Хороший мальчик (18+)

— Ваш отец не одобрит это, вы же знаете, — хмуро напомнил Чан. Он смотрел на капризного мальчика исподлобья, и его сердце, как и всегда, трепетало от того, каким нежным и хрупким казался Джиги, даже когда вот так хмурился и упрямо дул губы.

***

Хозяином Чана, конечно, был не он, а его отец, банкир Ким Доун, но он отдал своему сыну Чана в подчинение полностью, было только одно требование: сохранить драгоценное тело сына-омеги до свадьбы с американским партнёром, мистером Рэем, в целости и сохранности. Чана просто вымораживало то, что банкир Ким именно так и сказал ему — сохранить тело. О душе и сердце сына он никогда не думал. А вот Чан, будучи с детства тем, кто заботился о трёх братьях, оставшихся сиротами после смерти заболевшего раком папы и гибели пьяницы-отца под колёсами случайного автомобиля, — Чан видел в нём несчастного потерянного ребёнка, которому — хотя у него и папа, и отец были живы, — было недодано любви и заботы. А теперь его ещё и продают весьма возрастному альфе «в придачу» к весьма выгодному контракту. Чан жалел юношу, но не только это заставляло так биться его сердце при взгляде на его светлые кудри и дерзкие тёмные глаза… Джиги пытался бастовать против воли деспота-отца, однако заблокированные карточки быстро решили вопрос в сторону смирения и полного согласия на брак с сорокалетним богачом. Чан видел, что Джиги страдает, что его капризы, в последнее время просто выходящие за рамки, — это отчаянный протест. Чан видел в этом крик о помощи, так что он поддавался Джиги, спускал ему с рук хамство и даже отчаянную глупость. Вопреки своей чуйке, которая вопила, что мальчишка нарывается на откровенные неприятности, он упорно шёл за ним, игнорируя его злобные выпады, подставлял свои руки, чтобы поймать омегу, когда тот, как бешеный, рвался и падал. Чан просто был с ним рядом — разумный, твёрдый в том, что никак нельзя было отдать на откуп юношескому отчаянию — и бесконечно добрый и понимающий, когда речь шла о чём-то, что было важно для души Джиги. Чан не давал ему напиваться вусмерть, не давал садиться за руль пьяным, отгонял от него продажных и откровенно заразных — физически или морально — омег, которых мальчишка, как собака блох, постоянно цеплял в клубах. Да, сам омега, он предпочитал омег. Чан и с этим смирился, так как и сам был не без греха, но сейчас не об этом. И хотя общество очень недоброжелательно относилось к однополым связям, Чан с огромной болью в сердце прощал Джиги эти его увлечения: парень наиграется и покорно ляжет под альфу, никуда не денется. Американец, который слыл человеком жёстким и суровым, не потерпит у себя в доме разврата такого вида. Мысль об этом мучила Чана ужасно, он тянулся к этому парню всем сердцем, потому что он в его глазах был неогранённым алмазом, который собирались дробить и стирать в пыль ради прихотей альф. А Чан… Он бы лелеял этого капризного, но такого милого и внутри — очень глубоко в душе — славного мальчика, который любил котов и ездил в приют ухаживать за ними, который читал много и жадно, слушал отличный рок и… и вообще был совсем-совсем не таким, каким и сам привык себя видеть. Чан просто хотел его уберечь. Понимал, что от всего мира не удастся, но пока он на контракте с его отцом — он приложит все усилия, чтобы с Джиги ничего не случилось. И несколько раз он уже уберегал его, решая миром то, что должно было один раз стоить омеге порванной задницы, другой — крупного скандала в СМИ, а третий, возможно, самой жизни. Так что, отбрасывая всю несбыточную лирику, Бан Чан, личный охранник и водитель сына огромной корпорации «Стом-дэнк. Инк» Ким Джиги, отрабатывал свой контракт на тысячу процентов — несмотря на истерзанное безответной любовью к этому мальчишке сердце и истрёпанную его жестокими прихотями душу, несмотря на то что мальчишка этот, догадываясь, видимо, о его чувствах, откровенно дразнил Чана и испытывал его терпение. Чего стоила хотя бы последняя выходка Джиги, когда он явился в комнату к Чану в лёгком коротком халате на голое тело, загнал его в угол и кинулся на него с