Sorry, I love you

Это поражает его внезапно, как… ну, не как удар молнии, потому что это было бы банально. Скорее, как сердечный приступ: неожиданно, болезненно и с тяжёлыми последствиями для сердца. В самый обычный день, во время самых обычных съёмок Феликс делает что-то совершенно обычное – обычное для Феликса, не для всех подряд – и поворачивается к Чанбину просто, чтобы улыбнуться ему мимоходом, а Чанбин смеётся в ответ и думает: “Ох, я люблю тебя”. И вот оно. “О, – думает он, – так вот что это было всё это время. Я люблю тебя.” Это не новое чувство, просто новое знание: Чанбин любит Феликса и не может понять, когда это случилось. Когда Феликс в первый раз ему улыбнулся? Когда Чанбин впервые услышал его потрясающий голос? Когда они поцеловались? Чанбин даже не может вспомнить, было ли когда-то вообще время, когда он не любил бы Феликса, и это так странно: почему он не понял этого раньше? Должно быть, у него очень ошеломлённый вид, потому что Бан Чан похлопывает его по плечу и говорит что-то ободряющее о том, что он очень хорошо выступил и что всё будет в порядке, как будто Чанбин сейчас в состоянии волноваться о съёмке. Но всё, конечно же, будет в порядке. Это ведь Феликс. *** Первый порыв Чанбина – рассказать всё Феликсу. Просто потому, что в последнее время он, кажется, обо всём первым делом рассказывает Феликсу. Но этих чувств и эмоций просто так много, что Чанбин не знает, с чего начать и как об этом вообще заговорить, поэтому делает то, что делает всегда, когда ему нужно выплеснуть слишком многое изнутри: он пишет песню. Это должна была быть красивая песня о любви. О том, как прекрасно каждый день видеть улыбку Феликса, о том, как Чанбин ценит его неизменную поддержку, как каждое доброе слово Феликса о его личности или внешности лечит внутри Чанбина раны, о существовании которых он никогда не позволял никому даже узнать. О том, как он хотел бы защитить Феликса от любых обид и неприятностей, но как он гордится тем, что Феликс встречает эти обиды и неприятности лицом к лицу и становится сильнее, переживая их. О том, как их дружба каждый день поддерживает Чанбина и заставляет его меняться к лучшему. И разве не в этом всё дело? Они действительно хорошие друзья – лучше, чем кто-то из них мог подумать, когда Stray Kids собрались впервые. Они понимают, ценят и поддерживают друг друга, знают все сильные и слабые стороны друг друга – всегда полагаются на первые и прикрывают вторые, подходят друг другу, как кусочки пазла, как родственные души… И теперь Чанбин собирается всё испортить. Чем больше он думает об этом, чем больше представляет реакцию Феликса на его признание, тем сильнее уверяется в мысли, что ни к чему хорошему это не приведёт: Феликс будет удивлён, может, даже шокирован, и в лучшем случае между ними всё станет слишком неловким, чтобы они могли оставаться такими же близкими друзьями, в худшем – Феликс сочтёт его отвратительным и вообще не захочет больше видеть, и всё потому, что Чанбин был настолько глуп, что взял и влюбился в него. Как будто он не мог влюбиться в кого-нибудь – буквально кого угодно – другого! Писать песню-признание не имеет смысла, когда ты не собираешься никому признаваться, но чувства всё ещё требуют выхода, поэтому Чанбин всё равно пишет. Всё, что у него выходит, – это: “Прости, что ты мне нравишься, Прости, что я люблю тебя”... *** Каким-то образом Чанбину удаётся убедительно объяснить мемберам, что песня описывает просто абстрактную, полностью придуманную ситуацию – хотя Хан всё равно косится на него с некоторым подозрением, а Феликс почему-то грустно вздыхает, когда они приступают к записи. Раньше Чанбин непременно попытался бы узнать, что именно его беспокоит, постарался бы приободрить, но сейчас он не знает, куда себя девать рядом Феликсом, постоянно беспокоясь о вещах, которые прежде его не волновали: может ли он обнять Феликса, или это будет слишком? Заметно ли по его глупой улыбке, как сильно он влюблён? Могут ли остальные слышать, как громко и быстро бьётся его сердце? Не будет ли слишком очевидным, если он встанет поближе к Феликсу? Их руки всегда так часто соприкасались? Эти прикосновения всегда были, как удар током? Не слишком ли пристально он смотрит? Он ведёт себя подозрительно? Он ведёт себя так же, как раньше, или иначе? Эти мысли сводят Чанбина с ума день за днём, он больше не понимает, как вести себя с Феликсом, как говорить с ним, как смотреть на него, как прикасаться к нему – и не выпалить тут же рвущееся изнутри с каждым ударом сердца: “Я люблю тебя, я люблю тебя, мне очень жаль, прости, но я люблю тебя.” Чанбин с каждым днём всё сильнее волнуется – и было бы здорово, будь это то самое приятное волнение, какое испытываешь при общении с возлюбленным, но нет, вместо этого Чанбин нервно отслеживает любой свой жест и взгляд, чтобы ненароком себя не выдать, и это выматывает его днём, а затем ночью он не может уснуть, перебирая в памяти всё сделанное и сказанное, пытаясь понять, не натворил ли он чего-то такого, что оттолкнёт от него Феликса насовсем… Это пытка. И что хуже всего – понимание того, что это… Ну это же Феликс. Чувства к нему не могут быть пыткой, любить его, обожать его – самое естественное и приятное состояние, которое только можно вообразить, и было бы так волнительно – на этот раз в самом хорошем и приятном смысле этого слова – погрузиться в это чувство с головой и просто получать удовольствие. Если бы только Чанбин так сильно не боялся, что потеряет Феликса сразу же, как только это сделает. В конце концов он решает, что единственный выход – похоронить эти чувства глубоко внутри себя – ещё глубже, чем они были, так, чтобы не помнить о них каждую секунду. Так, чтобы снова иметь возможность общаться с Феликсом без напряжения, быть ему тем хорошим другом и надёжным хёном, которого он заслуживает. Лучше всего было бы, наверное, разлюбить Феликса совсем, но этот вариант Чанбину кажется, во-первых, нереалистичным, а во-вторых – чрезмерно жестоким по отношению к себе самому. Поэтому очень осторожно, маленькими шажочками, он начинает отдалятся: зовёт пообедать не Феликса, а Сынмина, подсаживается поближе к Хёнджину, чаще обычного треплет за щёки сопротивляющегося Айена, отказывается от массажа под разными предлогами, реже отвечает на сообщения, через раз не берёт трубку, отговариваясь потом, что был занят – заставляет себя не обращать внимание на недоумение Феликса, перерастающее в обиду, потому что глупо было надеяться на то, что он ничего не заметит. Однако даже заметив, что его избегают намеренно, Феликс, вопреки своим обычным привычкам, ничего не делает, чтобы это исправить: он становится тише в присутствии Чанбина, выражение его лица из обиженного превращается в грустное, а из грустного – в смирившееся. Это происходит медленно, неохотно, не сразу – в течение целого года: неотвеченных сообщений в телефоне становится меньше – больше не на что отвечать; звонки с предложением увидеться или просто ради того, чтобы поболтать, прекращаются; внезапные нападения с обнимашками находят себе другие цели – благо в желающих обняться с Феликсом в их группе никогда недостатка не было. “Может быть, – говорит себе Чанбин, – может быть с ним всё будет в порядке и без меня.” Феликс давно уже самостоятельно стоит на ногах, ему вовсе не нужна постоянная помощь и поддержка, а если вдруг понадобится – любой из мемберов с радостью её окажет. Чанбин ему для этого даже не нужен, и эта мысль приносит боль настолько же, насколько успокаивает: по крайней мере, с Феликсом всё будет хорошо. Он не учёл в своих расчётах только одно: каково ему самому будет остаться без поддержки Феликса. Чанбин не рассчитывал на то, что попытки обуздать свои чувства отнимут