Ад — это другие

Когда сон не выразить словами, Света здесь больше нет. Нагретый палящим летним солнцем песок неприятно обжигал стопы, из-за чего Олегу приходилось часто прыгать на месте с одной ноги на другую. Недели две назад по собранным подписям жителей всего двора на площадку завезли кузов песка, тут же выкопали и вставили две железные балки, а между ними теперь красовалась и новенькая сетка для пионербола, в общем детишки не только со двора Олега, а и с соседних, уже во всю пользовались обновками. Теперь — на летних каникулах — тёплый песок ни на секунду не оставался без быстрых ног, разве что только ночью, как домой всех гнали. — Олег! Ну ты чего там застрял? — Вадик громко кричит, подзывая друга, который, взяв пятиминутную передышку, сидя на яркой травке, доставал между пальцев ног редкие камушки. Было проще найти оправдание какое, чем признать слабину и то, что после зимней травмы выносить физические нагрузки и такие активные игры стало тяжелее, — Мы же без тебя никак! Вадик паренёк из небольшого списка друзей Олега, хулиган из третьего подъезда, а славится своей нехорошей репутацией разбивальщика окон футбольными мячами. Закрепил за собой дворовое прозвище Дракон из-за легендарной и редкой переводной татухи из пачки жвачек за один рубль. Одна такая только ему досталась из всех их небольшой компашки, ходил ещё месяц красовался, что удачливый такой. Вадик не в меру сильный да крепкий, умный и уж больно ловкий, не поймать ни в салочках ни в забеге по заборчику из шин, Волк на него равнялся долго, завидовал даже, а этим летом уже даже и грустно как-то, что теперь до Дракона, как до Луны. Олежа отгоняет мысли столь не утешающие, но не получается до момента, как сзади него нависает тень, а затем холодная рука оказывается на плече. — Чего расселся, боевой наш? Игорь. — Да жарко, отдышаться хочу, — врёт Олег и показательно открывает рядом лежащую бутылку с невкусной тёплой водой. Игорь недоверчиво косится, но ничего не говорит. Если Вадика и можно было обвести вокруг пальца, то Грома вряд-ли, — Ты когда вернулся то? Надолго? Как лагерь? А ты всё ведь мне расскажешь? Игорь? Игорь молчит и смотрит в упор, чуть довольно улыбаясь. Загоревший такой, под перевернутой поперёк кепкой смешно торчат кучерявые прядки. Гром кликуху получил от своей фамилии Громов, точно так же, как Олег стал всем дворам известным Волком. Они на пару с Игорем бегали с улицы на улицу уже несколько лет, их не запомнить невозможно было, то цветы ненароком потопчут, то котов будут с деревьев снимать помогать. Одного такого котёнка, кстати, Олег себе забрал, мама давно хотела рыжего, пушистого, остальных новорожденных тогда пораздавали по квартирам. А овчарку молодую, девочку, что за рыжиком гналась, Игорь теперь сам ежедневно и подкармливает, а собака то здоровая, взялась только откуда неясно, Игорь даже как-то раз уговорил отца умоляющими глазами взять её домой искупать, колтуны вычесать. И получилось, спустя месяц. Любви к собакам у Игоря наверное больше, чем к вишнёвым пирожкам мамы Олега. — Не торопись, Олеж, расскажу, — не скрывая широченной улыбки, Игорь с тихим ойканьем падает на траву рядом, — Но ты первый. Что с ногой? Олег даже не удивляется проницательности Игоря. Он такой всегда был, внимательный и чуткий, хоть и порой взбалмошный, а ещё реже агрессивный, но чувства справедливости у него хоть отбавляй, за это Олег, наверное, и ценил его больше всего. Другого такого Грома не найти. — Неудачный спуск на санках в забор, там кувырком всё получилось, сам не понял как, но вот, перелом, — Снова недоговаривает правду Олег, чуть приподнимая длинные шорты, демонстрируя колено в гипсе, — Ты не переживай, Игорёш, заживёт, там шанс есть, — улыбается наигранно, во что Игорь, конечно, не верит, чуть хмурит брови и кривится, — Саша из восьмого «б», — тяжело вздыхает Олег, смирившись, врать у него не получилось никогда, Игорю в особенности, — Из твоей школы, он ребят позвал ещё, — Гром сводит густые брови к переносице сильнее и медленно сжимает руки в кулаки, — Но про санки правда, только это они меня толкнули, а там и молотком пару раз по ушибленному заехали, как-то так. — Так ты поэтому не выходил? — В больнице лежал, да, — пожимает плечами Олег, пока Игорь закусывает щёки от злости. — А с шансами что? — Тридцать на семьдесят, — Волк специально сразу не сказал, ведь неутешительно звучит, ведь Игорь переживать будет долго-долго, места себе не найдёт, включит своё излюбленное «думай, думай, думай», да только думать нечего, ждать и надеяться на лучшее, — Игорь, — обращается Олег, поглаживая товарища по спине, — Не умру от этого, а Саньке мы ещё ответим чем хлеще, ну? Волк выжидающе смотрит в сердитые зенки, знает, что друг и грустит и злится, что руки чешутся, но на то Олег и рядом, успокаивает и приводит в чувства, они всё сделают по справедливости, но не сейчас, а как в школу вернутся. Ну, Игорь, конечно, учится тут через дорогу в четыреста девятой школе, а вот Олег в четыреста десятом лицее, это дальше, от их дома аж сорок минут пешком! Ну или шесть остановок на двадцать седьмой маршрутке. Так они постоянно друг к другу бегают, завсегдатые там гости. На мероприятия школьные, уроки, праздники, среди собственных одноклассников не приглянулся никто, вот и срослись вдвоём, как два сапога. Игорь даже встречал иногда Олега после его дополнительных секций по борьбе, просил отца забрать после работы их обоих, подвозил, хоть и темно было, особенно зимой — совсем поздно, а в этом году Олег с радаров пропал, не появлялся нигде, вот только сейчас правду рассказал. И то, по ощущениям, не всю. — Олег, ну! — из раздумий о лучшем друге его снова выдирает Вадик, Игоря тот будто не замечает, одной рукой подзывает брюнета, второй сжимая мяч. — Иди, Волчок, поговорим ещё, — Игорь всё ещё беспокоится и злится, но это не пугает, не отталкивает, эта злость и желание постоять за своего друга обволакивает в чувство защищённости, понимание того, что с Игорем не боязно, что Игорь — самая главная его опора и поддержка, с ним и в грозу и в шторм — не страшно, он один из немногих, кому можно доверить свой самый страшный секрет, своё самое потаённое и личное, мечты, желания, цели. Почти