычное касание, но оно настолько долгожданное и ненавязчивое, что в результате отзывается мелкими разрядами тока по всему телу. Место соприкосновения жжёт теплом. — Что ты делаешь? — еле шевеля от ступора. Чимин на этом не останавливается — добивает тем, что ластится котом, прижавшись щекой к холодной куртке. Чонгук, кажется, задерживает дыхание, сомневаясь в реальности происходящего. — Показываю, — шепчут в ответ, прижимаясь сильнее. И он мягко поглаживает запястье Чонгука, вынуждая отпустить горло бутылки. Тот послушно следует немой просьбе и поворачивается так, чтобы оказаться в нескольких сантиметрах от мягкой, красивой улыбки. У Чимина глаза искрятся звёздной россыпью, как будто они в сказке, и Чонгук замирает. А после чувствует настоящее прикосновение. Не через куртку, а кожа к коже. Горячими губами к замёрзшей щеке. Холодные пальцы обхватывают сзади шеи, мягко наклоняя пониже, чтобы после услышать шёпот: — Я всегда был одинок. Поэтому мне не страшно. — Он замечает маленькую родинку на ушке и не сдерживается от осторожного поцелуя. — Мой мир был таковым, Чонгук. Без лиц, людей и голосов, но с цветами, пением птиц и леса. Внутри что-то неприятно колышется от услышанного. Как будто Чонгук услышал то, что не было для него предназначено. Словно эта мысль не способна усвоиться его сознанием. — Всегда? — только выдавливает из себя, услышав одновременно непоколебимое и наполненное нежностью: — Всегда. Чонгук не знает как, но помимо бликов звёзд ему удаётся различить маленькие крапинки в радужках Чимина несмотря на сумрак. Он видит каждую мелочь, каждую трещинку и каждое пятнышко на полтона темнее и отчего-то пытается запомнить всё, словно ему поручено нарисовать точную копию сию секунду без возможности подсмотреть. А ещё шум прибоя заглушает нарастающее биение сердца, смешиваясь воедино странным дуэтом. Собственное дыхание ощущается чужим, и тело кажется слишком лёгким, как если бы он лежал на мягкой кровати, заботливо обложенный взбитыми подушками. Кончики пальцев немеют, отчего кожа вбирает в себя ночной холод. Чимин же остаётся неподвижным, ждёт ответного шага, ведь первые два уже совершил. Он не будет настаивать или делать что-либо против воли Чонгука, и тот инстинктивно это понимает. Как же сильно хочется согреться. Чонгук не уверен, было бы это тепло с ним в том, нормальном мире, потому что испытываемые ощущения кажутся новыми, открывающими четвёртое измерение. И он очень сильно хочет почувствовать это ещё раз. Потому наклоняется сам, отдаваясь в полную власть ноющему сердцу. Он касается влажных губ своими, мягко поддевая нижнюю, и почти сразу получает ответ. Чимин обнимает его за шею, пуская разряды тока от морозных подушечек, Чонгук притягивает ближе за талию, сокращая холодное расстояние между ними. Куртки со скрипом соприкасаются, и ветер задувает под ними, кусая горячую кожу, но ему не удастся отвлечь двоих, слившихся в поцелуе. В нём столько печали и боли, каждый свой смысл вкладывает, но сходятся они на одном — рядом друг с другом становится легче. Немного легче. Мир не кажется таким страшным, а отсутствие людей не вызывает подвоха. Страх перед неизвестностью заглушается учащённым биением сердца и чувствами, чувствами, чувствами, переполняющими всё сознательное и бессознательное. Происходящие метаморфозы кажутся почти что ощутимыми, словно что-то меняется в строении ДНК и РНК, как будто новые клетки отличаются набором от старых, становясь лучше, эффективнее и смелее. Храбрость течёт по венам, вместо углекислого газа наружу выходит неуверенность. И как будто больше не нужна толпа, чтобы почувствовать себя живым, потому что причина находится в одном человеке, чьё тепло на миллиард и больше. Чимин целует осторожно, не кусаясь и не заходя дальше, словно боится, Чонгук тоже не рискует. Им хорошо сейчас, вот так, и оба находятся в моменте, не желая его упускать даже на миллисекунду. Они вбирают от него максимум, на который только способны. И они одновременно отстраняются, стукнувшись лбами с разбитыми улыбками на устах. Их сломало? Передробило. — Чонгук… — Спасибо, — не желая слушать прозвучавших в интонации оправданий. — Мне хорошо с тобой, Чимин. И если этот мир — моё наказание, ты для меня как шанс на искупление, — шепчет, заглядывая в самые глаза. Чимин молчит. — Мне тяжело. Очень. Но я готов попробовать приспособиться, если ты будешь рядом. Чимин не находится с ответом. Его сердце стучит так же громко, но отчасти причина рознится. И это причиняет боль. — Я… — пытается, но слова снова испаряются, не успев озвучиться. Чонгук снова смотрит с этой теплотой во взгляде, улыбается, пусть сквозь боль и разочарование, сквозь десятки попыток самоубийства и сотни нервных срывов, но улыбается в надежде построить на руинах настоящего совместное будущее. И эта надежда ослепляет. — Нужно поспать, Чонгук. И он на удивление воспринимает этот ответ как подходящий, подняв уголок губ. — Хорошо. Но… можно я тебя обниму? И Чимин медленно кивает. Руни давным-давно спит.

