За нашим окном непогода

Говорят, что в жизни должны происходить чудеса и что, если очень сильно желать чего-то, желать всем сердцем и душой, то желание непременно сбудется. Да вот только Арсений в это не верил. Давно не верил, лет примерно с трёх, когда впервые осознал, что даже если он тысячу раз попросит — у мамы, у папы и даже у самой вселенной (даже несмотря на то, что ребенок не имел ни малейшего понятия, что эта самая вселенная из себя представляет), — попросит спокойно, безо всяких капризов и требований, у родителей все равно не появятся деньги, чтобы купить ему так запавший в детскую душу игрушечный самосвал с большим кузовом. И в дальнейшем его неверие лишь крепчало, даже несмотря на то, что с каждым годом желания становились все проще и проще… Если в три года он хотел игрушки, в четыре посетить парк аттракционов и велосипед как у Димки, то уже в пять единственным желанием было выйти на прогулку с обоими родителями и братом в самый обыкновенный без каруселей парк. И если даже последнее не сбывалось, — то мама на работе, то папа, но чаще сразу оба, а свободное время тратилось на наведение порядка, стирку, готовку, — то о какой вере в чудо могла идти речь? Вот и теперь, стоя в крохотной прихожей, где два взрослых человека с трудом могли разминуться, и наблюдая за тем, как мама обувается, мальчик всем сердцем желал, чтобы она осталась дома. Желал, но знал наверняка, что желание не сбудется — они никогда не сбываются. А просить ее остаться ребенок и вовсе не смел. В конце концов, совсем скоро придут счета, платить за которые было совершенно нечем, ведь все деньги ушли на лекарства для него самого. — Арсюш, ты всё запомнил? — мягким голосом спросила женщина, повязывая вокруг шеи простой серый шарф. — Горло прополоскать, ноги перед сном намазать той штукой, я забыл название, носки надеть, если поднимется температура — лекарство в аптечке, — осипшим голосом начал повторять ребенок все данные ему ранее указания. — Борщ на плите, перловка в холодильнике, Денису передать, чтобы он сделал все уроки, а если вдруг мне станет совсем плохо, позвать тетю Олю, она поможет. — Умница, — заканчивая разбираться с верхней одеждой, сказала женщина и украдкой провела рукой по детским волосам. — Ты постарайся поспать хотя бы немножко, хорошо? А если не получится, то просто полежи, тебе сейчас сил набираться нужно. Ну все, сынок, я побежала. Люблю тебя очень. — Я тебя тоже, мам, — негромко проговорил, Арсений. А вот улыбкой на улыбку мамы он не ответил, а просто молча подошёл и запер дверь, как только женщина вышла. На самом деле обижаться на маму Арсению не хотелось, но и не обижаться не получалось. Непрошеные слезы сами собой наворачивались на глаза, но мальчик не позволял себе открыто заплакать. Какой в этом смысл? Все равно его слезы не будут значить ровным счётом ничего, как минимум потому что никто их не увидит, да и голова может разболеться сильнее. И никто ведь не поймет, что не нужны мальчику ни борщ, ни перловка, ни соседка тетя Оля, которой мама почему-то очень доверяла. Не нужны ни сон, ни шерстяные носки. Он бы даже от всех игрушек мира отказался и от всех сладостей, если бы можно было исполнить лишь одно единственное желание. Детское сердце одного ведь только и хотело — родителей рядом. Чтобы сидели на краю кровати, чтобы ласковым шепотом рассказывали сказку, чтобы заварили крепкий черный чай… И чтобы они, а не сам Арсений, проверяли температуру, давали лекарства, а ещё обнимали — трепетно и нежно, как делали это порой, когда находили свободное время. Впрочем, это все лишь несбыточные мечты, очередное доказательство того, что чудес в мире не бывает и что загадывать желания бессмысленно. И мама вдруг не развернется назад, не передумает уходить на работу, не возьмёт отгул, и папа не вернётся пораньше, и даже брат и тот проведет в школе ещё добрых два часа, оставляя Арсения наедине с тишиной квартиры, с пустотой и ангиной…