поцелуями. Чан, у которого был предгон, завалил щенка на постель, зацеловал и вылизал, а потом, неимоверным усилием взяв себя в руки, выставил за шкирку за дверь, пригрозив уволиться, если ещё раз Джиги вытворит что-то подобное. — Я всё равно теперь пахну твоим лесом! — со слезами крикнул ему мальчишка. — Так какая разница?! Трус! Зачем остановился? Трахнул бы — и самому хорошо, и мне легче! Всё равно с твоим Золотым контрактом никуда ты не денешься от меня! Захочу — всё равно приползёшь! — Я тебе не машина для секса, — сквозь зубы выговорил Чан из-за двери, едва сдерживаясь от яростного желания выскочить из-за неё, схватить поганца и показать, где раки зимуют, чтобы было неповадно дразнить такого альфу, как он. Голова шла кругом от осознания того, как всё только что могло бы обернуться: по всей квартире Джиги, в том числе и в комнате его личного охранника, Ким Доун недавно поставил камеры. Видимо, омега об этом узнал и решил использовать Чана, чтобы… — Мстить своему папаше будешь без меня, сучёнок!.. — А ты? — заорал Джиги, яростно всхлипывая. — Ты, слабак, не хочешь отомстить?! Что ты за альфа?! За тобой наблюдают здесь, как за зверем в клетке, и ведь ты знал, знал! И молчал! Как ты мог! Чан скрипнул зубами и опустил голову, стискивая кулаки. Как он мог? С него взяли подписку о неразглашении сведений обо всём, что будет сделано, в том числе и с его ведома, в отношении Ким Джиги. У Чана двое братьев учились в старшей школе, а омега Бан Суджин поступил в этом году в Сонгюнгван. Ему было, что терять, было! Но разве избалованный и оскорблённый в очередной раз своим отцом омежка-богач его поймёт? И Чан промолчал. Неожиданно Джиги рванул дверь, и он не удержал её, она открылась, а он снова оказался лицом к лицу с распалённым своими обидами, гневом и неудовлетворённым желанием мальчишкой, который заорал: — Не хочешь быть машиной? Не хочешь, чтобы я мстил тобой? Но как я могу иначе? Ты же, сучий альфа, не даёшь шагу ступить свободно! Ты и сам не жрёшь — и другим не даёшь, гонишь всех, кто мог бы меня трахнуть, чтобы я не достался твари, которую ненавижу! Чан сжал губы и, силой дёрнув, молча закрыл дверь перед его носом. Он был влюблён в Джиги, но также у него были обязательства, которые он не мог нарушить из-за его прихотей. Парень дурил, он точно не испытывал к Чану ничего, кроме раздражения. Теперь вот будет ещё и злоба из-за уязвлённого самолюбия: ещё бы, такому красавчику отказал какой-то там тупой охранник. Джиги ведь так о нём и думал, и даже не очень это скрывал, Чан слышал, как именно мальчишка отзывался обо всей охране — и о нём тоже. Так что — нет. Сердце он перетянет изолентой, душу загонит поглубже — и только работа. Чтобы заработать братишкам на хорошее будущее с профессией и достатком, а потом накопит и на небольшой домик на Чеджу, рядом с которым откроет автомастерскую или оружейный магазин — не решил ещё. И никаких капризных омег с одуряюще прекрасным ароматом спутанного со сливками «Амаретто», огромными тёмными глазами и пухлыми губами в его жизни не будет. Душа его Джиги не нужна, а всё остальное предоставлять в пользование ему Чан намерен не был из принципиальных соображений. Желания же собственного тела он вполне спокойно удовлетворял в проверенных борделях с умелыми шлюшками. Почему нет? Чан одинок и ничего не планирует в отношении семьи. А с чувствами к Джиги он справится. И не с таким справлялся. Доработает до свадьбы омеги с американцем и попросит расчёт. Деньги на компенсацию у него уже были прикоплены, да и Ким Доун, хотя и закидывал удочки насчёт переезда вслед за его сыном в Америку, должен был понять, что для Чана с его братишками это невозможно. Так что он отпустит Чана, а за все его страдания, которые не мог же не оценить, может, и денег обратно не попросит. Сердце Чана дрожало и дёргало тоской, когда он думал о расставании с Джиги, но он понимал, что выбора у него не было. Справится. Он обязательно со всем справится. Однако если с влюблённостью справляться удавалось, то жалость и сочувствие к Джиги в последнее время всё чаще распирали Чану грудь.