:

Чонгук чувствует прикосновение тёплой ладони и спросонья мягко улыбается. Точнее, пытается. Мышцы лица сводит так, словно он накануне только и делал, что ходил с широкой улыбкой от уха до уха, или вообще никогда в жизни не показывал даже мелкой усмешки. Тело ощущается очень по-странному — ватное, лёгкое, как будто не его вовсе. И сердце бьётся поразительно медленно. Разве такое быть может? Неужели он так много вып… Стойте. Нет. Нет, нет, нет, руки Чимина никогда не бывают тёплыми. Чт… Почему он не слышит своего голоса? Он пытается говорить, но не слышит. Что с лицом и телом? — …нормал… Вспышка. Резкая белая вспышка бьёт в глаза вместе с клочком резких звуков, как если бы вокруг Чонгука воздвигли водяной шар, а после лопнули. Дыхание учащается. Сердцебиение тоже. — …шите? — и снова вспышка. Господи, это больно! Очень больно. В глаза песок насыпали или что?.. Почему такая резкая чувствительность? И голос… не Чимина. — …гук! Чонгук-ши? Он различает своё имя. Пытается кивнуть, но шея тоже как будто в гипсе. Что блять случилось? — …знаешь, я вообще-то не особо пью. Мягкая улыбка, прищуренные в смехе глаза и взгляд, пронзающий лёгкие с сердцем. Где ты, Чимин? Где пляж? Пусан? Руни? Что это?.. Чонгук слышит, как дышит. Чувствует, что-то мешает ему двигаться. Глаза болят от резкости, дыхание странное, словно кто-то пытается дышать за него, сердце болит, руки не чувствуются, ноги тоже, да и вообще всё тело. Мгновение темноты, и… — Чонгук-ши, вы меня слышите? — цунами голосов и пиканий. Город… снова жив? Теперь он видит. Видит белые стены, белый потолок, белую мебель и людей в белом. Кроме двух фигур позади. Женщина и мужчина средних лет, стоящие поодаль, со страхом, слезами и облегчением смотрящие на него, Чонгука. — Вы можете говорить? — вновь возвращая внимание к себе, спрашивает врач, параллельно светя тонким фонариком в каждый зрачок. Проверяет рефлексы и убеждается в хорошем результате, только после этого положив его в нагрудный карман. Чонгук пробует, шевелит засохшими губами и хрипит почти не различимое: — …мин. И в этот момент доктор Ким видит в красных глазах очнувшегося страх.

:

Дождь стеной ограждает его куполом. Капли звонко барабанят песню, с её помощью заполняя всё мыслительное пространство. Чимин не чувствует ничего. Одежда намокает, прилипает к телу ледяной кожей, но не заставляет сдвинуться даже на миллиметр. Словно он застыл, покрывшись каменной коркой. А в глазах тлеют угольки когда-то обжигающего своими масштабами огня.