***

Кукушка пропела два часа дня. Старенькие, потрёпанные часы, висевшие на стене небольшой кухоньки, подарил дедушка. Вернее, позволил забрать их из своего дома в глухой деревушке, где Арсений с Денисом провели почти все лето. Отчего так понравились часики мальчишкам ясно было не до конца: то ли в самой кукушке было дело, то ли в мерном, кажущемся таким непохожим на других тиканьи, то ли во внешнем виде — очень уж сильно часы напоминали домик из сказок. Какой бы ни была причина, отказывать внукам дедушка не стал, поделился частичкой своего дома и теперь часы служили напоминаем о теплых летних днях, и показывали, что время не стоит на месте, тихо нашептывая, что они дождутся очередного лета. И, конечно, сидя за столом и с трудом глотая отдающий болью в горле чай, Арсений и подумать не мог, что дедушка лета не дождется уже никогда — его не станет всего через два месяца, а дом и вовсе спишут за долги. И одни лишь только часы с кукушкой сохранят в себе память о прекрасном месте — единственном, в котором дети все ещё оставались важнее работы и не только слышали редкие слова, но и чувствовали, что их действительно любят, что они действительно кому-нибудь на этом свете нужны. Впрочем, все это будет когда-нибудь потом. В обозримом и необозримом одновременно будущем. Будущем, которое, к сожалению, ещё не раз лишит детей чего-то очень важного, такого необходимого и такого недосягаемого, создавая, тем не менее, что-то другое взамен. Но до другого далеко, очень далеко, а сейчас Арсений — всего лишь мальчик шести с половиной лет, так много не знающий и так много уже успевший осознать. За окном накрапывал дождь, грозивший перерасти в настоящий затяжной осенний ливень. И от этого на душе ребенка становилось ещё хуже, чем было до этого. Болела голова, болело горло, беспощадной была слабость во всем теле, но лежать отчего-то было ещё невыносимее чем сидеть на кухне с чашкой чая в подрагивающих руках. Делать было нечего, да и не хотелось абсолютно ничего. От книг болели глаза и голова, играть во что-то не хотелось, — да и скучно в одиночку, — есть, несмотря на обеденное время, не хотелось тем более. Только и оставалось, что смотреть в окно на редких прохожих, скрывающихся от дождя под зонтами. Вероятно именно по причине острого ощущения одиночества, которое с каждым мгновением становилось все невыносимее, стук в дверь стал своего рода спасением, хотя и показался Арсу слишком громким и оттого неприятным. И пусть брат — это не мама и не папа, но это всё-таки хотя бы один родной человек, который пусть и не сможет сильно помочь в случае чего, он ведь и сам ненамного старше, но с ним хотя бы можно будет поговорить, пошутить, поиграть и, возможно, хотя бы немного поднять себе настроение. Именно поэтому к двери Арсений пошел шагом довольно бодрым, особенно для заболевшего, да и дверь открыл с нетерпением, и на вошедшего в прихожую брата посмотрел радостно. Денис выглядел смешно: с отчего-то довольной улыбкой, но при этом весь растрёпанный, мокрый и грязный как извалявшийся в ближайшей луже щенок. И какой смысл был брать с собой зонтик, если мальчишка, судя по всему, даже не соизволил его раскрыть? — Арсений! Ты представляешь, на карантин закрыли вот вообще всех. Полшколы заболело и учителя тоже. Это же теперь целых полторы недели без уроков и без дома-а-ашки, — мечтательно зажмурившись, протянул ребенок, а улыбка стала только шире. Дениска заражал позитивом, а его