всё в жизни Олега было тесно переплетено с этим человеком, с другом, ставшим частью его семьи, Олег бережно выводил особое место для Игоря в своей голове, душе и даже сердце, рисовал носком его имя на горячем песке, когда жутко скучал. — Расскажешь, как из ружья стрелять учили? На лице Грома не остаётся и тени недовольства, он даст негативным эмоциям волю потом, когда Сане будет набивать морду до крови, а пока он только тепло и искренне улыбается на Олежин голос. — Обязательно. «Обязательно». На этом слове завязано было всё, что происходило за последние года. Каждое событие, каждое обещание, каждый момент, когда его голос дрожал от страха или от радости, что теперь и не мелькала так часто. Я смеюсь и плачу за зеркалами, Мокрый и холодный паркет. Облезлая краска с погнутого заборчика неприятно шуршала под мозолистыми пальцами и потускневшими синими кусками впивалась в кожу. Когда-то этот забор нёс за собой красивую картинку потресканных временем яблонь и пыльных подоконников девятиэтажек, но сейчас лишь выглядел печальной сломанной декорацией на фоне пеньков этих самых спиленных яблонь. Деревья на этой улице отец его посадил, как сейчас помнит — двадцать штук. Когда-то они казались такими большими, что Олег еле дотягивался до веток, а сейчас от них не осталось и опавшего листика. Через дорогу виднелись новые перестройки, вместо продуктового с пожелтевшими акционными вывесками теперь стояла новенькая шиномонтажня, наверное практично и удобно, но вот от сердца будто оторвали что-то родное. И не сейчас. А намного, намного раньше. «Обязательно встретимся ещё, Олеж, вот завтра, например, хорошо? Я же никуда от тебя не убегаю, одна ночь всего, как и множество таких же раньше. Да, да, я тоже… скучаю. Всё, мне пора, отец тише быть просит. Не вру, конечно, когда я врал тебе? Ага, пока». Олег чувствовал себя здесь ни к месту, чёрная кофта на нём шла в разрез с яркими куртками из воспоминаний, пачкой разноцветных мелков и тёплыми красками фотокартинок в голове. Он был неправильным там, где всё запомнилось таким, каким должно было быть, собственное присутствие здесь рушило что-то вокруг, переворачивало, создавало нечто новое плохое и удручающее. Место, что раньше было ассоциацией спокойствия, сейчас стало тяжёлым откликом на сердце, невкусным рыбьим жиром на языке. На улицах, на которых Олег годами себя строил, на улицах, частью которых Олег стал — ему не было положенного места. Он чувствовал, как прогонял его каждый встречный куст и камень, каждая на дороге собака. Не вязалась холодная прямая сталь — его собственноручно вкрученый стержень в груди — с наклонёнными столбами, к которым тянулись десятки проводов, на некоторых, казалось, висели всё те же объявления, что и десятки лет назад. Олег, с проснувшимся любопытством, подошёл к одному такому столбу, завороженно, будто в сказке, не веря своим же глазам, провёл по бумажке еле касаясь пальцами: «Я ем печенье фабрики «Красный Октябрь»! Бывш. Эйнем. Не покупаю нигде, кроме как в Моссельпроме!» — с трудом Олег разобрал, о чём гласил выцветший листок. На рекламном объявлении девочка за обе щеки уплетала печенье. Олег не любил конфеты вообще. Сладкое просто не по душе. Но то-то дело — мандарины! Отец приносил с работы ящиками, даже осенью. А бумажка висела здесь явно много лет, улица была настолько непримечательной, что никто не сорвал плакат и до сих пор. Хотя он сомневается, что такой мог провисеть долго, может кто-то просто отдал дань? Волков отчаянно пытался вспомнить, видел ли он что-то подобное с тех годов, возможно на другой части улицы или железной двери какого-нибудь подъезда, хоть что-нибудь. Но он не вспоминал. «Мам, ну хватит! Я наелся правда, всё хорошо будет, обязательно. Ну и что, что один? Познакомлюсь с кем, не в первой же! Да надел я подштанники. Всё, всё, убежал! Буду ровно в семь, засекай». Детство завалил, завалил юность, завалил жизни целый горизонт. Прощаясь со всем, что было ему ближе всего за один день, он не знал, что это было настоящим прощанием. Прошлое не положить в карманы, оно стирается, как песок, пылью течёт не то, что сквозь пальцы, а сквозь всё тело, не оставляет после себя почти ничего, кроме пустоты и тоски. Остаются фотографии, датированные девяностыми, целые альбомы, небольшие и ничего теперь не стоящие шрамы от падений, что были перекрыты новыми, куда более большими и памятными, номера, целая их куча в телефонной книжке, которая так и не была набрана, и каждая строчка цифр записана разным почерком с любовью или с особой безразличностью, всё сожгли, оставили лишь несколько почти целых страниц, Олег за все эти года подобрал запредельно много комбинаций цифр, но так ни разу не угадал одну нужную. У него были почти все номера мира, кроме одного единственного. Почти ничего не осталось, время не ходит назад, как и пешка, только забрало всё вместе с собой, безжалостно и без предупреждений. Не осталось даже боли от утраты, но и не пришло смирение, никто не пришёл. И не придёт. Никто не расскажет о прожитых годах, некого послушать, а внутренний голос отказывается с ним разговаривать уже как двадцатый год. Юность была тревожной, как порыв ветра, ударивший в откинутое крыло паруса. Этот двор — его собственная повесть о нелегкой юности поколения, к которому он когда-то имел честь принадлежать. Тогда было суровое время жертв, и они были готовы жертвовать. Многие тогда же и ступили на палубы боевых кораблей. Он сам когда-то вступил на корабль вечной войны. Войны с самим собой. «Приеду, обязательно… да. Тёть Свет, ну куда я денусь от вас? Да. Мне полгода ещё здесь торчать, не стройте заранее планов, сглазите. Не надо ничего, всё есть. Бывайте». Каждое «обязательно» отдавалось по языку металлическим привкусом. Шов, на рот наложенный, каждый раз рвался, калеча края губ. Кроваво, с тяжёлым напоминанием о несдержанном. Горько. Пресно. Без толку. С корабля он так и не сошёл, даже не потонул. Олег не хотел признавать, что война могла повлиять на него так сильно, о диагнозе знать не хотел, тем более к психиатру идти, да вот только выбора у него не осталось. Но даже после поставленного ПТСР, после долгих лет лечения, осталось только чувство безысходности. Потому