у него так много времени. Спустя год беспросветных мучений он всё ещё стоит на том же самом месте, всё так же до дрожи желая иметь право рассказать о своей любви, иметь право прикоснуться, взять за руку, переплетая пальцы, растрепать волосы, пересчитать веснушки на любимом лице… Чанбин не продвинулся ни на шаг в том, чтобы забыть о своих чувствах, и вместо этого вдобавок к ним всё сильнее ощущает усталость и тоску: он так сильно, так отчаянно скучает по Феликсу, что ему хочется кричать об этом – он и пытается, когда остаётся в студии в одиночестве, но вместо крика отчего-то выходит лишь тихий шёпот. После нескольких неудачных попыток выпустить наружу чувства как-то иначе, Чанбин записывает их. Словами, нотами, слезами – выпуская всё, что накопилось, чтобы утром, когда его разбудит обеспокоенный Бан Чан, сказать, что написал новую песню. Это хорошая песня – никакой ложной скромности, Чанбин точно знает, что песня вышла хорошая. Просто, наверное, немного слишком откровенная: “Теперь, когда мои ноги дрожат, на кого мне опереться в поисках поддержки? Я заметил, что стал слабее тех, о ком раньше заботился. Я не могу ничем поделиться, не могу ничего рассказать, И я начинаю винить себя за то, что не смог избавиться от этой боли.” Этого много, там часть его души, которую он всегда так успешно прятал от всех, и так неожиданно выставил на всеобщее обозрение, просто потому, что слишком устал притворяться. Бан Чан говорит, что песня отличная, но смотрит так обеспокоенно, что Чанбин чувствует потребность начать оправдываться, вот только что он может сказать? Что он дурак, который влюбился в друга, и несмотря на все старания, спустя почти целый год, вместо того, чтобы разлюбить его, теперь тоскует лишь сильнее? Что Феликс значил для него гораздо больше, чем Чанбин когда-либо мог предположить? Что Чанбин осознанно принёс в жертву их хорошие отношения ради того, чтобы не испортить их совсем, но у него ничего не вышло, и теперь он чувствует себя неудачником вдвойне? Он даже не знает, как начать этот разговор, поэтому из последних сил улыбается и говорит что-то о том, что пытался представить себе чувства человека, который всегда старается оставаться сильным ради других, несмотря на то, что у него больше не осталось сил на это, каким-то образом в итоге ухитрившись перевести стрелки на самого лидера – спасибо врождённому красноречию. И, наверное, тому, что у них у всех образ жизни далёк от здорового, о чём стоило бы задуматься, но как-нибудь попозже. *** Смущённый Бан Чан соглашается принять участие в доведении песни до ума и в её записи, так что на какое-то время Чанбину есть, чем отвлечься. До того самого дня, как они показывают готовую песню остальным мемберам – тут Чанбин предпринимает меры заранее и сразу объясняет концепцию песни в соответствии с придуманной ранее “легендой”. А затем всё время, пока длится прослушивание финальной версии, не смотрит, не смотрит, так старательно не смотрит туда, куда ему не следует смотреть, чтобы не выдать себя… Но он чувствует кожей обжигающий взгляд, и знает, что это Феликс. Знает, потому что этот взгляд, теперь достающийся ему так редко, узнает, наверное, из тысячи. Чанбин смущённо принимает похвалы и торопится скрыться в студии, просто потому, что сейчас они в здании агентства, и больше ему особо некуда деваться от этих внимательных и слишком понимающих глаз, в которые он так и не решается взглянуть. Ему следовало это предвидеть. Может быть, дело в том, что он отвык. Или в том, что так старался всё это время не думать о Феликсе. Но Чанбин, оказывается, забыл, насколько Феликс может быть прямолинейным и упёртым. Он расплачивается за эту ошибку теперь, оказавшись в ловушке студии, куда сам себя благополучно загнал, а между ним и выходом, надёжно заперев за собой дверь, стоит Феликс, сложив руки на груди и опустив