***

Вот и сейчас. Безуспешно попытавшись построжничать, он уступил и сам привёз радостно улыбающегося подопечного в самое большое казино Соннама, города, в котором была игровая зона с несколькими изгнанными из столицы Казино. Господин Ким настрого приказал сына в казино не пускать, так как играть Джиги не умел, но был азартным. Однако Чан снова купился на обиженное лицо и горькую линию губ омеги и, напомнив ему о запрете отца, вздохнул и пообещал себе следить за щенком. Он отнял у него на входе безлимитную карту, чтобы тот не проиграл все деньги отца разом. Джиги было снова раскричался, но Чан с таким решительным видом завёл мотор, что, злобно крякнув, омега кинул телохранителю карточку, вышел из машины и демонстративно громко хлопнул дверью. — И вторую, — спокойно потребовал Чан, выйдя вслед за ним. Джиги зашипел и достал из внутреннего кармана пиджака вторую карточку золотого цвета, повертел в руках и сердито спросил: — Так я что же, вообще играть не буду? — Я куплю вам фишек на сумму, которую вы обычно тратите за день, — благожелательно сказал Чан, спокойно встречая полный бешенства взгляд Джиги. — И как только вы её проиграете, мы едем домой. — А если я выиграю? — с вызовом спросил тот. Чан вздохнул. — Тогда сможете проиграть и всё, что выиграете. Дойдёте до нуля — и мы поедем домой. Джиги злобно фыркнул и, не глядя на него, гордо вскинул прекрасную голову и пошёл к огромным зеркальным дверям казино «Scarlet Paradise».

***

Что отвлекло Чана? Этот омега… Это снова был он. Он вошёл в казино несколько позже их с Джиги, как обычно, в окружении трёх мощных парней — очевидно, охраны. По тому, как умильно стали улыбаться и низко кланяться ему официанты, крупье и местная охрана, было понятно, что он здесь истинная вип-персона. Но даже не это… Каждый раз, когда в этом казино Чан видел этого омегу, что-то в груди у него тяжко и сладко ёкало, и он никак не мог заставить себя перестать отзываться на его приход этим томным и томительно-приятным ощущением в сердце. Чан представления не имел, кто он, но понятно было, что этот человек был очень богат и, видимо, влиятелен. Одевался он всегда изысканно и порой вычурно, и поразительно: что бы он ни надел — всё ему шло так, будто было пошито и сделано именно для него и на него. Чан отворачивался, старательно отводил глаза, хмурился, возвращая всё своё внимание своему господину, начинал ворчать на Джиги и ловить его недовольные шиканья и подозрительные взгляды — он делал всё, чтобы этот омега ни за что не увидел, как готов следить за ним очарованным взглядом Чан. Именно очарованным, потому что объяснить себе эту почти болезненную неспособность быть равнодушным к нему Чан не мог. Сегодня у этого омеги была странная, очень короткая причёска, практически ёжик из светлых волос с внезапно чёрным узором с боков до висков и сзади почти до затылка. Чан невольно засмотрелся на неё. Это было ужасно непривычно: омеги носили модные сейчас локоны до плеч, или кудри, прикрывавшие длинные лебединые шеи, или прямые, блестящие, словно отглаженные утюгом, волосы едва не до лопаток. А этот снова выделялся из толпы своим светлым ёжиком и явно чувствовал себя просто великолепно. У него были