что ничего ему так и не помогло. Родной двор встретил его холодом, невзирая на июль месяц. Сетку сняли, песок зарос травой, от красивых любимых качель и большого железного глобуса не осталось почти ничего, только отслоившиеся куски краски на ржавчине, так же, как получилось с забором. Почти всё разобрали, в этой стране такое добро зря не пропадает. Одно радовало — на стене одного из высоких домов по прежнему красовалась абстрактная картина о мире во всём мире, ну, по крайней мере, так Олег понимал эту величественную и свободную красную птицу, но у каждого когда-то на её счёт было своё виденье. Вадик вот, например, говорил, что это о кровавой войне и каре, Игорь же считал, что тут про справедливость… ещё про коммунизм, но это детали. Краска только немного потускнела с годами, но главное, что узнать нечто забытое в памяти всё ещё можно было. Можно было вспомнить почти досконально то, что видишь перед собой вживую, но по закону подлости невозможно оставить у себя в сердце хотя бы силуэт, который так бережно пытаешься сохранить, особенно, если это конкретное лицо. Света здесь больше нет. Идя по разбитой тропинке к нужному подъезду, он проходит мимо уже известного ему дома под номером семь. Здесь, под балконами, в небольших углублениях в стене, всегда стояла куча мисок с водой, кормами, кашами или ошмётками шкурок от сырого мяса и косточками, всё это было для дворового зверинца в виде собак и кошек, которых некому было приютить. Олег вспоминает, как отец запрещал ему как-либо контактировать с бездомными, но это не то, чтобы сильно Волкова вообще останавливало, несмотря на то, что отец был ужасно строгим и шугался он его грозного голоса, как огня. Чего стоили его нравоучения о том, как ему нужна музыка. После войны таким стал. Отгоняя воспоминания об отце, Олег понимает, что нигде рядом не наблюдает мисок с едой. Видимо, подкармливать больше некому. Или же просто некого. Привычка из детства считать секунды после нажатия дверного звонка никуда не ушла. И сейчас Олег осознал, что впервые она появилась именно здесь. Из-за вечного ожидания, когда их соседка тётя Света откроет дверь наконец, а не будет кормить своим вечным: «Иду, иду»! В этот раз ожидание затянулось ровно на минуту. — А, ты. Дядя Паша Волкова узнал сразу, но вот сам Волков Павла — нет. Когда-то бодрый мужик, что вечно засиживал в гараже со своей ненаглядной «Ласточкой», пил с отцом и рассказывал пиратские байки, сейчас выглядел скорее как непробудный алкаш, не вылезающий из своего трюма, хотя им он, судя по всему, и являлся. Заросший, уже скорее не щетиной, а мхом, в протёртой серой майке и бездонными пустыми глазами. Догадаться не сложно, что смерть тёти Светы подкосила его настолько сильно. Войти не предлагает, да и Олег не собирался. Павел хочет смотреть осуждающе, со всей горечью и, возможно, даже злостью. Но он не может. Олег сам знает, где и почему на нём лежит груз вины и вечного сожаления, от которого ему и за всю жизнь не оправиться. Дядя Паша тоже это видит, поэтому больше не говоря ни слова, отдаёт ключи, что лежали буквально на верхней полочке в прихожей, дожидаясь своего полноправного владельца, а затем скрывается вновь за обдёртыми кожаными дверьми. Ад — это другие. Очередное несдержанное обещание бьёт по ушам оглушающим хлопком. Тётя Света не дождалась. Олег не опоздал, он просто не хотел приезжать, а когда понял, что это нужно не его единственному родному человеку, в лице опекающей соседки, а ему самому – прошло уже почти двадцать лет. Не приехал ни на её похороны, ни даже в город. Никуда он не приезжал. А сейчас гнался не ясно за чем, непонятно, что хотел найти. Утраченную юность, вспомнить лицо погибшей матери? На какие вопросы он хотел получить ответы? А были ли такие вообще, осталось в нём хоть что-то помимо всепожирающей пустоты? Прошлое — песок, и всё, что было важно, теперь просто грязь и пыль у его больных ног. В ушах начинает гудеть и это заставляет его тряхнуть головой, словно мокрый пёс, а затем тяжело подняться на этаж выше — двенадцатый. Квартира шестьдесят четыре. Неуверенно проворачивая ключи в скважине, он весь сжимается от слишком знакомого звука, от того, как забыто и совершенно неправильно ощущается ключ от родного дома в руке. За много лет сюда так никто и не въехал, квартира по праву была Олеговой, но он сам тут не появлялся слишком долго, а за её состоянием следила Света, возможно Павел тоже. Тяжело прохромав в прихожую и включив свет, Олег замер, не решаясь пройти дальше. Это был не его дом. Он не узнавался ни в чём. Ни в пыльной мебели, ни в пожелтевших обоях, ни даже в расстоянии от стенки до стенки, от дверей до дверей. Всё было не то, всё было чуждо, незнакомо. Дальше Олегу будто снесло крышу, забыв о всякой боли, он резво помчался на кухню, не осталось ни стульев со столом, ни даже ненавистного страшного ковра на полу, только столешницы и то, от одной из них была откручена раковина. Дальше, вытирая потный лоб ладонью, помчался в гостиную и по совместительству спальню родителей. Незастеленный матрас в пятнах, мамин безвкусный сервант, пустые шкафы и комоды. А на полу царапины от рояля. У приёмника собрались все. Олежа, мама, тётя Света с дядей Пашей, Игорь. Сейчас отца объявят по радио и заиграет оркестр. Его не будет видно, но знает маленький: он там на сцене, он дирижирует этим оркестром, никогда ещё такого не бывало, а тут бац! Позвонил, говорит, будут транслировать сегодняшнее выступление. Младший Волков мечтательно бродит в своей голове: думает ли сейчас отец о нём так же, как все остальные собравшиеся в этой комнате думают о нём. Наверное, совсем нет, он ведь занят, его услышит весь город, нет, вся страна! Его отца знают все, гордого и сильного, Олежа им восхищается, стремится. Игорь обнимает плечо Волка. Начинается. Отец — музыкант. Раньше он был военный, зато сейчас сочиняет целые нотные книги и преподает в школе Игоря. Отец много рассказывал о том, как служил, фотографии показывал, Олежа помнит — тот был командиром конников. Носил папаху со звездой, мерить давал. Но раньше, не сейчас. Волк видел его страшное ружье, даже в руках пытался удержать, но слишком тяжёлым оказалось. Сейчас оно лежит там, в их