голову. – Как давно ты так себя чувствуешь, хён? – спрашивает он, и его голос странный: ниже, чем обычно, более хриплый и какой-то сдавленный, как будто слова даются ему с трудом. Чанбин в ужасе замирает, потому что не знает, что на это ответить, потому что… Как давно он чувствует себя как именно? Так, будто в его груди поселилось что-то слишком большое, что не помещается внутри, заставляет его задыхаться и увеличивается в размерах каждый раз, когда Феликс поблизости? Так, будто он сейчас закричит, или заплачет, или сделает ещё что-нибудь столь же позорное и глупое, потому что не знает, что ещё поделать со всеми этими чувствами? Так, будто он, наверное, умрёт, если Феликс не обнимет его прямо сейчас, и точно умрёт, если обнимет? Как давно он так сильно влюблён в Феликса и так сильно этим напуган, что не может дышать? И как Феликс об этом узнал, если Чанбин был так осторожен, чтобы не выдать себя? Он не успевает придумать, что ответить, и пауза, должно быть, затянулась, потому что Феликс вдруг поднимает голову, и… Ох. Он плачет. Вот почему у него был такой странный голос. – Как давно ты чувствуешь себя таким одиноким? – продолжает Феликс. Песня. Он говорит о песне. Он вовсе не узнал каким-то магическим образом о затянувшейся влюблённости – о сводящей с ума одной-единственной на всю жизнь любви – Чанбина. Вместо облегчения это почему-то ощущается разочарованием. Какие бы оправдания сейчас ни собирался использовать Чанбин, теперь они вылетают у него из головы, потому что Феликс плачет. Из-за того, что Чанбину одиноко. Он открывает рот, чтобы ответить хоть что-нибудь, а не стоять молчаливым столбом, и обнаруживает, что не в силах произнести ни слова, как будто кто-то выкачал из него весь воздух вместе со всеми словами. – Мне так жаль, – говорит Феликс, и Чанбин непонимающе хмурится. Ему жаль? Почему Феликс должен о чём-то сожалеть? Это Чанбин – тот, кто всё разрушил. Он хочет возразить, хочет спросить, хочет ответить… Чанбин вдруг обнаруживает, что больше всего хочет тоже заплакать, потому что всё это время он держался из последних сил, и их, похоже, больше не осталось. – Я не знаю, что именно я сделал не так, что ты больше не мог со мной общаться, но мне так жаль, что… Что тебе пришлось переживать всё это одному, – это ведь Феликс, конечно же он решил, что это он что-то сделал, что это ему нужно извиниться, что это его вина, что они… По лицу Чанбина стекает первая слеза – и лучше бы он сдерживался и дальше, потому что за это время слёз накопилось так много, что вслед за первой начинается целый поток, и раньше, чем Чанбин успевает отвернуться, чтобы попытаться взять себя в руки, он оказывается в объятиях Феликса. – Прости меня, – Феликс хрипло и дрожаще выдыхает куда-то ему в макушку, – мне следовало прийти к тебе и обо всём поговорить, но я испугался, что... – Мне очень жаль, – торопливо перебивает его Чанбин, наконец вернув обратно свой голос, как будто застрявшие в горле слёзы были тем, что мешало ему говорить раньше. Ему кажется, этих извинений в нём накопилось не меньше, чем слёз: за каждый раз, когда он хотел позвонить Феликсу и не делал этого; за каждый раз, когда не отвечал на его сообщения; за каждый раз, когда говорил “давай не сегодня”; за каждый раз, когда отводил взгляд, когда делал вид, что не замечает озадаченного, обиженного, печального выражения его лица, он произносит: – Мне жаль, мне так жаль. Чужие – такие родные – руки прижимают его ближе, и сам Чанбин сжимает Феликса сильнее, так, что кажется: тот должен сломаться, но Феликс – весь острые углы и натянутые мышцы, он легко выдерживает его вес и его объятия, возвращает ему такие же и никогда не жалуется – может быть, Чанбин всё это время ошибался, может быть, Феликс смог бы вынести всю тяжесть его чувств, как выдерживает тяжесть объятий, и не сломаться под ними. Может быть, они могут