:

— Я… я н-не понимаю… — судорожно бормочет, глазами бегая по помещению. Белый цвет вызывает страх и отвращение, а ещё нестерпимое желание вновь заснуть и оказаться там, в мире, который Чонгук был готов принять, смирившись с отсутствием привычного фона, но обретя нечто куда более важное. Нужное. Сидящий напротив специалист молча наблюдает за поведением пациента. На бейджике, таком же отвратительно белом, как и всё в этом проклятом месте, читается имя. Ким Тэхён. Психиатр, работающий с Чонгуком всего лишь второй сеанс, но ясно понимающий, насколько тяжело и запущено его состояние. На столе лежит блокнот на спирали. Тэхён не записывает в него во время сеанса в надежде создать подобие доверительных отношений с пациентом, но на бледных страницах уже запечатлены пометки с предыдущего раза. Всё по системе, которую Ким создал для собственного удобства. Он любит порядок даже в мелочах, оттого не допускает спутанности и серьёзных ошибок в работе, относясь к ней со всей возможной внимательностью. Из общего: спутанность сознания, затруднения в восприятии реальности, эмоциональные проблемы, включающие в себя признаки депрессии и… отрицание. «…пациент продолжает говорить о человеке, с которым прожил в своём мире несколько месяцев…» «…он с удивительной точностью описывает внешность этого человека…» «…этот человек, судя по крайне детальному описанию, является важной частью личности пациента. Словно альтер-эго…» Но старые записи Тэхёна не волнуют, и начинающий нервничать пациент напротив тоже. Рациональность всегда была спутником Кима, однако информация, которую он получил от коллеги накануне сеанса, не может вернуть его в прежнее русло. Последняя запись в блокноте гласит: «Человек, которого описывает пациент — жертва аварии, в результате которой пациент оказался в коме». Сначала казалось, что это совпадение. Плод воображения воспалённого сознания, уязвимого мозга и результат посткоматозного психического расстройства, но… Чон Чонгук с такой точностью описал внешность этого человека, что Тэхён, никогда не признает, испытал страх. Как если бы взрослому сказали, что чудовище, которое часто снилось ему ночью в детстве, на самом деле существует. Не сказка, не фантазия, а настоящая личность, человек, живущий на этой планете. Тэхён не может прийти в себя даже после окончания сеанса, словно заражаясь от пациента неуверенностью в существовании людей. Чонгука проводят до его палаты, а психиатр Ким выписывает рецепт, так и не решившись отдать его лечащему врачу Чона. Потому что сомневается. Он закуривает на крыше госпиталя, улучив свободную минуту между приёмами. Ему никак не удаётся выбросить из головы своё небольшое открытие. И сердце вновь сковывает болезненными шипами от осознания всей картины. Дверь позади скрипит, и через несколько секунд вровень встаёт коллега, молча прикуривая. Сизый дым подхватывается порывом ветра, на мгновение ослепляя. — Почему ты не передал мне рецепт? — Намджун опирается на ограждение и делает глубокую затяжку, чуть наклонив голову. Тэхён не находится с ответом, напряжённо вглядываясь в полосу автострады с высоты в пятнадцать этажей. Коллега даёт ему время подумать, бросив взгляд на слегка подрагивающие пальцы психиатра. Собственные пробивает мелким разрядом тока, который хирург гасит мгновенно. — Он постоянно говорит о… — Я знаю, Тэ, — Ким тяжело вздыхает, прикрывая глаза. Честно, он порядком устал от этих разговоров. Хватает пациента с дереализацией. — Нет, ты не понимаешь. Он говорит о нём. О том, кто… И неожиданно голос человека, знакомого со смертью вот уже столько лет, обрывается. Потому что невыносимо больно наблюдать за тем, как влюблённые глаза искрятся от слёз непонимания по тому, кого на этом свете больше нет. Намджун стискивает сигарету до хруста. Он тоже не железный. Его сердце такое же изношенное, как и тэхёново, и ему сложнее. В миллионы раз сложнее, ибо именно он, как лечащий врач и кардиохирург, должен сообщить новость пациенту. Как это прозвучит? — …в результате аварии ваше сердце серьёзно пострадало. Тяжёлая контузия привела к некрозу тканей — такое состояние требует немедленной пересадки сердца. Мы пытались восстановить нормальное функционирование сердца хирургическим путём, но это не сработало. Длительная пауза говорит сама за себя, но Чонгук не понимает, ожидая продолжения. Он всё пытается приспособиться к этому миру, но пока что безуспешно. Ему так сильно не хватает недостающего пазла. И этот кусочек прямо сейчас вываливается сгустком крови на пол словами хирурга: — Пересадка прошла успешно. Подозрения змеями ползут вдоль позвоночника. Чонгук не помнит аварии, не помнит своей жизни. В его памяти лишь тёмно-карие глаза и белоснежная улыбка сквозь непонятную боль, причину которой Чону так и не удалось выяснить. Закономерный вопрос находит своё место. Чонгук едва различимо хрипит: — Чьё сердце вы пересадили? Назовите имя донора. И пусть оно окажется незнакомым. Прошу. Намджун молчит. Смотрит пристально и, кажется, видит, как душа напротив покрывается трещинами… — Донора звали Пак Чимин. …и вдребезги ломается вместе с оглушающим нутро воплем.

