Никаких вопросов

С утра, когда Дима спускался вниз на завтрак, щекочущее чувство в верхней части живота, делающее каждый следующий вздох сложнее предыдущего, не отпускало его. Что вчера вообще произошло? Это точно ему не приснилось? Мысли сумбурно перемешивались и продолжают перемешиваться в голове, но постоянно возвращаются к одному довольно дурацкому и обычно не столь значительному слову, отчётливо звучащему в голове голосом Августа — boyfriend. Все факты, записанные в тетради, оставлены на потом, когда думать о чём-то ещё станет проще. Каждый раз, закрывая глаза, особенно за секунду до того, как Дима провалился прошлой ночью в беспокойный сон на пару часов, он видел перед собой Хольта, практически на коленях, с ухмылкой и блеском в глазах, от которого перехватывало дыхание, а всё тело охватывал жар, опускающийся от груди к низу живота. Господи, Хольт действительно вызывал в нём чувства значительно сильнее, чем просто дружеская привязанность. Теперь подозрение, которое волнообразно подступало к краю между подсознанием и сознанием, утвердилось в нём окончательно. Утвердилось, конечно, громко сказано, но точно перевалило за какую-то линию необратимости.  А теперь ещё это... "boyfriend". Как Дубин вообще теперь должен себя вести? Обычно, с девушками, статус отношений обозначал, что теперь они делятся друг с другом большим, проводят много времени вместе, наслаждаясь обществом друг друга, помогают... Но это будто бы и так было между ним и Хольтом, тогда что это значит для них? Могут позволить друг другу какую-то тактильность на людях? Походы на свидания и глупые подарки? Секс? О последнем Дима думает с такой панической опаской, с которой, кажется, не воспринимал даже свой первый секс.       — Дмитрий, у вас всё нормально? — спрашивает Бенуа, замечая, что Дубин уже минуты три лениво мешает кофе, хотя, вроде, сахар туда и не клал вовсе.       — Да, просто задумался, — спешно откладывает ложку он, делая глоток из своей чашки. Кофе уже остыл, но Дима пьёт его также осторожно, как пил бы кипяток. Доктор косится на него с лёгким подозрением, но решает не давить вопросами, привыкший к такому. В столовой они вдвоём. Но не долго. Когда открывается дверь, Дубину кажется, что тело разучилось дышать на несколько секунд. Но оцепенение сменяется разочарованием: это всего лишь Марта.       — Доброе утро! — говорит она, спешно подходя к Бенуа, а затем добавляет лаконично, слегка склоняя голову в кивке, — простите, Дмитрий, за это. Он хмурится, не успевая толком ответить ни на спешное приветствие, ни на извинения, которые вызывают непонимание в первую секунду. Марта склоняется к Бенуа, что-то шепча ему на ухо. Шёпот, выработанный годами, настолько тихий, что Дима не может разобрать слов. По лицу доктора тоже ничего невозможно понять, оно каменное. Лишь в конце он кивает ей, протирает спешно салфеткой губы и поднимается со своего места.       — Поешьте что-нибудь. Холодный кофе не самый удачный выбор, если вы собираетесь весь день провести на ногах, — тепло улыбается доктор и быстро удаляется, Марта покидает столовую не так быстро, поэтому успевает услышать брошенный ей в спину вопрос.       — С Августом всё хорошо?  Она оборачивается на него, держась за ручку приоткрытой двери.       — Да, — улыбается она, но когда видит в глазах Димы искреннее беспокойство, добавляет, — для него это норма, через час он к вам уже присоединится.  Норма. Для него норма. Слова, как кисель тянутся в голове. Он автоматически едва заметно кивает, давая Марте сигнал, что она может идти, но потом резко подрывается. В дверях он практически сносит служанку с каталкой, собиравшейся забрать грязную посуду из столовой.       — Марта, — окликает Дубин, удаляющуюся женщину, — могу я заглянуть к нему сейчас?       — Он не любит, когда в этот момент в комнате есть кто-то кроме доктора.       — Спросите его про меня, — равняется он с ней в коридоре, получая в ответ оценивающий взгляд.       — Это глупо. Можете просто подождать его у себя.       — Марта…       — Пойдёмте. Но решение будет за ним.