интонация, да и в целом размышления казались Арсу очень смешными. Не такой сильной была нагрузка во втором классе, да и домашки было не слишком много, чтобы брат так сильно теперь радовался их отсутствию. И тем не менее радость была, причем настолько заразительная, что Арсений и сам не заметил, как улыбнулся в ответ. Пусть робко, пусть достаточно устало, что вовсе не удивительно при его состояния здоровья, но все же достаточно искренне. И даже бывшие грустным глаза мальчишки будто бы посветлели, зажглись почти неуловимыми, но всё-таки весёлыми огоньками. Конечно, Арсу и так в ближайшее время школа бы не грозила, ангина в его случае — это надолго, недели на две минимум. Зато теперь дома он будет не один, и, зная Дениса, появится много поводов для веселья и даже получится на время отвлечься от мыслей о родителях. У брата всегда получалось их обоих отвлекать. — А, кстати! — снимая куртку, а обувь убирая на место, сказал Денис. — Ко мне Димка сегодня подходил, передал, чтобы ты выздоравливал. А ещё вот, книжку тебе сказал отдать, — вытаскивая из ранца небольшой томик и буквально впихивая его в руки младшего брата, добавил мальчик, — говорит новая, что-то про пиратов. Дашь мне потом тоже почитать? — Ага, — отозвался Арсений, с интересом разглядывая книгу со всех сторон. Читать мальчик любил и, пусть возможность именно покупать книжки выдавалась крайне редко, в библиотеке Арс был довольно частым гостем, ещё и Дениса с собой постоянно звал, зная что брат, пусть и не в такой степени и не в таких количествах, но тоже не против почитать что-нибудь интересное. А вот Диме книжки покупали — часто и помногу, большие и маленькие, с картинками и без них, абсолютно любые, которые хоть сколько-нибудь интересовали мальчика, — и он с радостью был готов одолжить любую из имеющихся историй друзьям, а потом они подолгу могли обсуждать кому и какой персонаж больше понравится или играть, представляя себя на месте книжных героев. Так что не было ничего удивительного в том, что друг решил хоть как-то порадовать заболевшего товарища и передал книжку через Дениса. И Арсений обязательно ее прочтет, только немного позже, когда голова пройдет и глаза не будут так сильно болеть при малейшей попытке сконцентрироваться на тексте. — Мама сегодня и днём, и в ночь тоже работает, да? — проходя мимо брата, спросил Денис. И, казалось бы, голос его звучал все также весело, с задором, но Арсений знал, что на самом деле где-то глубоко-глубоко в нем таится тщательно скрываемая грусть. В начале месяца начался отопительный сезон, а значит и платить придется больше. И мама не раз уже говорила, что зарплаты обычного продавца, пусть и в круглосуточном магазине, пусть и в ночные смены, не хватает на все и сразу. Да и у папы дела обстояли не лучше, почти все деньги, полученные за заказы, забирала у таксистов фирма, ещё и машину приходилось обслуживать за свой счет, хотя она тоже принадлежала фирме. И оттого дети уже совершенно не удивлялись, что их родители работают день и ночь… — Да, ты же знаешь… — Что скоро придут квитанции, да знаю, — тихо вздохнув, закончил вместо младшего старший, но тут же снова натянул улыбку. — Ну и ладно, зато мы можем шуметь и играть, и нас за это никто не наругает. О, а хочешь мы сахар расплавим? Будут конфеты. — Мы уже испортили так одну сковородку, мама ругаться будет, если опять. А ещё она говорила, чтобы мы нормально пообедали, а не ходили голодными или ели непонятно что, — поморщившись от неприятных ощущений в горле, проговорил Арсений и закашлялся, прикрыв рот ладошкой. — Дурац-кх-кая ангина, — хрипло и обиженно, так как умеют говорить только дети, добавил он. — Ну вот ты разве голодный? — спросил Денис