сундуке, когда никого нет дома, Олежа открывает его и любуется несколько минут, но никогда не берёт в руки. Он всё мечтал, вот был бы отец военный! Весь в ремнях, кобура на боку. С ружьём наперевес, звезда на фуражке, ездил бы на коне, а Олежа бы с ним рядом. Все бы завидовали! Вон, смотрите, какой Олегов папа. — Помешанный на своих мандаринах! Всю зиму таскал эти ящики! Люди думают, ты сумасшедший! — мама снова ругается на кухне, но в голосе нет злобы, Олежа умеет распознавать, его мама в глубокой печали. — Кто думает? Ты мне его покажи! — вернул ей отец. — Все думают! Да разве одни мандарины? Зачем два приёмника, два патефона, на кой лад? — Олежа отбрасывает мелки, тихонечко приоткрывает дверь комнаты, чтобы подсмотреть, Игорь встревоженно упирается взглядом другу в спину, но молчит. — Но их же двое? Пусть слушают музыку… — Очень им нужна твоя музыка! — театрально она хватается за голову. — Всем нужна музыка, — эти слова Волчок расслышал с трудом, отец смолкал, устал. — Но не в таком количестве! Олежа вообще не любил музыку. Но мать с отцом всегда прививали тягу к искусству: «А сыграй нам Клементи, Олежа»! Всё ладили они на его вредные отказы, будто не звучало повтором из каждой городской колонки. А они всё просили: «Клементи, Олежа! Клементи! Для гостей, ещё разок»! Отец очень любит эту сонатину, он сам раньше играл на рояле по шесть-семь часов в день после Гражданской войны, трудился, что Олеже всегда ставили в пример. Но мальчик упёрся и под отцовский крик закрывает ноты, он бы лучше ел ненавистный борщ или поливал мамину рассаду на балконе, лишь бы снова не играть на рояле. Но папа любит Клементи. А Олежа не любит. Олежа любит строить дома из песка, футбол, отцовское оружие и своих друзей. Волк ненавидит Клементи. Вообще не очень любит он эту дурацкую музыку, но когда отец за роялем поёт, играет и пишет ноты — ему кажется, он сочиняет марш. Музыку не любит, верно, любит те песни, что поют солдаты, и марши, что гремят на парадах. Если бы только отец написал такой марш… даже просил об этом, отец обещал. Может быть, когда-нибудь увидит целый полк — все с винтовками, в касках, раз-два! Раз-два! — все шагают под громкий марш, написанный старшим Волковым. — Нет, не то написал я, не то, не ту музыку… Но ты-то! — взывает к сыну, — Ты-то уж не подведёшь меня, Олеж? Не подведёшь ведь? — Олежа не хочет обидеть, не хочет подвести. Отец мечтает, чтобы тот композитором стал. Но маленький молчит. Что ему музыка? Волков понимает, — Это печально, — говорит он, — Ты даже представить себе не можешь, как это печально! Но почему же это печально, когда Олеже совсем не печально? — Кем ты будешь? — Отец вздыхает грустно, ему почему-то очень тяжело. — Полководцем, — уверенно. — Опять война? — Отец им недоволен. А сам воевал! Сам скакал на коне, стрелял из пулемёта… Он сам за родину сражался, но почему же младшему Волкову нельзя? «Нет, нет, нет». Ванная без штор, туалет без ёршика и газет за батареями, родная комната опустела и всё, что напоминало о том, что Олег здесь жил — неумелые рисунки на стенах. Волков, запыхавшись, упал на колени, больно ударившись о бетонный пол. Всё было не тем, неправильным, совсем, совсем другим. Не те трещины в стенах, не тот запах, паутина в противоположных углах. Ни ящиков мандарин под кроватью, даже пыльного ненавистного рояля. Не было никаких воспоминаний, намёков, ответов на несуществующие вопросы. Каждая часть этой квартиры была неправильной. Или неправильным был здесь Олег? По комнате раздался тихий плач и Волков укусил себя за рукав. Пазла в его голове не было, он сам стал недостающей частью посредственной картины. Недостающей, но не нужной. В этих комнатах не было ничего чужого, здесь устоялась своя правота и постоянство — это он был здесь чужим. Не угнался за прошлым, не успел и за будущим. А настоящего никакого у него так и не появилось. И ты. Нехотя, Олег поднимает голову и отводит от мокрых, и наверняка безумно красных глаз руки, нерешительно осматривается вокруг, пытаясь напомнить себе, что он всё ещё в реальном мире, подползает к разрисованной стене. На ней отпечаталось почти всё. То, что давно забылось, что было стёрто и сожжено. В детском доме его руки вечно были красными и ныли из-за тяги к тому, что его успокаивало, но его лишили единственных успокоительных ещё тогда, а не совсем недавно, когда перестали прописывать СИОЗС от посттравматического. Те люди сожгли каждую его вещь, каждую фотографию, письмо, игрушки и сломали карандаши. Олег не позволял себе самому повязнуть в том огне, свой собственный грифель не разрушить вдребезги. Он отчаянно боролся все эти годы после того, как лишился кровной семьи по своей же вине, но сейчас, глядя на фиолетово-зелёную семью крошечных динозавров на обоях, не понимал, за что вообще всё это время воевал. Он прошёл ебучую Сирию, но себя не отрыл, не отбил, не умер на войне, не умер после, не умер в любом из понятии физического и даже ментального, но он умер раньше, на той самой площадке и с тем самым человеком, в год, который клялся не вспоминать. Он отвоевал свою честь, выполнил долг, заслужил уважение и доказал, что имеет право на жизнь. Но право на какую жизнь? Которой вовсе нет и не было? Честь и уважение, которые в реальном мире ничего не несли за собой, не значили? В чём смысл доказывать себе, что тебе разрешено существовать, когда сейчас эта жизнь совершенно бессмысленна? Когда всё укатилось в рельсу. В моих глазах не отразишься, Света там больше нет. — Останься. Ненадолго, пожалуйста, — Олег до боли и промелькнувшего разряда тока по спине смыкает глаза, от того, насколько жалким звучал собственный голос, но сейчас было ни до стыда, ни до того, чтобы вновь по-идиотски пытаться забрать слова назад, не сейчас. Игорь старается не показывать, но всё равно слышно, как тяжело вздыхает. Тягостно на плечах совсем не из-за друга, а из-за того, что произошло с ним, из-за того, на что он не может повлиять. Волк, давно со всем смирившись, сидит на шершавой лавочке, подобрав под себя ноги, выжидая, когда Игорь перестанет носиться из стороны в сторону, бормоча лишь одно постоянное слово. Летний ночной ветер прошибает холодом под их короткими рукавами, но бежать