:

«СИОЗС (Сертралин), Венлафаксин, Респиредон». Тэхён стучит кончиком остро наточенного карандаша по дубовой поверхности стола. Прошло три недели после срыва Чонгука, и к записям добавилось: попытки суицида.

:

— Чонгук-а! Улыбнись! — вспышка озаряет лицо в сумраке, и Чонгук слышит заражающий смех, мягко вплетённый в шуршание волн. — Зачем ты это сделал? — нарочно причитает, изо всех сил стараясь не выдать ответной улыбки, так и просящейся на лицо. Чимин на попытки забрать фотоаппарат из рук смеётся ещё громче, отбегая вместе с каркающим Руни. — Ты такой красивый, положу эту фотку себе в шкатулку и буду пускать на тебя слюнки. — Фу, — а в противовес своей же гримасе смеётся, когда Пак поскальзывается на песке и смачно падает, выронив полароид. Чонгук смотрит на забинтованные запястья. — …ты поранился? — он нарушает молчание к вечеру третьего дня, впервые решив заговорить без намерения выпытать информацию об их положении. Нетрудно было заметить, что подобные вопросы Чимину не нравились. Вот только по какой причине? — Где? — юноша инстинктивно касается шеи и понятливо мычит, вспомнив. — Нет, там ничего нет. Просто привык носить. Неподалёку от скамейки приземляется ворон. Такой же, как Руни. Он смотрит чёрными глазами, но не остаётся надолго: взмах крыльев и ветка молодого дерева одиноко качается на ветру. Чонгук прижимает ладонь к сердцу, вслушиваясь в его биение. Спокойное и размеренное, как и его настоящий хозяин. В смольных волосах закралась седина. Седина в двадцать с хвостиком, поломанная жизнь и вечное клеймо виновника. И всё из-за одной аварии, о которой Чон даже не может вспомнить. Он не пытается себя убить, пусть в это сложно поверить, учитывая его выходки в последнее время. Чонгук ни за что не позволит сердцу Чимина остановиться, пусть даже это самое сердце прямо сейчас бьётся ради него. Он просто хочет увидеть Пака ещё раз. Не поговорить, не выяснить или объяснить что-либо. Лишь обнять и попытаться вновь оказаться вместе. Чимин всё знал. — Почему? — медленно повторяет, словно предупреждает, а действительно ли тебе нужен ответ, получая кивок. — Думаешь, если узнаешь причину, сможешь выбраться отсюда? Он всё понимал. — Я всегда был одинок. Поэтому мне не страшно. Чонгук помнит их первую встречу. Надежду в заплаканных глазах и крепкие объятия, несущие в себе куда более глубокий смысл, понять который удалось лишь спустя слишком много времени. То место не было адом. Оно стало островом их маленького счастья. Диаграммой Венна, пересечением двух миров ради двух людей. Чонгук отказывается верить в то, что это всё — лишь бред в результате комы. Сны не вызывают таких ощутимых эмоций. Они не причиняют боль и не заставляют сомневаться в подлинности своего мира. Чон слышит приглушённую игру гитары. Щурится, замечая небольшое собрание пациентов вокруг музыканта. Спонтанный концерт длится недолго: буквально пара незнакомых мелодий, аккомпанирующих шелесту ветра, негромкие аплодисменты в конце и тихие беседы пациентов друг с другом. У музыканта волосы выкрашены в мятный цвет, а ещё проколото ухо. И его гитара кажется Чонгуку смутно знакомой. Парень поднимается с насиженного места и, заметив на себе рассеянный взгляд Чона, мягко улыбается и приближается, сев рядом. Чонгук продолжает смотреть на корпус гитары, копаясь в памяти. — Мин Юнги, — тем временем представляется гитарист. Чон кивает, сохраняя молчание. В последнее время ему тяжело говорить, словно что-то вынуждает держать рот на замке. Но парня это не смущает. Он откидывается на спинку скамейки, подставляя лицо слабым лучам солнца. Осень даёт о себе знать. — Должно быть, тяжело вновь привыкать к незнакомому миру, — Чонгук хмурится, подняв на него взгляд. Юнги пожимает плечами, продолжая. — Заново приспосабливаться, изучать и пытаться понять, почему и зачем. Чёрная гитара, вдоль исписанная белым маркером. Рядом со струнами нарисован силуэт ворона, чуть поодаль бутон раскрывшегося пиона, а в самом низу среди прочих мелких рисунков Чонгук видит число. 23. — Т-ты… — голос ломается после трёхдневного молчания, пока в глазах появляется осознание. Юнги сохраняет полуулыбку. — Та комната… она была твоей, — шепчет Чонгук, покачав головой. — Ты же помнишь? Цветы на стенах, гитара, стеллажи с книгами и… — Не совершай больше таких ошибок, Чонгук, — перебивая бессвязную речь, Мин ласково улыбается, похлопав опешившего Чона по плечу. — Мне пора. — Нет, подожди! — Чонгук резко вскакивает, пытается схватить за руку, остановить и, чёрт, выяснить, что на самом деле происходит, но промахивается, навернувшись буквально на ровном месте. Он больно падает на колени, стирая ладони о каменную дорожку, и со всей дури ударяет по ней кулаком, роняя обжигающие злые слёзы. Сквозь мутную пелену он понимает, что Юнги ушёл. Растворился в воздухе, оставив после себя ещё больше непонимания и какую-то глупую надежду. Пациенты смотрят на Чонгука настороженно, кто-то из них побежал за медперсоналом, а Чон опускает взгляд и натыкается на блестящее в слабом солнечном свете кольцо, моментально стискивая его. Наружу рвутся всхлипы, пока он губами прижимается к цепочке с кольцом. Он потерял связь между новой и старой реальностями, но это кольцо никогда не отпустит, даже если оно окажется очередной бредовой мыслью.