и, заметив, как Арс отрицательно покачал головой, продолжил: — Ну вот видишь, я тоже не хочу есть. Я вообще в школе пообедал и не непонятно что, а первое, второе и даже компот. А конфеты хочу! И сковородку мы брать не будем, в ложке расплавим, — уже для себя все решив, сказал мальчик. — Только я сначала переоденусь. Кто был такой дурак, что придумал рубашки носить? Ты иди пока сахар достань. — Так он уже на столе, — сказал Арс, вспомнив, что сахарницу так и не убрал, оставив лежать рядом с опустевшей кружкой. Денис, впрочем, его уже не услышал, слишком шустро убежал в комнату. Арсений вернулся на кухню, устало опустился на стул, книжку отложил на стол и взглядом вновь скользнул к окну. Кажется, дождь всё-таки усилился… Улыбка вновь исчезла, зато вернулись тоска, грусть и ужасная усталость, сковавшая все тело. И на самом деле мальчику совсем не хотелось конфет. Да и не очень-то он любил сладкое. А может и любил когда-то, но за свои немногие прожитые года уже успел убедить себя в обратном. Так было проще: лучше верить в то, что сладкого не хочется вовсе, чем разочаровываться из раза в раз, когда родители говорят, что не смогут в ближайшее время купить ни конфет, ни печенья. Винить их за это, конечно, ни Арсений, ни Денис не стали бы, но все равно в мыслях невольно возникало убеждение в том, что у них все слишком не как у всех. К худшему слишком. Дима когда-то рассказывал, как его мама брала отгулы, если он болел, и сидела с ним целыми днями и ночами, проверяла температуру ласковым поцелуем, читала ему книги. А вечерами приходил отец, обязательно приносил что-нибудь вкусное или игрушку какую-нибудь чтобы подбодрить сына, а потом они играли в разные спокойные игры или смотрели все вместе мультики. Дима не хвастался, вовсе нет, просто в силу своего возраста искренне делился моментами светлой радости. И Арсений бы соврал самому себе, если бы сказал, что он другу вовсе и не завидовал. С ним лет с четырех во время простуд, гриппов, ангин и прочего на постоянной основе не оставался дома никто. Днём еще можно было застать маму, но она быстро давала ему лекарства и шла заниматься домашними делами или отсыпалась после смены. Время от времени спрашивала, конечно, как он себя чувствует, гладила по волосам и спине, но слишком быстро уходила. А вот папу он, казалось, не видел вовсе. Он не играл с ним ни в морской бой, ни в шашки, ничего не приносил и даже не спрашивал как дела. Папа вообще возвращался домой очень поздно, а уходил рано, иногда мог забежать пообедать, но не задерживался дольше чем на полчаса. И даже мультиков у мальчика не было — телевизор сломался ещё несколько месяцев назад и чинить его было некому. И, конечно, все это казалось неправильным, но и изменить Арсений ничего бы не смог. Оставалось только смириться, продолжать прятать затаенные, — очень простые, но в то же время несбыточные, — мечты в глубине собственной души и делать вид, что все в порядке, что ничего его не тревожит. В конце концов мама с папой так часто повторяли, что он уже взрослый самостоятельный мальчик и со всем справится. Для многих детей такие слова — мечта, ведь они так хотят поскорее вырасти. Арсений не хотел. Ему, наоборот, очень хотелось стать младше, сильно младше, чтобы взрослые боялись оставлять дома в одиночестве и чтобы носили на руках, бережно прижимая к себе. Но шестилетнего мальчика о желаниях не спрашивали и ему приходилось быть взрослым… — Я тут! — влетая в кухню на всех парах, объявил Денис. — Так, сахар есть — это хорошо. А ложки ты не доставал, да? Арсений в ответ лишь безразлично пожал плечами, все не отрывая глаз от окна. Ливень уже разошелся не на шутку: небо стало совсем темным и хмурым, стучали