домой греться никто не спешит. — Игорь, — Волк смотрит почти умоляюще, — Пожалуйста, — Гром смиренно садится рядом, но не находит в себе сил взглянуть на друга, он впервые оказался бессильным перед тем, кому клялся о защите и помощи, — Ты ничего тут не сделаешь, никто из нас, — будто прочитав мысли, повторяет Олег уже сказанное десятки раз. Болтливый Гром молчит. И молчит долго. Но никуда не уходит, не из-за просьбы Волка, не потому что остаться нужно, а потому что хочет, не может рассматривать другие варианты. Он не отдаёт никаких фотографий, памяток о «них», так же не берёт обещаний о скорейшем возвращении, да и сам не плетёт сказки о том, что встретятся вновь, оба знают, что неправда, оба не любят говорить о том, в чём не уверены. А сейчас уверены они были лишь в одном — это последний раз, когда они вместе в любом из понятий этого слова. Поэтому Игорь, совсем не опасаясь уже ничего, подвигается ближе, кладёт чужую голову на свои ноги и почти до самого рассвета гладит родные тёмные волосы. Не было в голове места для хрупкого плана действий, не было там переживай о том, куда Рыжика денут и любимого пса. Там была тишина и теплый ветер, а самые мягкие руки на свете вытеснили каждую тревогу, создавая недолгое чувство защиты и слепую надежду на лучшее. В чём-то они наконец не обманывались. Будут скучать друг за другом, лелеять надежды на редкие звонки, ещё не зная, что не останется у них даже этого. Бормоча под нос, пытаясь вспомнить нужную цифру, Олег подносит пальцы к стёртым кнопкам домофона: «Значит три, как святая троица и, кажется, семь. Дни недели. Получается двадцать один»… Неуверенно морщит глаза, но всё же нажимает то, что вспомнил. Долгие гудки, может, хозяин вовсе не дома? Тогда что Олег предпримет, уедет обратно, обернувшись последний раз на перекрашенные двери? Нет, так не пойдёт, значит будет сидеть на ступеньках, как на ночном карауле, чтобы все его маньяком посчитали? Тоже не подходит. А с чего он вообще взял, что тот, кто ему так нужен, всё ещё здесь, откуда такая уверенность? Громов любил и дом свой, эту улицу, но почему за многие годы вдруг не мог и вовсе съехать? Почему в конце концов Волков считает, что старый друг должен был его покорно ждать здесь всё это время, как щеночек, как привязанный скот. А если он действительно здесь, если откроет в итоге дверь, захочет ли Волкова слушать вообще? Да и что слушать, Олег только сейчас задумался над тем, что именно хочет сказать, чего добивается и на что рассчитывает. Он много лет вписывал свои мысли и всё несказанное в стопки дневников, но сейчас понимал, что каждая в них строчка была совершенно без толку. Он не чувствовал, что должен оправдаться или обязан Игорю объясниться, всё, что было внутри — это комок вины, что не вырастал, но и меньше совсем не становился. Он понимал, что спустя двадцать ёбанных лет, ему попросту нечего сказать. Почему-то мысль о том, что он посмотрит на Игоря грела ледяные органы, Олег был уверен, что встретив его, всё обязательно решится и образумится, слова сами найдутся, что он закроет какой-то там гештальт и вздохнёт спокойно, как в любом ранее им прочитанном романе на фронте, что он мог бы найти среди бескрайних полок с военными руководствами, встреча с тем, кто единственный напоминал ему столько лет о том, каково это — чувствовать, что-то обязательно должна была решить. Волков не замечает, какое количество времени он провёл над раздумьями под фоновый шум домофона, когда наконец из динамика услужливо подают свой ответ: — Слушаю, — хриплый мужской голос искажается плохим звуком, Олег его не узнаёт. — Здравствуйте, — несвойственно себе, Олег нервно расстёгивает кофту у горла, по ощущениям та его душит, — Я ищу человека по имени Игорь Громов, вы знаете такого? — Здесь таких нет и не было, не туда попали. До свидания, — хотел было Олег объяснить, что возможно этот человек здесь уже и не живёт, но ему была бы полезна любая информация, как из динамика раздаётся знакомый звук сброса трубки, кричащий о том, что его грубо говоря послали. Но несмотря на прямой невежливый отказ, что-то не даёт Олегу так просто сдаться. А новому жителю двадцать первой — отклонить очередной звонок. — Послушайте, это очень важно. Только у вас получится ему передать. Скажите, что его искал Волков. Олег Волков, он должен знать, — отчаявшись, тараторит брюнет, почти целуя грёбаный домофон, ведь тот был буквально последней связывающей нитью с тем, что он мог ещё спасти. Тишина с несколько секунд хорошим явно не сулит, — Если нужно я могу хорошо заплатить, только не вешайте трубку снова. — Волков, значит? — на пробу произносит мужчина. — Да-да. Всё правильно. Вы меня знаете? — удивившись своему же дрожащему произношению, он прислонился к двери ещё плотнее. Теперь на ней почти лежал, когда вместо ответа раздался звук открывания подъезда. Сорвавшись с места, Олег так быстро, как может, забегает в до боли знакомый подъезд, как будто дверь перед ним захлопнется, стоит моргнуть, как будто если не поторопится, упустит нечто важное. Пока ждёт лифт замечает, что железные перила лестницы к первому этажу заменили какими-то неотёсанными досками, а многие дверцы почтовых ящиков открутили. С номером двадцать один была на месте. Несколько секунд подъема казались ебанной вечностью, Олег нервно сжимал кулаки, по прежнему не осознавая где он и что он, как нужно выведать нужную информацию. У него никогда не было проблем с допросами, наоборот только он их и устраивал, когда у партизана нужно было узнать информацию. И каждый раз это было кроваво. Жестоко. Потому что такой на самом деле был Олег. Но когда дело касалось простого мирского, он не представлял, как себя вообще вести. Обрисованный и обклеенный жвачками лифт и знакомый, резко бьющий в нос запах гнили из мусоропровода хорошо отдавали ностальгией. В этом доме почти ничего не изменилось. Здесь всё было правильно. Как только мужчина выходит из лифта, тут же слышится звук открытия нужной двери. Олег делает тяжёлый вдох, перебирая в голове, с какой стороны стоит зайти, цель — хотя бы узнать номер, а там не важно, разберётся, всё сможет. Дверь отворяется со знакомым скрипом, Олег поднимает голову. — Привет, Волчок. Сначала Волков