:

Две каталки одновременно врываются в фойе госпиталя, нарушая относительное спокойствие ночного дежурства. Намджун мгновенно бросает недопитый американо в мусорку и бежит к фельдшерам, подзывая к себе ординаторов. — Автомобильная авария. Пострадавшие: водитель и пешеход. Водитель не приходит в сознание. Низкое артериальное давление и цианоз. Ким кивает, проверяет дыхание, считает частоту сердечных сокращений, пока ординаторы прикрепляют пациента к аппарату, и через пару секунд выкрикивает: — Подготовьте операционную. Сон и Хван, будете ассистировать. Сделайте ЭКГ, эхо и КТ. Быстро! — Да, — хором произносят, перехватывая каталку. Ким отводит взгляд всего на секунду и цепляется за хирурга-реаниматолога на соседней койке. Чон Хосок проводит реанимацию сердца, бросая взгляд на жизненные показатели жертвы, пока столпившиеся вокруг фельдшеры и ординаторы напряжённо за ним наблюдают. Амплитуда кардиограммы становится всё меньше, удары сердца слабые, медленные и… затихающие. Намджун видит огромные гематомы по всему телу, сломанные руки и ноги с открытыми переломами. Даже если этого человека удастся спасти, он на всю жизнь останется калекой. Ким украдкой смотрит на безмятежное лицо юноши, и его сердце болезненно сжимается. — Такой молодой… — дрожащим голосом шепчет. — Доктор Ким! — его вырывают из секундой заминки, и Намджун вновь возвращается к работе, пытаясь стереть из памяти лицо не его пациента.

:

— Вам повезло, — слышит один из ординаторов, направляясь в сторону операционной. Он останавливается и вежливо кланяется главврачу. — Не каждому выпадает возможность лично ассистировать на реконструкции сердца. Постарайтесь извлечь максимум информации. — Конечно, — кивает в ответ. Мужчина хлопает его по спине и продолжает идти в своём направлении, а ординатор Сон не может сдвинуться с места. Интересно, он тоже станет таким… отстранённым?