по стеклу крупные капли и ветер сильно качал деревья. — А нам чайные нужны или столовые? — самостоятельно выискивая ложки в выдвижном ящичке возле плиты, спросил Денис. — Арсений? — Я не знаю. Столовые, наверное? — неуверенно предположил мальчик. — Да, пусть будут столовые. А ещё мы спичку вставим, пока застывать будет. И оно тогда будет у нас как леденец на палочке! — уверено сказал старший. — Ты помогать будешь? Или я сам? — Давай ты сам, у меня голова болит, — все же посмотрев на брата, пробормотал Арсений, заметил кивок, а потом устало лег щекой на стол. За действиями Дениса Арс наблюдал устало, даже не столько смотрел, сколько просто прислушивался. Глаза закрывались сами по себе и пытаться держать их открытыми отчего-то совсем не хотелось. Скрипнула дверца потертого кухонного шкафчика — это Денис достал спички. А точно ли двое мальчишек, совсем ещё детей, умеющих ловким движением зажигать конфорку и знающих наверняка, когда нужно убрать руку, чтобы не обжечься — это нормально? Гремели тихонько ложки — Денис насыпал в них сахар. Интересно, а сколько их таких, которые не могут позволить себе включить без лишней необходимости свет и воду? И точно ли так должно быть? Начал плавиться сахар. А если посчитать, то сколько на их одежде найдется заплаток? А мелких, незаштопанных дыр? Тикали мерно часы. Неужели у них все настолько плохо, раз родители вынуждены в угоду работе оставлять дома детей, зная, что один из них болеет? И когда все это изменится? И изменится ли вообще? Кукушка пропела три… — Все, теперь нужно подождать пока застынет, — выключив плиту, оставив ложки на тарелке и в каждую из них положив по спичке, проговорил Денис. — Арс? Арсений, ты что? Ты почему плачешь? Тебе плохо? Брат как-то очень быстро оказался совсем рядом, а Арсений даже не заметил, как он подошёл. Впрочем, он и собственных слез не замечал, пока Денис ему о них не сказал. Арс даже не думал, что можно расплакаться даже не открывая глаз. Было ли ему плохо? Наверное. Не просто же так по всему телу носились мурашки, заставляя мальчика тихонько дрожать? Но что мурашки? Едва ли физический дискомфорт мог сравниться с той болью, которую он ощущал и одновременно не ощущал где-то глубоко внутри. Разве можно чувствовать как болит душа? Ее ведь не потрогаешь и не поранишь, как это происходит с коленками. И тем не менее было больно… — Я… я очень к маме с папой хочу, — совсем тихо проговорил ребенок и резко уткнулся лицом в сложенные на столе руки. Рука на плечо опустилась аккуратно, будто бы с опаской. Детская рука, лишь немного больше руки самого Арсения. Не то чтобы Денис в действительности понимал, что делает, не то чтобы умел успокаивать. Откуда бы этому взяться? Он ведь совсем ненамного старше. Но брат не имел за собой привычки дразниться за слезы — за мелкие косяки, за разбитые чашки и в общем за неуклюжесть бывало дразнился, а вот за плач ни разу вне зависимости от повода. Возможно это было потому что он и сам не раз тихонько плакал ночами в подушку, считая, что никто его не слышит. Да вот только Арсений слышал всегда. — Арс… Арс, а я тебе рассказывал, как я вчера дяде Грише дверь углем разрисовал? — нарочито бодрым тоном, сказал старший. — Наверное, не рассказывал. Арсений, а пойдем в комнату? Я там расскажу, ага? Как-то очень ловко мальчику удалось потянуть на себя младшего, вынуждая подняться со стула. И так же ловко он довел его до маленькой комнатушки, в которую кроме двух кроватей, крохотной тумбочки между ними и шкафа не поместилось больше ничего. Денис поддерживал за плечо, время от времени хлопая по нему же в отвлекающем жесте, и улыбался так фальшиво, но вместе с тем так уверено, что было очевидным — он