не поверил, метался, не зная куда деваться, назад попятиться или рвануть вперёд, плюнув на собственный непоколебимый образ выстроенный годами. Затем он замер в ошеломляющем ступоре, молниеносно вспоминая советы психиатра, как отличить галлюцинацию от реальности происходящего. Образы из прошлого его не посещали уже несколько лет, но что мешало им вернуться? Олег быстро прикидывает: он неплохо спал последние два месяца, ел хорошо, побочки от таблеток не должны были проявиться вот так. Игорь перед ним был вполне реальным. Что-то потянуло его проверить на осязаемость, коснуться руками, почувствовать. Громов и близко не был похож на того пятнадцатилетнего паренька, которым его запомнил Олег. В нём изменилось почти всё, и голос, почему его сразу не удалось узнать, и черты лица, он сам так возмужал и вымахал, а волосы всё такие же вечно растрёпанные. И даже так, Олег понял — это его Игорь. По глазам. Чуть сморщенные, сейчас без вечных под ними фингалов, глаза глубокие, видавшие перед собой историю длиною в жизнь, и её хранящую. Глаза Игоря — разбитые фары, сейчас смотрели только на раненого волка. Лечили каждую ссадину, нанесённую временем. Дальше Олег понял, что не ошибается, и только тогда решился сделать неосторожный шаг на проверку. И всё это произошло лишь за несчастные десять секунд. Пол под ним не рухнул, а Игорь не исчез, после того, как Олег неконтролируемо, будто в бреду, коснулся его плеча кончиками мокрых пальцев, Игорь лишь грустно улыбнулся, отстранившись, таким жестом молча пропуская его внутрь квартиры. Пройдя мимо Громова, Олег отчетливо ощутил от него запах крепкого кофе и усталости — хороший предвестник того, что человек перед ним не галлюцинация, но плохой фактор указывающий на простую безнадёжность. Просто смеёшься и боишься, Этот цвет прошлогодних газет. Нет ни одной пары женской обуви, сумки в прихожей, почти все полки подозрительно пустые и пыльные. Полицейская фуражка на крючке вешалки, Игорь работает в полиции, но, кажется её не носит? Но фуражка явно не Константина, интересно вообще как он там. Олег думает, что обязательно об этом спросит. Похоже, Громов всё же пошёл по стопам отца, как и Олег. Каждая стена покрылась тяжёлым слоем жира, там, где были оторваны обои, от угла потолка и вниз шла огромная трещина, почти щель. Неловко снимая обувь, не встретив протеста, Олег поднимает голову, делая тяжёлый отрезвляющий вдох. Гадкий жёлтый цвет поглощал в себя, вздутый и покрытый пятнами советский бордовый пол будто лип к ногам. И в каждой из этих деталей, несмотря на перестановку мебели и много прошедших лет, Олег чувствовал дом. Сегодняшний вечер отдавался непривычной лёгкостью в груди и жарким воздухом на шее. Олег, отодвигая ворот своей новенькой импортной футболки, неосознанно ведёт липкими пальцами по выпирающим ключицам. В голове дурь и туман, он легко фыркает и улыбается завороженно. Чувство эйфории после алкоголя распитого в компании было ему хорошо знакомо. Но когда из этой самой компании ты уходишь только вместе со своим лучшим другом, оставаясь вдвоём в жаркий ночной июнь, под тёплым светом уличных фонарей где-то между пятиэтажек, всё это ощущается… иначе. Олег пытается разобраться. Странное ощущение небывалой близости, развязанный из-за спиртного язык и руки. Чужая кожа такая горячая. С Волка ручьем течёт пот, приходит осознание, что оставаться один на один с Громом в такое время было ошибкой. Ну потому что, блять, нельзя Игорю быть таким пьяным, он становится привлекательнее в двести раз со своими мокрыми кончиками волос, красными щеками, чёрными замыленными глазами и… незаконно. — Всё хорошо, Олеж? — смеётся так гортанно и низко, обращается ласково и нежно, что Олегу кажется у него сейчас встанет, стоит Грому сказать ещё хоть слово вот так, — Ты мокрый и весь горишь, — шатаясь, подходит Игорь и в шутку прикладывает руку к чужому лбу. Жарко выдыхает, опаляя Волку губы, и тот понимает, что шутки про вставший член резко перестали быть шутками. — Нормально… Нормально всё, — хрипит Олег и убирает от себя чужую руку. По правде не хочет, но пока остаются хоть крупицы трезвого мышления и возможности в анализ, понимает, что если Игорь останется на таком же непозволительно близком к нему расстоянии и продолжит так глубокого дышать, Олег просто позорно спустит себе в штаны. Ебучий пубертат и ебучий лучший друг, который в памяти и рядом не вызывал такой реакции тела. И головы, впрочем, тоже, — Просто жарко, да и я немного перепил, наверное, — ещё хочется добавить про влияние самого Грома, но не рискует. — Да? А по твоему стояку не скажешь, что дело в этом, — бесстыдно, тихо хохочет Игорь. И у Олега срывает башню. Гром, кажется, горячее самого Олега раз в сто — пламенный квазар, энергия которого ощущается с огромного расстояния, но сейчас, прижимая его к себе, Волк начал смертельно быстро сгорать. Казалось, оба они могут расплавить даже бетонную стену дома, к которой сейчас и припечатали Игоря. А губы. Губы Игоря Грома ощущались самым неправильным и запретным артефактом в мире. Олег тянулся, сминал и вжимался в них с силой разъяренного и раздразнённого быка. В один миг тщательно скрываемое годами вылезло наружу порывом возбуждения из-за влияния алкоголя, не было места мыслям о неправильности и грязи. Место было только для такого мягкого языка Игоря, которого Олег не встречал ещё ни у одной девушки, впрочем, особо то он не искал. Сначала это получилось неловко, оба не поняли даже, что произошло, Гром не оттолкнул, но и не отвечал, только неуверенно принимал. Олег, несмотря на почти животное рвение к другу, старался быть не сильно напористым, только аккуратно раздвигал чужие, пиздец, какие мокрые губы. Но стоило в ход пойти рукам, которыми Волк коснулся потной шеи Игоря, вызвав этим самым мурашки у обоих, как поцелуй стал уже требовательным, вязким. Всё ощущалось слишком неправильным, опасным, но таким, блять, нужным. Прямо сейчас. И здесь. Олег рискованно опускает вторую руку другу на бедро, легко и почти неощутимо, он ведёт ей выше, еле-еле цепляя ремень ногтями, рука дёргается от волнения, но продолжает. Волку нравилась кожанка Игоря, даже если тот гонял в ней в летнюю жару, но сейчас она откровенно