:

В операционной сохраняется тишина, прерываемая ритмичным пиликанием аппаратуры и изредка указаниями Намджуна. На периферии сознания всё ещё безмятежное лицо юноши, сейчас наверняка уже мёртвого, перед глазами человек, имеющий шанс на спасение. Аппарат искусственного кровообращения жужжит на фоне, а ординаторы внимательно наблюдают за тем, как кардиохирург проводит десятым скальпелем разрез на коже груди, передаёт инструмент медсестре и берёт стернотом для дальнейшего разделения кости по средней линии. Далее устанавливаются расширители, и, честно, открывшийся вид уже говорит об исходе операции. Намджун глазами бегает по обширному некрозу, понимая, насколько опасны повреждения. Сон и Хван приходят к тому же выводу, что и их наставник. — Ставьте его в очередь на пересадку, — хрипло произносит Ким. — Приоритетом. Он отходит на шаг, уже готовый отдать приказ одному из ординаторов, но в голове вновь вспыхивает образ юноши. Что-то в душе неприятно сжимается, и пришедшая идея кажется настоящим абсурдом, тотальной глупостью и просто чудовищной несправедливостью, однако пока что это единственная возможность, за которую Намджун попытается ухватиться. Хван неуверенно смотрит на зависшего кардиохирурга, уточнив: — Зашивать? На что ему прилетает незамедлительное: — Нет, — Намджун качает головой на непонимающие взгляды. — Ждите здесь. Я быстро. И он бежит, на ходу набирая номер коллеги. Хосок, как и любой другой врач, держит телефон при себе и отвечает с первого гудка. Голос его звучит очень напряжённо. — Что? — Твой пациент, — судорожно произносит, спускаясь по лестнице на первый этаж, обратно в реанимацию. — Где ты? — Какой пациент? — напрягается Чон. — Мальчишка, жертва аварии. Где он? — В операционной. — Что? — Мы проверили его документы. Он был зарегистрирован как донор органов. Это было очевидно, но Намджун всё равно останавливается, стеклянным взглядом уставившись на пустую койку. — Он… погиб. Хосок глотает ком слёз и шумно вздыхает. Он работает в реанимации уже много лет, но каждая смерть оставляет на нём существенный отпечаток. Особенно смерть молодых. Но он не привык показывать свои эмоции, вместо этого начинает щетиниться и раздражаться. Ведь проще злиться, чем плакать. — Что тебе нужно? Намджун загнанно дышит после пробежки и не понимает, какого чёрта творит. Какова была вероятность, что он окажется донором? Ким бежал так, словно был в этом уверен, и оказался прав. Словно кто-то направлял его на нужный путь. Ким стискивает металлический корпус телефона почти что до хруста. — Его сердце.

:

— Это конфликт интересов, — категорично заявляет адвокат. — Это необходимость, Сокджин, — на грани слышимости шепчет Намджун. Хосок, сидящий рядом, напряжённо кусает губу, думая. Они собрали экстренное собрание, чтобы избежать юридических проблем и возможных конфликтов, прекрасно понимая, насколько противоречива нынешняя ситуация. — Нужно решать быстро, — продолжает кардиохирург, — у нас очень мало времени. Сердце жертвы продержится всего несколько часов, а ещё нуж… — Пак Чимин, — перебивает Хосок, заставив обратить на себя внимание. — Жертву зовут Пак Чимин, и ему было всего двадцать три года. — Что ты пытаешься этим сказать? — нервы Намджуна тоже начинают подниматься. Почему они смотрят на него, как на палача? Это сердце всё равно пойдёт в качестве донорского, так почему нельзя его использовать прямо сейчас, когда реципиент медленно умирает в операционной со вскрытой грудной клеткой? — Водителю двадцать один. И он не сбил его нарочно. — Прекратите, — Сокджин резко встаёт между ними, положив на плечо каждого руки. — У нас нет времени на ссоры. — Это не ссора, а констатация факта, — выплёвывает Хосок. — Ты хоть подумал, каково будет семье жертвы, узнай они, что сердце их сына пересадили его убийце? — Да что ты несёшь?! — Неважно, нарочно или нет. Твой пациент убил моего, он лишил его жизни! Хосок резко вскакивает со стула, отчего тот с грохотом валится на пол. Намджун подходит ближе, схватив за грудки халата Чона, и Сокджин в последний момент успевает их оттащить друг от друга. — Вы с ума сошли? — кричит, осаждая обоих. Кардиохирург шумно выдыхает, но молчит. Чон — тоже. Сокджин переводит взгляд с одного на другого, обдумывая окончательное решение. Последнее слово оказывается за ним, хотя бы потому что у него было немного больше времени ознакомиться с делом. И ключевую роль играет тот факт, что у Пака нет никакой семьи. Он сирота, выходец из детского дома, и решение стать донором органов после смерти он принял самостоятельно и будучи совершеннолетним, поэтому никаких юридических препятствий в согласии на пересадку нет. Даже несмотря на конфликт интересов, хотя по сути… никакого конфликта нет. Адвокат прикрывает глаза на пару секунд. Они все хорошие друзья, часто собираются на общих выходных и отдыхают от сложной моральной рутины. Они готовы выручить друг друга, если потребуется, но на работе они прежде всего специалисты. А это значит, что врач должен выполнить свои обязанности, а адвокат — свои. Без колебаний. — Я даю согласие на пересадку. Намджун судорожно выдыхает, благодарно кивнув, а Хосок покидает помещение, раздражённо хлопнув дверью. — Спасибо, — шепчет хирург и сразу же срывается с места. Каждая минута на счету.