чувственные пухлые губы, сложенные сейчас в надменную полуулыбку, высокие аристократические скулы и длинная шея, видная из-под небрежно накинутого на плечи чёрного кардигана. Но главное, у него были огромные тёмно-синие глаза… Наверно, цветные линзы, но это было необычно и безумно красиво. А под левым глазом Чан снова с обычным трепетом в груди нашёл маленькую тёмную родинку. Словно идеальное несовершенство на этом модельно идеальном лице. И, как и всегда, от взгляда на эту родинку в душу ему пахнуло непонятной и такой нелепой какой-то… нежностью… Он сбился со своих мыслей, нахмурился и снова впился взглядом в лицо омеги. Взгляд у того был особенным. Он окинул им присутствующих, скользнул по автоматам, где азартно гудели мелкие сошки, а потом так же мимолётно стал скользить глазами вдоль столов, за которыми толпилось изрядно народу. Лицо его сохраняло холодно-равнодушное выражение, а потом эти чудные глаза остановились на Чане. И тот внезапно остро ощутил — именно ощутил, а не увидел — в этом его взгляде глубину невероятную. А ещё — власть. Явно привычную для этих глаз и опасную, слишком уверенную в себе для омеги. Чан и сам не понял, как забылся: напряжённо рассматривая омегу, он потерял бдительность, смотрел упорно, долго, а когда понял, что они смотрят друг на друга уже какое-то время, смутился, сердито сжал губы. И тут же растерянно захлопал ресницами: губы омеги неожиданно раздвинула хищная улыбка, глаза его сузились, и он неторопливо прошёлся по своим губам языком. Чан вспыхнул, поняв, что его поймали, и быстро отступил, пряча взгляд. Неудобно было ужасно, он досадливо поморщился на себя и дал себе обещание на этих выходных сходить в своё любимое местечко потрахаться от души. Чтобы не зависать на чужих красивых омегах. «Интересно, как он пахнет, — тем не менее высветилась у него в голове мысль, которая возникала каждый раз, когда он видел этого омегу. — Что-то горячее, южное? Или, наоборот, что-то… тьфу, сука, да что такое! Недотрах. Однозначно недотрах. Сури? Джеюн? Лапочка Мадо? Не-ет… пусть это будет Тэян. Его страсть мне сейчас очень будет к месту. Лишь бы не был на отдыхе или на лечении… А можно и двоих взять…» В общем, мысли в его голове всё никак не вставали в стройную систему логичных рассуждений охранника, который обязан следить за своим молодым и горячим хозяином, омегой, который отчаянно желал насолить всем вокруг — в том числе, наверно, и ему, Чану, самому. И, конечно, он за это поплатился.

***

— Меня позвали на большую игру! — возбуждённо сверкая глазами, проговорил Джиги. — Меня позвали как гостя! Покер! Всегда мечтал оказаться в этом кругу, здесь так много тех, на кого я хочу равняться! — Кто например? — почти машинально спросил Чан, напряжённо обдумывавший, насколько то, о чём говорил Джиги, на самом деле опасно. Он ведь отвлёкся совсем на секунды — когда, ну когда мальчишку успели куда-то там пригласить? — Мин Гихёк, Сан, Ли Уджин! Я видел даже, что сегодня пришли знаменитые соперники, которые здесь устраивают свои шикарные поединки: Ли Усок и Хван Хёнджин! Правда, кажется, Ли Усок — это сын корпорации «Ли энд компани», понял? — он вроде вышел, что-то там случилось, меня на его место и