мешалась. Олег почти дрожал, беззвучно упрашивая об ответом напоре, не отдавая своим действиям отчёт в принципе, как начался этот вечер, с ремня он поднимает руку выше, и та незаметно оказывается на голой обжигающей коже Игоря под его футболкой. Приятно. Гром на это выгибается и издаёт такой звук, который его друг от него никогда не слышал, разве что только на каких запрещенных взрослыми дисках. Это было похоже на… удовольствие? Ему понравилось? Олег не успевает сообразить, что сделать ещё, чтобы получить такой звук вновь, как Гром рывком от него отстраняется. Засмущался? Волк поспешил? Переборщил? Да что произошло? Игорь грубо оттолкнул и убежал куда-то внутрь двора. Домой? Но, казалось, всё было хорошо, они только начали! Олег хотел понять себя, их. Пощупать, протоптать, попробовать. Всего несколько секунд Олегового замешательства, а Игорь уже скрылся в темноте, куда фонари своим светом не попадали. Он постарался отдышаться и рукой вытер губы, а затем помчался за другом вслед. — Игорь… Игорь? Подожди! — кричит он, завидев темное пятно впереди. Судя по походке, тот был рассержен, — Игорь! Но Гром молчит. Ускоряет шаг. — Да стой же ты! — Олег срывается на бег. Под ноги не смотрит, сегодня Луна не посетила, не видно ничего, спотыкается, но скорость не сбавляет. Не успеет, будто знает, точно потеряет всё. Олег кричит, даже если разбудит весь район — это последнее, о чём он думает, — Ты не можешь так взять и уйти! Волк наконец догоняет и не рассчитав силу дёргает за плечо. Сегодня вечер открытий. Такого взгляда Олег не чувствовал на себе ещё никогда прежде. Глаза Игоря — самые тусклые спутники, сейчас отражали только свет Олеговых звёзд. Гром показался лишь на долю секунды, задержался. И этого хватило, чтобы увидеть как смешались его эмоции: отчаяние, ужас, злость, страх и боль. Игорь пнул его плечом и поспешил дальше. И какой из этих эмоций ему вообще верить? Олег не отставал. Шнурки развязались, несколько раз он сильно заехал пальцами по бордюрам, но это не остановило. — Ты вообще знаешь, что делаешь? — голос Игоря дрогнул, он не оборачивался. Остановился наконец у своего подъезда. Олег долго думал, что ответить, пренебрегая чужим терпением. Он на самом деле не знал. — Нет, — этим Олег и отличался, он действительно никогда не врал. Даже если это было бы во благо, — Я не понимаю себя, не понимаю, что делаю. Но я не хочу отказываться от этого чувства только потому что оно для меня в новинку. Хлопок. Игорь закрывает железную дверь с обратной стороны. Оба знают, что магнит не работает, Олег может зайти без ключей. И оба знают, что он не пойдёт. — Голодный? Чай, может кофе? — совсем буднично спрашивает Игорь, будто всё в порядке. В это хотелось бы верить им обоим, поэтому Олег поддерживает. — А с чем разговор пойдёт проще? — невесело усмехается. Немного позже Игорь доливает в чай коньяк им обоим. Оба знают, что не пьют, без слов, даже спустя столько лет. Просто догадываются с абсолютной верностью. Но разговор не вяжется даже так. Всё же слов найти Олег так и не сумел. А вытягивать что-то из Громова он не имел ни права, ни воспитание не позволяло. Сам явился на порог — будь добр объясняйся. Но Игорь ничего не требует, без злобы стучит по кромке чашки, и явно не ждёт, когда Волков подаст голос — ему не нужно. Это успокаивает. Ад — это другие. К ним на кухню заходит пёс. Олег удивлённо поднимает брови. Пёс часто дышит и тут же падает около ног хозяина. — Извини, я вас не представил, — Игорь наклоняется немного в бок, чтобы достать до ушей и почухать, пёс на телесный контакт не реагирует почти никак, только мутными глазами пытается заглянуть в лицо хозяину, — Помнишь, во дворе у нас бегала овчарка, девочка, красавица такая, — Олег утвердительно угукает, — Так вот, это из её помёта. Мухтар, знакомься, это Олег. — Привет, — почти шепчет Волков, про себя подмечая, как непривычно звучит собственное имя из этих уст. Он тянет руку под столом, чтобы дать Мухтару её понюхать, но тот даже не реагирует, смотрит лишь самыми грустными на свете глазами. — Ему четырнадцать, он у нас долгожитель, — Игорь улыбается так вымученно, глядя на пса, что у Олега до боли сжимается сердце, — Не выходил встречать гостей, ему тяжело. Врачи говорят, он доживает свои последние недели. Олег не находит, что на это ответить. Игорь не ждёт. — Твоя нога, — не особо переживая о резкой смене темы, на удивление искреннее интересуется Игорь. — Это на войне так, — мнётся Олег, давно его никто не спрашивал о хромоте, давно не приходилось объясняться, не перед кем попросту, — Да, я же воевал… пару лет, сразу после выпуска. Хотел, как отец, — Олег осекается, — Когда-то уже ломал эту ногу, выбил самые маленькие проценты на выздоровление, — голос Олега тихий, он не смотрит в глаза, не хочет, только неосознанно потирает больную ногу ниже колена, — А в Сирии подстрелили, причём в то же место, вот так, скорее забавно получилось, чем грустно. Будучи ребёнком мне везло больше. Теперь ничего не отвечает Игорь. Теперь не просит его об этом Олег. Но Громов помнит ту историю, как друг впервые сломал ногу, помнит, как Саньку сам избил, всех его друзей. В одиночку. Ещё помнит, что тот оказался сыном какой-то там важной шишки, депутата что-ли? Хрен его знает. Помнит, как грозились Игоря исключить. Ещё то, как Олег его отчитывал за такой эмоциональный проступок. Отчитывал с самой искренней благодарностью в глазах. Больше в шутку. — Не спросишь, почему я не искал тебя? — Игорь пытается изобразить улыбку, но сам знает, что у него не получается. Ничего у него не получается. Он не притронулся к своему чаю, кажется, тот совсем стал холодным за прошедшие — Олег переводит взгляд на настенные часы — за прошедшие два часа. — А ты не спросишь, почему я сам не приехал раньше? Они снова молчат. Года тишины давали о себе знать невозможностью правильно связать и пары предложений, а жизнь научила их обоих одному правилу, не знаешь какие слова подобрать — молчи. И они молчали. Долго. По кругу. Волков заметил, как подрагивают пальцы Игоря, когда тот берёт холодную чашку в руки, чтобы так и не сделать глоток. Мухтар мирно сопел прямо на босых ногах Громова, Волков на это тоскливо улыбнулся. Тоска. Именно