:

Чимин смотрит на спящего Чонгука с неизменной улыбкой на устах. Этот мир никогда не пугал его. Что может быть страшнее, чем оказаться одному с самого детства? Знал ли он, чего ради существует? Отнюдь. Ему не был интересен божий замысел или хотя бы причина, по которой он оказался рождённым на этой планете. Он просто жил, решив взять максимум от того времени, что ему отведено. И, наверное, находясь в конце своей недолгой жизни, Чимин сможет сказать, что не жалеет. У него был хороший друг, научивший его играть на гитаре, была работа, от которой он получал много удовольствия, пусть и зарплата порой была мала. Он создавал прекрасные цветочные композиции и дарил людям положительные эмоции с их помощью. И он встретил человека, рядом с которым сердце забилось быстрее обычного. Жаль только, что времени у них оказалось не так много, как хотелось бы. Солнечные лучи ласково целуют бледные щёки. Эти поцелуи Чимин хотел бы оставить сам. Чонгук выглядит болезненным, Пак понимает. Ему пришлось многое пережить в последнее время. А ещё Чимин понимает, что Чонгук будет винить себя за ту ужасную случайность, повлёкшую за собой его смерть. Возможно, Чон никогда себя не простит, возможно, он попытается покончить с собой, а быть может, он научится жить дальше, бережно храня воспоминания об их маленьком мире. Чимин накрывает своей ладонью ладонь Чонгука, и тот морщится, пытаясь открыть глаза. Разряд тока проходится по телу, когда сквозь пелену он замечает знакомый силуэт с пластырем на шее. — Чимин? — едва шевеля губами. Пак улыбается, игнорируя слёзы, скатывающиеся по впалым щекам. — Чимин, это правда ты? — голос Чонгука дрожит, как и его плечи. Он почти ничего не видит из-за собственных слёз. Его рука сжимает кольцо с цепочкой, пока вторая сталкивается с эфемерным морозом касания. — Пожалуйста, скажи, что это ты. Скажи, что это всё шутка, и на самом деле ты… — Я тебя люблю, — шепчет Чимин, всхлипывая. Чонгук замирает. — И это, — накрыв ладонью его сердце, — моё признание. — Мне так тебя не хватает… — Мы встретимся, — наклонившись ближе, произносит Пак. — Но пока ты должен жить, понимаешь? Чонгук-а? — и только увидев слабый кивок, Чимин вновь улыбается, коснувшись губами щеки. — Руни тебя ждёт. И я тоже. Чонгук почти не чувствует поцелуя. Словно прохладный ветер мазнул по коже. Ему так нестерпимо хочется обнять и вновь вдохнуть цветочный аромат, лежать вдвоём на песке и наслаждаться морским бризом, засыпать в объятиях, а утром исследовать каждый уголок незнакомого мира. — Я люблю тебя, — произносит в пустоту. В комнате он один.