зовут! Джиги был возбуждён до крайности, он постоянно облизывал губы, глаза его мерцали от восторга, и Чан тревожно принюхался: было ощущение, что Джиги что-то принял. Но ничего подозрительного унюхать ему не удалось, так что он коротко выдохнул и сосредоточенно уставился ему в лицо. — Сколько? — чётко спросил он. — Не меньше двух миллионов! — Джиги заранее насупился, и брови его зло свелись над переносицей. — Даже не думай перечить! Там такие люди играют! Я знаю, что папашка мой приказал тебе придерживать деньги, но я всю неделю был паинькой, здесь мы вообще впервые за этот месяц, ты не можешь не понимать, насколько это важно сейчас для меня. — Господин… — Чан тревожно нахмурился. — Послушайте, вы собираетесь играть с теми, кто, как вы сами говорите, является асом в покере. Ведь очевидно, что вы проиграете, разве нет? — Да проиграю, понятное дело! — Джиги схватил его за руку, силой притянул к себе и задышал ему почти в губы: — Неважно это, неважно! Я хочу попробовать! Я мечтал о таком шансе столько времени! Послушай, Чан… Чани… Рука его скользнула к шее Чана, но тот успел перехватить её. Однако Джиги тут же накрыл её второй своей ладонью и сжал, умоляюще глядя ему в глаза: — Чани, прошу! Меня отдадут вонючему сухарю за пятьдесят, запрут как диковинку в его доме — и не дадут больше ни развлечься, ни показать себя! Эти люди — мои кумиры! Мин Гихёк — омега из высшего общества, законодатель моды, всё, что он делает, что носит, что ест и пьёт, становится трендом, приносит миллионы! Сан — мой любимый актёр, ты же знаешь! И я могу сегодня с ним познакомиться! А Хван Хёнджин… — Неожиданно Джиги осёкся и как-то суетливо отвёл глаза. — Эти люди никогда не принимают в свою компанию недостойных, понимаешь? Это признание! Это — билет в компанию лучших омег Сеула! Лучших омег Кореи! Прошу… Умоляю, Чани! Он дышал заполошно, он чуть не плакал. И сердце Чана не выдержало. Он вздохнул и кивнул. — Но я должен пойти с вами… — начал было он. Но Джиги тут же перебил его испуганно: — Нет, нет! Никаких «с вами»! Это всё очень приватно, туда никого не пускают! Думаешь, они станут уважать меня, если я припрусь туда со своим нянькой? Омега едва не плакал, губы его дрожали… как и сердце у Чана. — Ладно, — тихо сказал он. — Вот карточка. Возьмите, сколько нужно. Но я прошу: остановитесь на трёх миллионах. Иначе не сносить головы и вам, и мне. Вам отец заблокирует карту, а я останусь… — Да понял я! — Джиги радостно сверкнул белозубой улыбкой, вырвал из пальцев Чана карточку и почти бегом направился к кассе. Что-то тревожное кольнуло Чана в затылок, он невольно потёр там рукой, а потом, развернувшись вполоборота, быстро огляделся и замер на несколько непростительно долгих мгновений, отвечая на… взгляд. Омега с родинкой под глазом смотрел на него пристально, и на губах его была какая-то неопределённая ухмылка. Неожиданно у ближайшего игрового автомата поднялась какая-то возня и резко зазвучала музыка, поэтому Чан очнулся и тут же нахмурился, посмотрел на него прямо и строго и демонстративно отвернулся. Пялиться вот так откровенно было неприличным. Сам он, конечно, тоже пялится на него и признаёт это, но всё же это другое. Определённо другое.