то, что преследовало его последние двадцать лет, то, что им двигало и по сей день. — Жди здесь, — Игорь сначала задумчиво чесал свою неухоженную бороду, а затем резко куда-то вскочил. Олег настойчиво отгонял паническую мысль о том, что он не вернётся. Но он возвращается, и не с пустыми руками, — Всё, что мне удалось забрать, — Громов рукой аккуратно стряхивает многолетний слой пыли с папахи и кладёт на стол прямо перед Олегом. На папахе сверху потёртая звезда. Сомнений быть не могло. Отцовская, — Когда ты уехал я долго пытался ворваться в твою квартиру старую, и, вот, получилось. Ещё ноты тогда забрал, — прохрипел он тихо, будто боялся реакции, боялся спугнуть, — Они всё забрали, Олег. Прости. Игорь разбит не меньше самого Волкова. Глаза хмурые, глаза Игоря тоже чувствовали, как быстро пришла ответственность. Олег к папахе даже не тянется. Та будто потеряла свою значимость, а может и не имела на самом деле ничего сокровенного, как и все звания Олега. Ни раньше, ни сейчас. Но нотная книжка. Противного жёлтого цвета ещё несла в себе хоть что-то, боясь, что та песком рассыпется на руках, Олег бережно листает немногое колличество ещё сохранившихся страниц. Он открывает случайный разворот. Клементи. Сейчас он бы заплакал, но несуществующий лимит на слёзы уже исчерпался. Исчерпался, как и он сам. Как и его органы: печень, лёгкие, само сердце. Стёрлось всё в порошок и подчистую. Это ощущалось так, будто собственные руки врезаются в рёбра. Они ковыряли там долго, выворачивали наружу кровавое месиво, доставая каждую кость, царапали и сдирали её оболочку надкостницу. Но он продолжал жить с вывернутыми наружу органами, с проебанной душой. От этого тяжело дышать, от осознания того, что тебе больше некуда возвращаться. Его не было дома слишком давно. Да и дома больше не было. Игорь обнимал так, будто теперь весь мир сводился только к Олегу. Игорь любил так, будто ещё помнил это чувство. Долг, честь, присяга — это не пустые слова, такими понапрасну не кидаются. Как и обещаниями, особенно теми, которые Игорь дал когда-то сам себе. Этим он отличался от Волкова. Его «обязательно» было самым надёжным во всём мире. Олег прижимается крепче, отчаянно. Олег доверял, Олег просто хотел наконец доверять. От чувства потерянности хотелось выть. Много лет он на самом деле не осознавал, что с ним происходит. Квартиру выдали в Калининграде, как прошедший войну, получал неплохие выплаты, покупал продукты, спал, из дома почти никуда не выходил, только к психиатру, больницы стали его вторым домом, доктора друзьями, а таблетки любимыми конфетами. Он так много лет потратил не на то. Он столько всего потерял, а сейчас… нечего было возвращать. Потерял фотографии, потерял семью, друзей, Олег потерял себя. Он хотел знать, что ему есть куда вернуться, хотел знать, что всегда будет кто-то, кто будет ждать его после работы в шесть вечера. Олег Волков хотел иметь дом. Принимать объятия, чтобы ему напоминал о приёме таблеток не противный звон будильника, а один единственный конкретный голос. Олег Волков хотел просто любить. Не жить во дне сурка, а просто, по обычному, как жили все, но ему никто не дал. Письмо о смерти отца, скончавшаяся от горя мать, злые дети в детдоме, война, вечные болячки. Панические атаки, неспособность пережить вину и сожаления, постоянные смерти когда-то близких людей и вечный страх в самом горле. Олег Волков хотел, блять, жить. Но Олегу Волкову некуда было вернуться. — Я разложу диван, хорошо? — Игорь шепчет в макушку. Он всё понимает, без слов. Конечно он знает всё-всё-всё, — Мне на работе выдали машину, съездим послезавтра за вещами твоими. Игорь всё понимает. Конечно — это ведь Игорь. Его самый умный и проницательный Игорь. Гладит по голове так, будто точно знает, что это сейчас очень нужно. Осторожно и медленно отстраняется, чтобы пойти в другую комнату. Но он точно вернётся. Всегда возвращался. Это Олег ушёл. То, что он нашёл Игоря ничего не прояснило. И никогда не прояснит, потому что это так не работает, они не в сопливом постсоветском романе. Но Игорь не прятался никуда от него, он не терялся. Всегда был именно здесь, никуда не уходил. Просто ждал и знал, что дождется. Увидев такого уставшего и сломанного когда-то лучшего друга, Волков так и не смог найти никаких слов, просто не подобрал, не вспомнил нужных. За двадцать лет стало понятно, что слова в этом новом мире больше не имеют абсолютно никакого веса. Ничего больше не имело ценности. Всё, что осталось от «них» — прожённые обрывки воспоминаний до злосчастной перестройки. Ничего не стало понятным, не образумило, не прояснило. Потому что в реальности так не бывает, потому что счастливых концов не существует. ПТСР не вылечил за половину своей жизни, так и не вылечит никогда. Не потому что Олег пессимист, а просто потому что это реальность. И всё. Он проебал и прошлое и будущее. И только сейчас Олег трезво понимает, что настоящего у него тоже никакого не появится. Один человек не способен решить всё одним своим существованием, но что-то в душе это точно немного облегчает. Ад — это другие. И ты. Игорь зовёт его в комнату чтобы помочь переодеться и уложить спать. Очень захотелось игры отца на рояле. Вот бы он сыграл ему марш. Но он так его и не написал. Не успел. Вот бы ещё раз сыграть ненавистное Клементи для родителей, хоть для соседей, для всей улицы. Да вот только у него нет рояля. А трясущиеся руки вряд-ли что-то помнят. Но Олег бы сыграл. Он бормочет перед сном о том, что завтра купит Игорю целый ящик мандаринов, а может быть и два или три. Купит. Завтра, как проснётся. Обязательно. Он ещё так много не рассказал и не спросил, но позже, как они съездят за вещами в Калининград, поймёт, что ему не нужно спешить и гнаться за утраченным. Успеется. Больше Олег не хочет терять то, чего однажды уже лишился. Но теперь у него есть время, чтобы построить что-то совсем новое. Даже если тоска никуда не уйдёт, он может просто научиться с ней жить. Он был никем ни в одном из временных отрезков будущего, настоящего или прошлого. У него не осталось ничего, даже собственного «я», но Волков всё ещё хочет просто жить. Олегу Волкову некуда было возвращаться, но теперь точно было к кому.