бы тоже очень сильно хотел, чтобы родители были здесь, но на правах старшего брата пытался убедить их обоих, что и без взрослых им хорошо. — Ты слушай, слушай, — забираясь на кровать и за руку утягивая за собой и Арса, проговорил Денис. — Я же дядю Гришу вчера утром встретил, когда в подъезд вышел, я же в школу шел. А он на меня наорал. Несправедливо между прочим, и вовсе я не шумел и в дверь ему не колотил. Клевета! Ну я и решил ему отомстить. А уголь случайно нашел, там целая куча около одного из домов по дороге была. Наверное, она и сейчас есть? Мы сходим посмотрим, когда ты не будешь болеть, хорошо? Так, а что я говорил? А… Подумаешь нарисовал ему на двери разных узорчиков. И не было там ничего… как он это сказал? А, непристойного во! Врёт он все. — О-он поймал т-тебя что ли? — со всхлипами спросил Арсений и обхватил себя за плечи в попытке то ли успокоиться, то ли согреться. — Поймал. Правда я и не прятался. Пусть знает, что я мстительный и не надо мне всякое такое делать. Ну такое вроде криков, — протараторил мальчишка. Дениска резко вскочил с кровати, но только для того, чтобы схватить с соседней плед. Его он накинул на Арсения, но сделал это так, что младший оказался накрыт полностью, буквально с головой, отчего Денис тихонько хихикнул. — Так мне дядя Гриша уши надрал, дурак он такой, ещё и сказал, что расскажет все родителям, если я дверь не отмою. А я ее мыть не собираюсь, его же дверь, не моя. И пускай рассказывает кому хочет, говорю же он дурак. Ужасно колючий, но зато теплый плед, из которого Арсений все же выпутал голову, и пустая болтовня Дениса действительно немного отвлекали. Брат действовал по какому-то наитию и едва ли понимал, что именно делает, но получалось у него не так уж и плохо. Настолько, насколько вообще может получаться у одного ребенка успокаивать другого. — Слушай, а у тебя нет температуры? — спросил Денис, а когда Арсений пожал плечами, схватил оставленный на тумбочке градусник и встряхнул его резким движением руки. — На, померяй. Я сейчас. Он куда-то умчался, оставляя Арсения растерянно хлопать глазами и вытирать тыльной стороной ладони слезы. Взгляд невольно начал цепляться за выцветшие обои на стенах, за промятые подушки, за полосатый половик на полу. Сконцентрироваться и задержать на них взгляд надолго, правда, совсем не получалось — слезы заканчиваться не желали и оттого все плыло и выглядело как одни сплошные пятна. Денис вернулся быстро. С книжкой, той самой, которую сам же и принес от Димы, и с тёмно-серым шарфом в руках, который он тут же и вручил Арсению. — Замотай шею, это же вроде помогает, да? — неуверенно предположил мальчик, а заметив, что младший не спешит что-либо делать взялся за дело сам, неумелыми движениями повязывая брату шарф. — Ну эй, я тебе градусник дал, чтобы что? Чего ты на него смотришь, меряй давай. Арс просьбу всё-таки выполнил, сунул градусник подмышку и даже нашел в себе силы улыбнуться сквозь слезы. Забота Дениса была такой неуклюжей, детской, наивной, но в то же время настолько искренней, что где-то у самого сердечка Арсения потеплело. Так, если посудить, то никому кроме Дениски до него сейчас и не было дела — все слишком заняты. А Дениска хороший. Вредничает иногда, на глупости подбивает, драки начинает, но хороший. По крайней мере ему на Арсения не плевать и он остаётся рядом. И пусть брат такой же ребенок как и он сам — это совершенно неважно. — А давай я вслух буду тебе читать? Правда, я вслух быстро не умею, на меня даже учительница ругалась, что я по слогам читаю. А это я только когда говорить нужно, то по слогам, а когда про себя, то вообще-то очень быстро получается. Но это же ничего, да? Ты и по слогам