***

Сам Чан не любил казино. Этот шум, азартные вскрики игроков, блеск и мишура богатства, которое здесь, словно боясь самого себя, так и стремилось превратиться в бедность, — всё это раздражало его. Возможно, потому, что сам он никогда не обладал достаточными средствами, чтобы здесь поиграть. Да и не чувствовал особого желания. Ожидая Джиги, который ушёл вслед за работником казино, уважительно поманившим его и открывшим перед ним двери какой-то комнаты, скрытые за тёмной портьерой, Чан позволил себе лишь понаблюдать за парой очень увлекательных игр в рулетку и подумал, что, если вдруг однажды что-то в его жизни изменится и он захочет поиграть, то это будет только рулетка. Потом он подошёл ближе к сцене, на которой расположились приглашённые на этот вечер артисты небольшого джазового оркестра, и с удовольствием стал слушать музыку. Она волшебным образом помогла улетучиться из его головы всем страхам, подняла настроение и заставила даже несколько раз непонятно чему улыбнуться. Однако потом он спохватился: кажется, Джиги нет слишком долго. Он знал, что покер может длиться часами, особенно если игроки умелые, но юный омега таким не был. Почему его всё ещё не отпускали? Если всё так, как он описал, ставки там должны были быть серьёзные, так что три миллиона — которые для Чана, например, были бы очень большими деньгами — должны были улететь быстро. Вообще-то Джиги не был особо азартным на самом деле и приходил в казино скорее за атмосферой свободы, да и не слишком-то часто, предпочитая им клубы с гремящей и долбящей по ушам музыкой, развязными омегами и выпивкой или развесёлые вечеринки для таких же, как он, омег из богатых семей, глупых, кукольно красивых и пустых. Чан печально усмехался таким своим мыслям. Он хорошо видел, понимал, кого представляет из себя Ким Джиги, однако ведь был влюблён в него, верно? И что же это говорило о нём самом? Может, что ему отчаянно тоскливо было быть одному? Да, братишки у него были и дом никогда не встречал его затхлой пустотой, но… Но в душе ему безумно хотелось тянуться к кому-то светлому и милому, чтобы был добрым и, может, покладистым, а может, и норовистым, но всё же — родным. И ласковым. Чану хотелось ласки. Чтобы гладили, целовали, мяли, чтобы забирались в объятия — или сжимали в них крепко-крепко… Чтобы больше не было в груди вот этой вот самой пустоты, которая… — Господин? Он удивлённо обернулся. Перед ним стоял работник казино в униформе и с дежурно-вежливой улыбкой на лице. Чан чуть склонил голову, показывая, что слушает. — Это вы господин Бан, сопровождающий омеги Ким Джиги? В сердце что-то прыгнуло и остро кольнуло в грудь льдинкой. — Да, это я. — Прошу вас пройти за мной. У нас с господином Кимом возникли некоторые проблемы. Чан стиснул зубы. Так он и знал. Так и знал! Он быстрым шагом пошёл за работником, но тот, вопреки его ожиданиям, повёл его не в комнату за портьерой, а куда-то вправо, вдоль полутёмного коридора, богато отделанного деревом и с явно дорогим ковром под ногами, а потом вежливо показал на дверь в самом конце этого коридора без табличек и с золотой ручкой. Чан кивком поблагодарил его и толкнул дверь. Комната, в которой он оказался, была небольшой, что-то вроде кабинета со стеллажами современном стиле, полупустыми, с отдельно стоящими вазонами, фоторамками и какими-то странными то ли кубками, то ли статуэтками. Около большого окна стоял стол, за которым сидел модно одетый относительно молодой человек в шикарном светло-голубом костюме. Сбоку от стола, ближе к дивану, который стоял почти вдоль всей боковой стены, в богатом кресле с резными подлокотниками, сидел тот самый омега, этот… с родинкой под глазом. И даже когда Чан вошёл, этот омега не посмотрел на него: всё его внимание было направлено на Ким Джиги. Когда Чан вошёл, Джиги сидел в кресле напротив владельца кабинета. Поймав затравленным и мокрым от слёз взглядом настороженный прищур своего охранника, он выпрямился и уставился на Чана умоляющим взглядом. — Господин Бан? — вежливо улыбнулся, поднимаясь, администратор (Чан не знал, как называются должности в таких заведениях, так что сразу решил, что перед ним какой-то местный начальник). — Меня зовут Чон Хонук, я ответственный представитель владельца казино «Парадиз». — Он подал Чану руку, и тот пожал её, склонив