 ***

Каждая линия будто вырезана из камня. Дима ещё не видел толком Венецию, но уверен, что ни одна скульптура во всём городе, да и во всей чёртовой Италии, не сравнится красотой и точёностью линий с Хольтом, лежащими перед ним на своей кровати в нескольких метрах от кресла, которое разрешил Дубину занять доктор. Когда первое волнение о его состоянии сошло после тихого «привет» и докторского «Август, не дёргайтесь и молчите, пока я снимаю показатели», Дима позволяет себе просто наблюдать за непривычно беззащитным Августом. Брови расслабленно нависают над закрытыми бугорками глаз, которые обрамляют короткие и тёмные, как смоль, ресницы. Точёные углы челюсти и поднимающиеся от них практически прямыми линиями скулы в своём ритме не оставляют возможности для смотрящего отвести взгляд от носа. Но Дима отводит. Опускает взгляд ниже на обычно в напряжении сомкнутые в полоску, а сейчас расслаблено приоткрытые в спокойном дыхании губы.       — Через минут пятнадцать ему можно будет подняться, — говорит Бенуа, подкручивая дозатор капельницы с диэлектриком, а затем складывая обратно в металлический чемоданчик, стоящий на столике рядом с Димой, датчики аппарата ЭКГ.       — С ним всё хорошо? — почему-то шёпотом спрашивает он на всякий случай. Бенуа окидывает Хольта, лежащего без движения в распахнутой шёлковой пижамной рубашке, беглым взглядом.       — Да, иногда ему просто нужна помощь запуститься, — с полуулыбкой тоже шёпотом отвечает доктор. Но Диму это не успокаивает.       — Запуститься?        — Да, его двигательные функции полностью зависят от устройства на спине. Чаще всего позвоночник запускается самостоятельно, как если бы это не было инородным устройством в его организме. Может быть, с небольшой задержкой, но сигнал успешно проходит от мозжечка ко всей двигательной системе. Но иногда, после перегрузки, возникает…       — Бенуа, заканчивай читать лекции, чувствую себя, как экспонат на медицинской кафедре, — прерывает его Хольт. — Иди уже.       — Да, мистер Хольт, — кивает он, спешно покидая комнату, оставляя их с Димой наедине. Тихий щелчок язычка в дверной раме начинает отсчёт напряжённых секунд тишины, в которые Дубин пытается спешно придумать какой-то вопрос, чтобы завязать непринуждённую беседу. Он успевает пожалеть, что напросился, а затем злится на Бенуа и Марту, что оставили Августа с ним, будто он, если что, сможет что-то сделать. Август приоткрывает глаза, смотря через всю комнату на Диму, благо подушка под головой даёт ему это сделать. Его губы трогает лёгкая ухмылка, он даже издаёт какой-то усталый смешок:       — Я разрешил тебе это увидеть не для того, чтобы ты скорбно сидел на кресле с видом вдовы у мертвого тела своего супруга. Дима потирает лоб, пряча застенчивую улыбку.       — Прости, просто…       — Иногда забываешь, что я на самом деле инвалид?        — Ты не…       — Я инвалид. Просто деньги и отцовские связи дали мне возможность притворяться нормальным какое-то время. В груди поднимается волна протеста и злости на слова, хотя мозг Димы отчётливо понимает, что Август прав. Что, в отличие от него, он за всю свою жизнь уж точно научился трезво оценивать свои возможности.       — Подойди сюда, сядь рядом, мне неудобно с тобой разговаривать, — просит Хольт. Дубин поднимается с кресла и будто специально нерасторопно подходит к кровати и опускается на край в пол-оборота так, чтобы Август мог видеть его лицо.       — Часто это с тобой происходит? — при близком рассмотрении Август кажется бледнее обычного. Дима скользит взглядом от лица к шее, ключицам, к точёным мышцам груди и пресса. Смущение и желание застегнуть на нём пижамную рубашку сменяются удивлением и любопытством, когда он замечает тонкие линии шрамов по всему корпусу. Они значительно старее, чем те, что есть у Дубина на спине, но их природа для него ясна.       — Раньше раз в два или три месяца, — Август наблюдает за изучающим взглядом Димы, стараясь уловить каждое мимолётное изменение в его лице.       — А сейчас?        — За последний месяц это пятый.       — У этого есть причина? Может, можно что-то заменить в позвоночнике?       — Он не устаревающий компьютер, который можно просто перебрать, — усмехается Хольт, — да и если бы был, основная деталь на замену в нём лежит сейчас перед тобой.        — Не говори так.       — Считаешь меня пессимистом? Я когда-нибудь умру всё равно. Мне вряд ли светит старость.       — Но ты можешь прожить дольше, постараться. Это ведь зависит от тебя?       — Да. Минимизировать стресс, увеличить физическую нагрузку, чтобы давать лишней энергии покидать моё тело, а не накапливаться в нервных окончаниях, — как какую-то заученную лекцию выдаёт Август. Слова льются потоком, абсолютно никак не выказывая его личных переживаний: на себя давно всё равно. Ему сейчас очень хочется прикоснуться к Диминой щеке, погладить его в успокаивающем жесте, снять с него очки, чьи стёкла будто специально бликуют, скрывая глаза, сказать что-то, что, скорей всего, спугнёт их обоих, поэтому он просто выдыхает, закрывая глаза. Спешит перевести тему и сделать всю атмосферу в комнате менее «трагичной».        — Ты изучаешь мои шрамы или в принципе не можешь оторвать взгляд от моего тела? — ухмылка на губах пытается отвлечь от потерянности в глазах.       — Что, если оба варианта? — Дима больше смущается своего ответа, чем самого вопроса, но они оба смеются, что снимает всю возникшую неловкость.       — Они появились пятнадцать лет назад после того случая в переходе, — голос Хольта становится тише. Практически шёпотом, выдавая трепетное предвкушение, он добавляет, — Можешь прикоснуться. Дубин тушуется. Рука на покрывале рядом с Августом напрягается. Информация ли вводит его в ступор или тот факт, что он и на самом деле боролся этот короткий промежуток времени со своим желанием прикоснуться. Хольт выжидающе смотрит на него. Если бы была возможность, он бы сам взял Димину руку и позволил бы ей проскользить по ребристой от белёсых линий коже, но в своём положении он может лишь ждать.       — Это позвоночник? — Дубин задаёт очевидный вопрос тоже полушёпотом, поднося дрожащую руку к шрамам на рёбрах.       — Да, после перегрузки ток какое-то время циркулировал по телу, обжигал кожу и оплавлял ткани одежды, — Хольт сглатывает комок, когда понимает, что нервным окончаниям, находящимся в стадии пробуждения, не хватает силы донести до мозга все ощущения от прикосновений. Но даже лёгкое тепло, может иллюзорно придуманное, заставляет сердце биться чаще. Но этого недостаточно.        — Больно? — взволнованно спрашивает Дима, замечая напряжение в челюсти Августа. Рука замирает в районе солнечного сплетения в паре сантиметров от кожи. — Нет, просто… — Хольту с трудом даётся признание, но он обещал быть честным здесь и сейчас, — когда я парализован, чувствительность тоже очень сильно снижается.        — Не чувствуешь? — Дима опускает ладонь на его грудь.       — Чувствую. Но не так, как хотелось бы… не так, как в вечер презентации, когда эта ладонь оттолкнула меня, — уголки губ ползут наверх в насмешке, а в глазах появляется игривый огонёк, потому что сейчас он знает, что этот толчок был не про него, а про самого Диму, и это как-то особенно тешит его самолюбие.        — Август,  — пытается одёрнуть его Дубин.       — Расскажи, что ты почувствовал тогда?       — Не заставляй меня вспоминать это.       —Так ужасно?       — Ты хочешь, чтобы я тебя ударил? — усмехается Дима, отстраняясь чуть дальше, но руку с тела Августа не убирает.       — Бей, у тебя есть ещё несколько минут пока я толком ничего не чувствую, и уж точно не смогу дать тебе сдачи, — улыбка на лице выглядит болезненно трагичной, в глазах стоит грусть. — Бей, если станет легче. После этих слов не следует даже игривого удара, потому что Дубин считывает эту новую грань Хольтовского саморазрушения — жертвенность. Его рука скользит вверх от груди Августа к горлу, а от горла к скулам, придерживая пальцами его лицо. Наклоняется к нему, чтобы нежно зацепить его верхнюю губу своими, подначивая. Всё тело от щёк и ушей до самых пяток горит от внутреннего стыда. Но одновременно со всем этим, прикосновение к губам Хольта кажется таким правильным, жизненно необходимым. У Августа от неожиданности поцелуя по телу разносится столь сильный нервный импульс, обжигающий огнём, что уже в следующую секунду руки сами обхватывают