послушаешь? Или если хочешь мы можем поиграть. А ещё там конфеты, наверное, уже готовы, хочешь я принесу? Или… Денис прервался резко, даже книгу подальше отложил, и тут же направил взгляд в сторону окна. Откуда-то с той стороны донёсся ужасно громкий треск, а сразу следом непонятный хлопок, вынудивший детей вздрогнуть и прильнуть друг к другу поближе. — Ч-что это было? — помимо прочего теперь ещё и испуганно спросил Арсений. — Не знаю, пошли посмотрим, — сказал Денис и первым встал, начиная осторожно идти к окну и следя за тем, чтобы поднявшийся следом младший брат оставался у него за спиной. Маленький восьмилетний мальчик что даже читал еще по слогам храбрился и вместе с тем старался изо всех сил защищать брата от неведомой угрозы. И пусть шансы, что в окно мог кто-то забраться были очень низкими — кто станет лезть на третий этаж? Пусть звук раздался снаружи, а они были внутри и вряд ли им что-то угрожало, пусть! У страха глаза велики, а у детского тем более. И конечно двоих маленьких мальчишек не могло не напугать что-то совершенно непонятное и неведомое. До окна добрались маленькими шажками и Денис с опаской посмотрел через стекло, чуть прищурившись, чтобы разглядеть хоть что-то через пелену дождя. Арс робко подошёл сбоку, все ещё держа подмышкой градусник, вцепился пальцами одной руки в подоконник и посмотрел вниз, повторяя за братом. Без пледа, оставшегося на кровати, снова стало холоднее и Арсений и даже не обратил внимание, как в попытках согреться ногами стал прижиматься к батарее. — Просто ветку обломило, — с облегчением выдыхая, сказал Денис. Ветка теперь лежала на земле прямо под их окном. Оторванная от ближайшего дерева, — кажется, это был каштан, — сломанная ветром что продолжал сильно качать деревья, никому уже не нужная и поливаемая дождем она теперь просто лежала на асфальте в окружении многочисленных луж. На ней даже листьев не было — давно уже успели опасть и наверняка были убраны дворниками. И ветку они тоже уберут и никто о ней уже и не вспомнит… Быть может и они сами, — двое маленьких мальчиков, — совсем как эта ветка? Такие же одинокие, потерянные и отчего-то не нужные никому. На первый взгляд сухие, но на самом деле промокшие насквозь под невидимым глазу дождем. Возможно и от них было бы проще просто избавиться, но по неведомой причине делать этого никто не спешит? И порой даже становилось интересно почему не спешат. Почему упрямо повторяют, что они нужны, хотя на самом деле не делают абсолютно ничего, чтобы это доказать. А что толку от слов? Дети к ним не прислушиваются, никогда не прислушивались. Для них важнее действия. Действия, которых нет и кажется будто и не было никогда. — Такой сильный дождь. У меня 38 и 2, — вытащив градусник, совсем тихо подметил Арсений и сам не заметил, как подобрался поближе к брату, прижимаясь к его плечу. Ведь успокаивать его, кроме Дениса, было некому. Прямо сейчас только они двое и есть друг друга. Мальчишки, совсем ещё дети, смотрящие на серое осеннее небо и не видящие ни единого лучика солнца. Только они двое, тихие бесконечные слезы вместе с отвратительной и так доставшей ангиной и поздняя осень за окном, по которому все стучат и стучат капли дождя. Холодная, беспросветная осень. Но ведь когда-нибудь будет лето? Такое, чтобы по-настоящему счастливое? Будущее тихо нашептывало, что будет. Когда-нибудь в их жизни все будет по-другому. Когда-нибудь будут счастливым и лето, и весна, и даже осень с зимой. Когда-нибудь все будет хорошо. Обязательно будет. Но детям было рано, слишком рано слышать этот шепот. И они даже его отголосков не слышали вовсе. Ведь для них за окном безостановочно льёт беспощадный ливень. И завывает на крыше ветер…