::

Зимний воздух срывается с губ паром, пока Намджун топчется у ветрины цветочного магазина, растерянно рассматривая композиции в стеклянных вазах. Он совершенно не смыслит во всей этой ботанике, хотя вообще-то этот раздел проходил в универе когда-то. В любом случае побочная информация давным-давно выветрилась из головы, оставив место нужной. Но сейчас Ким был бы не против проштудировать весь курс, чтобы хотя бы понять, какие из цветов покажутся более привлекательными для… достаточно сложного человека. Тэхён ведь психиатр, он очень многое понимает в поведении человека, читает их, по сути, как открытые книги, и какова вероятность, что он так же хорошо владеет языком цветов? Там же каждый что-то да значит, да? И какой тогда подобрать? А цвет? У Тэхёна есть любимый цвет? Это так глупо, на самом деле. Намджун на мгновение останавливает поток мыслей и выпрямляется со вздохом. Сегодня тридцатое декабря, день рождения Тэхёна, и Намджун всего лишь хотел подарить ему цветы, чтобы поднять настроение, ведь тому пришлось выйти в праздник на полную смену. Но уместно ли это будет? В конце концов они не так уж и много общаются, да и к тому же пойдут слухи, если кто-то узнает, от кого букет. Эт… — Я могу вам помочь? — голос из-за спины вынуждает резко повернуться. — Я п-просто… — Ким замолкает, встретившись с тёмными глазами и приветливой улыбкой молодого человека. Чонгук держит массивную коробку в руках, открывая стеклянную дверь цветочного, и кивает, приглашая доктора внутрь. Кажется, он не узнал Намджуна, зато Ким вспомнил всё. Это ведь произошло почти пять лет назад. Та долгая ночь, полная моральных противоречий и потянувшая за собой не менее долгие недели восстановления. Чонгук был не самым послушным пациентом, и его историю запомнили все врачи, так или иначе взаимодействующие с ним. Намджун решает не заводить разговор о прошлом. Вполне вероятно, что Чонгук его просто не узнал. Он ведь не видел врача вне госпиталя и в одежде помимо докторского халата. А ещё прямо сейчас он очень занят распаковкой приехавшего товара. Ким осматривается, замечая на каждой полке разные виды цветов, и останавливается на стеклянном холодильнике, рассматривая большие композиции цветов. На полках рядом с кассой выставлены плетёные игрушки и украшения для букетов вроде ленточек, бантиков и деревянных табличек с выжженными пожеланиями. Чонгук занимает место за стойкой и вытаскивает из-под неё маленькую корзинку с душистыми голубыми бутонами хризантем. — Что для вас значит человек, которому вы хотите подарить цветы? Намджун на секунду теряется. Чон словно видит насквозь, но в то же время не нарушает личное пространство. Не спрашивает имени или пола, а интересуется отношением к этому эфемерному человеку. — Если сложно, вы можете просто описать его. Что вы чувствуете в его присутствии? Доктор неуверенно мнётся. Что для него значит Тэхён? Коллега, разумеется?.. — Мне с ним комфортно, — осторожно начинает, прикладывая усилия, чтобы подобрать верные слова. — Мы не очень часто проводим время вместе, но оставаясь с ним, я чувствую себя… хорошо? — словно спрашивает, на что Чонгук понятливо кивает, выходя из-за стойки. — У него сегодня день рождения. — Как насчёт горшочного цветка? — он заходит в ещё одну комнату и выходит оттуда с небольшим горшком с сиреневыми цветами. — Пуансеттия. Это зимний цветок. Он очень нежный и достаточно непривередливый в плане ухода. Будет радовать глаз на работе или дома. А ещё долго проживёт, если ему уделять должное внимание, — подмигивает. Намджун открывает рот, чтобы что-то сказать, но почти сразу захлопывает. Он видит искренность во взгляде Чона и не может не подарить ответной улыбки, пусть она и выходит немного скованной. Всё же профессия вынудила ограничить спектр эмоций во благо моральной составляющей. — Хорошо, я возьму его. Сколько с меня? Чонгук качает головой, оплетая горшок широкой белой лентой. — Это подарок, — а на возражения нарочито строго цокает. — Лучшей платой будет, если вы вернётесь за ещё одним цветком для этого человека. Намджун со сжавшимся сердцем кивает и принимает небольшой горшочек. Чонгук мягко улыбается: — Хорошего вам дня. Доктор останавливается у стеклянной двери, заметив начинающийся снегопад в сумраке. — Спасибо вам, — произносит, и Чон изумлённо поднимает брови. — За отличный совет. Ким покидает цветочный, заметив блеснувшее кольцо на цепочке Чонгука.