Димину шею и голову, притягивая к себе. Дима упирается второй рукой в подушку у головы Августа, тихо мычит, продолжая поглаживать его скулу, губы двигаются с нежностью, но уже граничащей со страстью, получая не менее открытую ответную реакцию. Оба колена уже на кровати, с каждым движением тела, с каждым движением губ и языков, Дима становятся ближе к тому чтобы полностью взобраться на Хольта. Когда он решает перебросить одну ногу через бедро Августа, упираясь коленом в кровать между его ног, тот всхлипывает в губы, одурманенный близостью. Он цепляется пальцами за свитер, пытаясь его хоть немного поднять, потому что кажется, его обнаженная кожа может сгореть, если не ощутит тесный контакт с чем-то большим по площади, чем Димина ладонь.        — Очки, — выдыхает Дубин, и Хольт позволяет ему отстраниться, чтобы снять очки.       — Сними свитер, — тяжело дыша, просит Август, запуская руку под него. В глазах Димы читается бег, догоняющей мысли.       — Август, — хрипло, но будто испуганно шепчет он.       — Нет, не думай. Прошу — нет, вернись ко мне. Сюда, — практически умоляет его Хольт, но видит по потерянности взгляда, по тому, как он постепенно выпрямляется, сокращая количество точек соприкосновения их тел, что момент упущен.        — Август, капельница, — будто оправдывается Дима, неуклюже вставая с кровати. Он делает несколько шагов к выходу, а потом возвращается за очками. Походка будто пьяная. — Она не нужна мне уже, — Хольт вытаскивает аккуратно иголку катетера из руки, пытаясь успеть поймать Дубина за руку, пока тот не ушёл. — Я тоже боюсь.   Дима недоверчиво на него смотрит, слегка щурится, сжимая очки в руке.       — Это нечестно, что я пытаюсь быть с тобой откровенным, а ты нет. Думаешь, что я буду тебя за что-то осуждать? Я видел этот взгляд в твоих глазах и тогда… даже будучи пьяным я понял, что ты испугался, но я не хочу чтобы ты меня боялся… Да, господи, у тебя было столько возможностей и вариантов бояться меня, но только ни поэтому, — Август разводит руками в стороны, вставая с кровати, пижамная рубашка повисает на его плечах, грудь поднимается в тяжёлом дыхании.       — Я… не боюсь тебя…  Меня пугает сам процесс, ощущается каким-то неправильным.       — Прозвучало гомофобно, — он прищуривается, а потом качает головой, — прости, я обещал не осуждать. Дубин выдыхает, поднимая голову вверх, пытаясь собрать мысли и задавить в себе полыхающее возбуждение.       — Думаю, что ощущаю какую-то ответственность, что всё пойдёт не так, как ты себе это представляешь, что я сделаю что-то глупое.       — Мы не на защите проекта, это просто импульс. Желание — не сложная математика.        — Нет, но…  Господи, Август, да ты был минуту назад обездвижен… я так не могу. Дай мне узнать тебя лучше, дай мне время. Я не привык прыгать в кровать при первых признаках желания. Хольт закрывает лицо руками, усаживаясь на край кровати, погружаясь в раздумья. Детский сад. Внутренне его злят Димины слова. Злят, как человека, который не привык откладывать что-то на потом. «Я могу не дожить до момента, когда тебе перестанет казаться, что это неправильно» — думает он, с трудом сдерживая себя от того, чтобы бросить эти слова в лицо. Август всегда был импульсивным в личных вопросах, кому-то казалось, что это часть его эгоизма, когда его эмоции заботили его больше, чем переживания других людей, кто-то думал, что это часть его пути к саморазрушению. И, возможно, это всегда было всё это одновременно, но впервые в жизни, сейчас, кроме злости, чья-то неуверенность вызывает трепетное тепло в груди. Некий символ важности. Он поворачивает голову на Диму, протирающего очки перед тем, как вернуть их на переносицу. Он может попробовать подождать, потому что он уже вовлечён в жизнь этого мужчины сильнее, чем в жизнь кого бы то ни было.       — Давай прогуляемся. Дубин озадачено щурится, поправляя свитер, но потом, когда понимание его догоняет, он конструктивно и сухо, что сильно контрастирует с растерянностью во взгляде, говорит:       — Я думал, что ты введёшь меня в курс дел по Разумовскому и Волкову сегодня, может даже рискнёшь познакомить меня с отрядом мертвецов.       — Ты в отпуске, насколько я помню, — вздыхает Хольт с ухмылкой, пытаясь сгладить неловкость так, будто ничего критичного не произошло. Он встаёт с кровати, обходя её и по пути снимая с себя окончательно тёмную шёлковую рубашку, бросая её на кровать.       — Да, но я здесь не для отдыха, — Дима едва заметно напрягается, когда Хольт обходит его. Взгляд цепляется за футуристичную структуру гудящего механизма на спине. Кожа рубцами обволакивает детали конструкции. Пластины двигаются при незначительном движении, напоминая хитин насекомого. Он замечает, как Август начинает распускать тонкие завязки брюк, двигаясь дальше к изголовью кровати, но уже с другой стороны от неё.       — Никуда эти террористы от нас не денутся, они под постоянным надзором. Успеем. Дима позволяет себе лишь краем глаза увидеть, как ткань брюк опадает на пол, перед тем, как Хольт скрывается за портьерой, где по-видимому скрывается его гардеробная.       — Август, — строго одёргивает его Дубин, то ли осуждая его слова, то ли перфоманс.       — Мне начинает нравиться, как ты строго называешь меня по имени, — улыбается он, выглядывая из-за шторы. — Но это никак тебе не поможет, потому что сейчас мы идём плавать по каналам и гулять на площадь Святого Марка. Помнишь, ты обещал вчера мне свидания?

***

Ветер продувает даже плотную ткань пальто, но стоит ясный день и, хотя уже ноябрь, солнце всё ещё приятно греет. Шум мотора у небольшого, по сравнению с тем, на котором они приплыли из аэропорта, катера заглушает итальянскую речь, раздающуюся то тут, то там. Иногда Дима слышит английский, китайский и даже русский язык из громкоговорителей от экскурсионных катеров, созывающих шумные, но не столь многочисленные в этот период, группы. Это напоминает ему Петербург, от чего в груди теснится приятное ощущение «дома». Он осматривается по сторонам, изучая и выхватывая небольшие улочки, уходящие куда-то вглубь города. Венеция всё ещё кажется ему открыточной. Выглядит так, будто убери отсюда туристов, продавцов сувениров и карабинеров, которые в своих брюках с красными лампасами, расслаблено курящие у катеров, выглядят как отдельный экспонат города, и она станет пустой. Но он позволяет этой обманке существовать в его сознании, позволяет городу его очаровать, на подкорке понимая, что это стандартная иллюзия туристических мест. Он периодически ощущает на себе взгляд Хольта, от чего рдеет, зная, как наверно глупо он выглядит. Но Август испытывает только благоговение. Золотые блики от осеннего солнца в Диминых растрёпанных ветром волосах, лёгкая улыбка и румянец на щеках придают ему особенного шарма на фоне каменных стен и мостов. Они не разговаривают на протяжении всего пути, не видя в этом необходимости. Паркуя катер у самой площади, Хольт перекидывается несколькими фразами с итальянцами и взбирается ловко на пристань, пока катер привязывают к одному из кнехтов. Он поправляет пальто, протягивая руку Диме.       — Я сам, спасибо. Август с невинной улыбкой отходит на несколько шагов назад, поднимая руки, пока Дубин делает успешные балансирующие шаги, равняясь с ним на пристани.       — Buona giornata, signori! La tua barca è protetta, — обращается к ним мужчина, поднимаясь, получая от Августа крепкое рукопожатие, через которое, видимо, тот передаёт небольшую купюру мужчине, потому что он доброжелательно кланяется, расплываясь в широкой улыбке.       — Пойдём, — кивает Хольт Диме, и они прогулочным шагом двигаются к площади. Архитектура, которую, казалось бы, Дима мог уже оценить через окно балкона, поражает его габаритами и масштабом до сбивающегося дыхания.       — Красиво, да? — наклоняется к нему Август, шепча у самого уха. — Поговаривают, что с учётом потока туристов это всё в ближайшие лет сто, а то пятьдесят, уйдёт под воду, но я не шибко в это верю, по всем архитектурным планам собор с тем количеством свай, которые есть в нём, точно должен выстоять.       — Много знаешь о городе?       — Какая-то информация цепляется в голове, когда тебя почти каждый год вывозят сюда и насильственно водят по всем историческим местам.        — Тогда тебе должно быть скучно, — усмехается Дима, поднимая взгляд на Хольта. Хотя у него с Санкт-Петербургом была похожая история, но когда город ещё и любимый гулять по нему никогда не становится скучно.       — Поверь, мне есть на что сегодня посмотреть, чтобы не заскучать, — улыбается Август, чуть приспуская на нос солнцезащитные очки, одаривая Диму игривым взглядом. Они неспешно осматривают площадь, Дима делает несколько снимков на телефон, чтобы отправить маме. Август на удивление молчалив. Его накрывает созерцательная меланхолия, потому что вот он, Дима, тут, рядом с ним, разве не об этом он мечтал? Но счастью мешает какое-то чувство тревоги, того, что всё будто нереально, что всё как-то искусственно, что даже поговорив, даже вроде прояснив ситуацию, он всё ещё ничего не понимает. И это мучает, заставляя сердце с какой-то тоской сжиматься.       — Я забрал наши билеты, — говорит Хольт, садясь рядом с Димой на лавочку, которая очень удачно освободилась минут двадцать назад, позволив Дубину наконец-то достать блокнот и сделать небольшие скетчи простым карандашом. Скетчи, конечно, громко сказано: руки его всё ещё не в полном объёме слушаются, да и его взгляд прикован к куполу собора и башенкам, в которых деталей столько, что он копается, не в силах передать их красоту.       — Да, дай мне минуту, — конечно, минуты ему не хватит, но он обозначает для себя предел, который может себе позволить, чтобы всё исправить каким-то небольшим штрихом.        — Рисуй сколько хочешь, я, если что, договорюсь. Если не будет службы, конечно, с ним договариваться я ещё не умею, — улыбается Хольт, поднимая указательный палец к небу, а затем аккуратно заглядывая в блокнот. Дубин неуверенно тушуется, автоматически стараясь закрыть блокнот корпусом.       — Я потом покажу, — отмахивается он. Август откидывается на спинку лавочки, вдыхая влажный, стремительно холодеющий после полудня, воздух. Несколько минут они так и сидят, пока Дима окончательно не разочаровывается в своих способностях передать что-то толковое и закрывает блокнот:       — Пойдём.       — Не покажешь?       — Нет.       — А меня ты когда-нибудь рисовал? — спрашивает Хольт мимоходом, когда блокнот практически скрывается во внутреннем кармане пальто, где-то за пазухой.       — Да, — ухмыляется Дубин со знанием, куда это идёт. Он проходил это десятки раз с Игорем, Юлей, с сестрой и мамой, с коллегами на работе. Август игриво приподнимает бровь, замечая, что Дима не сильно рвётся показывать его портрет. Он протягивает руку.       — Можно посмотреть?       — Обещай, что не будешь читать. Там много всего, кроме рисунков, — передаёт он Августу в руки свой потрёпанный блокнот.       — Я испытываю определённые трудности с распознанием рукописной кириллицы, — ухмыляется Хольт, успокаивая. Дима всё равно волнуется, потому что он к своему стыду не смог бы удержаться. Он и не удержался, когда нашёл послание в томике «Вино из одуванчиков», но это было иначе для него, ведь язык, которым был изложен текст там, был абсолютно не подвластен его пониманию.  Время, пока изящные пальцы аккуратно листают страницы, тянется бесконечно долго. Хольт делает это нарочито внимательно, но честно задерживает свой взгляд лишь на рисунках. Дойдя до первого своего портрета, он и вовсе останавливается, расплываясь в меланхоличной улыбке. Тут он строгий, властный — таким его пытается всегда изобразить СМИ, такой его образ нравился Фердинанду. Буквально следующая страница — другая, но тоже с ним. Улыбка Августа становится шире. Он надеется, что дальше все его портреты больше похожи на этот, чем на первый.        — Я здесь другой, — говорит он, поворачивая блокнот чуть больше к Диме.       — Да, это уже из головы по памяти. Нарисовал после Вериного дня рождения. Мы тогда…       — Гуляли по набережной, помню, — кивает Хольт, пряча резко одолевшее его смущение за продолжением просмотра блокнота. Он всё ещё ощущает внимательный взгляд на себе.       — В тот вечер, я думал тебя поцеловать… — добавляет он, но глаз от блокнота не отрывает. Глупое какое-то признание. Слишком сентиментальное. Зачем он вообще решил об этом сказать?       — Я знаю… почувствовал твой взгляд и дыхание. Не думаю, что был бы против, — Дима говорит это так мягко, что внутренний стыд Хольта, сдавливающий грудь ещё секунду назад, мгновенно перерастает в тёплый трепет. Он поднимает взгляд, замечая,  что для того, чтобы сказать свои слова, Дима практически склонился к нему.        — Что сделает my boyfriend, если я решу поцеловать его прямо сейчас?        — Это глупо, — шепчет Дубин, но не отодвигается дальше, заколдованный взглядом тёплых глаз, которые бегают по его лицу, с особым огнём цепляясь за его губы.       — То, что я называю тебя my boyfriend или то, что я хочу тебя поцеловать? — Август позволяет себе медленное движение навстречу.       — Всё глупо. Мы в центре толпы, в центре города на площади перед церковью, — глаза выцепляют за спиной Хольта группы туристов, но затем снова возвращают своё внимание к его лицу, к его губам. Чёрт. Он правда собирается целоваться с ним на глазах у кучи людей?       — Мы в стране, в которой даже Папа Римский разрешил двум людям одного пола любить друг друга. Они переживут лёгкий поцелуй двух мужчин, поверь мне, — шёпот у самых Диминых губ.       — Август, — это должен был быть протест, но скорее похоже на просьбу. Хольт целует, едва касаясь, мимолётно, оставляя замершего Дубина в лёгком томлении. Людей вокруг становится больше, или это просто так кажется Диме, но это заставляет сердце колотиться в кроличьем темпе, а тело тлеть в сопротивлении желания и внутреннего крика о сохранении приличий. Август излишне самодоволен, но что поделать, если всё его тело ликует от осознания, что он оказывает похожее воздействие на Дубина, как и тот оказывает на него.        — Приношу свои искренние извинения, но вас затруднительно застать не под жесточайшим присмотром, —  низкий голос звучит позади буквально в шаге от них. У Хольта моментально ухает вниз всё тёплое ликование, вымещаясь холодным ужасом. Активизируется позвоночник, приводя каждую мышцу в его теле в боеготовность. Дубин, видимо пока заторможенный осмыслением всех своих ощущений, реагирует не сразу. Август же машинально оборачивается, зная, что где-то в толпе есть его люди, зная, что вообще-то с учётом ситуации, их с Дубиным всю дорогу должны были вести, как дипломатов на официальных встречах. Но вокруг слишком много людей, толпа будто специально скучковалась у их лавочки, закрывая обзор практически со всех сторон. Случайность ли это? Тёмный силуэт Волкова в невзрачном тонком пуховике и шапке наверно не должен вызывать страх, но тело Хольта реагирует именно так, с учётом непредсказуемости мужчины перед ним. Дима оборачивается спустя мгновение, щурясь солнцу, светящему из-за головы Олега. На лице читается шок, узнавание, но затем он в секунду подрывается от вспыхивающей внутри, как спичка, ярости. Она пронзает каждый участок тела утратой и желанием отомстить. Он хватает Волкова за воротник куртки. Тот на удивление не сопротивляется.       — Зачем ты здесь? — цедит Дубин сквозь зубы.       — Деловое предложение, — обречённо говорит Олег, переводя усталый взгляд на Хольта, который напряжённо встаёт за Димой, готовый в любой момент подключиться. И хотя несколько человек среди туристов оборачиваются на них, подозрительно перешёптываясь, никто не решает вмешаться.        — Ты зарекомендовал себя, как неблагонадёжный бизнес-партнёр, — холодно говорит Август, — всегда выберешь Разумовского, даже если это будет нести непоправимые риски. Олег нервно сглатывает, опуская взгляд на Диму.       — Мне некого больше выбирать. Можем поговорить? — голос Волкова сочится человечностью, от которой не то, чтобы ненавидеть его становится сложнее, но сердце пронзает болью осознания, что это не просто какой-то псих, убивающий из своего личного удовольствия. У Дубина в голове мелькает мысль, от которой становится противно от самого себя: «Что, если у Волкова не было иного выбора?».       — Я реально могу быть полезен, — ощущая лёгкое расслабление рук на воротнике, пытается продавить Олег.       — Ты же понимаешь, что всё, что мне нужно от вас, это наказание? — снова срывается Дима, мысленно одёргивая себя. — Над вами должно случиться правосудие! Вы оба должны сидеть в тюрьме!       — Если вы меня сейчас не выслушаете, то... — он тяжело выдыхает. — То, во что превращается Сергей...это существо тюрьма не удержит.