это пережить. – Почему ты извиняешься? – слышит Чанбин и длинно рвано выдыхает-всхлипывает в шею австралийца, потому что – о, вот оно. Это с ними уже было. Они уже стояли так, обнимая друг друга, извиняясь и не принимая извинений, потому что прощать было нечего. “Вот оно, – думает Чанбин, – вот когда это случилось. Вот когда я влюбился в тебя”. Не тогда, когда он понял, насколько Феликс красивый. Или добрый. Или сильный. Или талантливый. Не тогда, когда вся группа дразнила их и называла парочкой из-за поцелуя в парке. Потому что поцелуй был шуткой. Но слёзы – слёзы были настоящими. По правде говоря, это был ужасный момент, совсем не подходящий для влюблённости, но это случилось там и тогда, потому что они оба – тогда, и после, снова и снова, каждый раз, когда это было им нужно, как они делают это прямо сейчас – искали утешения друг в друге с той же силой, с какой стремились друг друга утешить. Но тогда Феликс должен был уйти, и Чанбин не мог оставить его себе, поэтому он был вынужден его отпустить и спрятать все свои чувства подальше, как можно глубже – туда, где даже он сам не сможет найти их. До тех пор, пока этих чувств не стало так много, что они больше не помещались внутри – вот тогда Чанбин узнал о них и выразил единственным образом, каким смог, потому что хотя Феликс больше не собирался никуда уходить, Чанбин всё ещё не мог оставить его себе. – Ты можешь, – вдруг прерывает поток его мыслей Феликс, и Чанбин, кажется, снова начинает задыхаться, осознав, что всё это время он размышлял вслух. При Феликсе. Который почему-то не отталкивает его, а наоборот, сжимает объятия ещё крепче, хотя мгновение назад казалось, что крепче уже невозможно, и говорит: – Ты можешь оставить меня себе. И потом, потому что Феликс всегда был нахальным – и очень храбрым – добавляет: – Но только если я смогу оставить тебя. Чанбин решает, что ему тоже не помешает немного нахальства – и очень много храбрости, – поэтому он запрокидывает голову, чтобы лучше видеть лицо Феликса: покрасневшие глаза, обкусанные губы, яркие веснушки на слишком побледневшей коже – самое красивое лицо на свете, – и говорит: – Я люблю тебя. И не добавляет: “Прости меня за это”, вертевшееся в голове целый год. Просто ждёт. И небо не падает на землю, бездна не разверзается у него под ногами, чтобы поглотить, а Феликс не отшатывается в ужасе и смятении – он улыбается сквозь слёзы так ярко, что Чанбин прописал бы эту улыбку всем неизлечимо больным в качестве лучшего лекарства, и отвечает: – Я тоже тебя люблю. Ладно, он передумал, вот лучшее лекарство. Чанбин оглядывается, а потом тянет за собой Феликса к дивану, где они снова заворачиваются друг в друга, как в самое эффективное в мире антистрессовое одеяло, пока Феликс объясняет: – Я думал, ты понял, что я влюблён в тебя, и меня было слишком много, поэтому ты перестал проводить со мной время. – Я сделал это только потому, что пытался справиться со своими чувствами, – ну разве они не парочка идиотов? – И тебя никогда не бывает слишком много, мне всё это время тебя ужасно не хватало. В подтверждение своих слов Чанбин пытается обнять Феликса не только руками, но и ногами, отчего они валятся набок, не размыкая объятий, и хихикают, пока Феликс не затихает, задумавшись, чтобы затем стукнуть Чанбина по плечу – ай! – и выдать обвинительным тоном: – Ты написал мне ту песню! “Прости, что я люблю тебя”?! Серьёзно?! – Я напишу тебе другую, – обещает Чанбин и вместо очередного извинения быстро чмокает Феликса, куда дотягивается – получается где-то возле уха. Всё ещё намного лучше ненужных извинений. – Давай вместе напишем, – предлагает Феликс и изворачивается в его руках, чтобы дотянуться до губ. Да, так намного, намного лучше. *** На следующий день Чанбин уверенно выводит в блокноте: “Просто потому, что ты мне нравишься, Нет другой причины: ты мне нравишься”.