голову. — предлагаю вам сесть… — Он указал на второе кресло, стоявшее неподалёку от кресла Джиги. — …чтобы разрешить неприятную ситуацию, которая случилась с вашим… ммм… с этим юным омегой. — И он ласково улыбнулся Джиги. — Дело в том, что господин Ким согласился на предложенную ему Большую игру и проиграл солидную сумму денег. Чан на несколько мгновений прикрыл глаза, пользуясь паузой, которая повисла после этих слов. Сердце его сделало перебивку и заколотилось отчаянно. Так он и знал! Так и знал! Знал! — Господин Ким уверяет, что вы, господин Бан, поможете нам уладить это дело в самые короткие сроки, — негромко, в тоне тёплого увещевания, продолжил администратор. — Пока нам это не удаётся: господин Ким не может… — Сколько? — напряжённо глядя на него, перебил его Чан. Он должен был скорее услышать главное, чтобы решить, всё ли потеряно. Цепкий взгляд его отмечал то, как вежливо дрожит улыбка на губах администратора. Видимо, он был бетой, и сейчас ни капли насмешки, но и ни грана сочувствия не было в его глазах. И ещё — он всё время поглядывал на омегу, сидящего в кресле, а тот, закинув ногу на ногу, уже с вниманием разглядывал Чана, поэтому Чан на него старался не смотреть. Как и на Джиги, хотя взгляд его так и тянулся к несчастному омеге, у которого дрожали руки и плясали губы, а глаза мокро и лихорадочно блестели, и он не сводил их с Чана. — Пятьдесят миллионов, — неожиданно мелодичным и мягким голосом ответил за администратора омега в кресле. — Ваш хозяин проиграл мне пятьдесят миллионов, господин Бан. И отказывается решать этот вопрос, говоря, что только вы отвечаете за его финансы. Чан медленно выдохнул и стиснул кулаки. Пятьдесят миллионов. Цена хорошей квартиры в спальном районе какого-нибудь средней руки городка. Джиги проиграл это даже не за целый вечер — за три часа, которые он провёл с теми, кем так восхищался. — Господин Ким дал нам свою карточку, — снова заговорил администратор с вежливой улыбкой, — однако мы смогли снять с неё лишь двадцать пять миллионов, после её заблокировали. Он попробовал позвонить своему отцу, но тот не отвечает. Возможно, вы сможете нам помочь? — Могу я попросить отсрочку платежа? — тихо спросил Чан, медленно поворачиваясь и кланяясь омеге в кресле. Тот хмыкнул. — Нет, господин Бан, — ответил он, — боюсь, у меня никакого доверия к господину Киму нет, так что я хочу получить расчёт или гарантии полного расчёта со мной в ближайшее время. То есть сейчас. — Хорошо. — Чан склонил голову. — Тогда мне нужно позвонить. Он вышел и набрал номер Ким Доуна. Тот поднял трубку почти сразу и скрипучим голосом сказал: — А я очень ждал, когда же ты мне позвонишь и соизволишь объяснить, что происходит с карточкой моего сына, Бан. — Добрый вечер, господин Ким. — Чан потёр переносицу, понимая, что выжить после такого разговора будет очень сложно. — Я прошу вас о прощении: я не уследил за молодым господином Кимом, пошёл на поводу у его желаний и отдал ему карточку. Мы в казино «Парадиз», господин… — В казино? — взвизгнул яростно Ким. — Я ведь запретил возить его в казино! Этот паршивый щенок не способен держать себя в руках, у нас сложное положение, у нас трудности, а он бесится с жиру и тратит дикие суммы именно сейчас! Двадцать пять миллионов! Двадцать пять миллионов, Бан! О чём ты думал?! Этот мерзавец снял сумму, почти равную той, которую я выделил ему на два месяца, за один раз! — Я понимаю ваш гнев, господин Ким, — тихо, едва удерживая внутреннюю дрожь и чувствуя, что просто шагает в бездну, сказал Чан, — я приму ответственность на себя, но сейчас я умоляю вас помочь своему сыну ещё раз! — Чем? — снова крикнул в ярости Ким. — Посадить его на железную цепь и приставить волкодавов, раз щенки вроде тебя не способны его ни от чего уберечь? — Господин Ким, ваш сын проиграл в казино пятьдесят миллионов вон, проиграл человеку, который не принимает… — Наплевать! — в бешенстве заорал Ким, и Чан услышал, как что-то грохнуло и разбилось в трубке. — Пятьдесят миллионов? Сука, Бан, сука! Какого хера ты дал ему сесть за такой стол, где играют на такие суммы?! Слушай меня внимательно, сучий потрох! Я позволю снять с карты оставшиеся на эти два месяца ему пять миллионов. Но это и всё. Остальное ты, тварь, будешь компенсировать сам — и мне насрать, где ты возьмёшь это. Или где он возьмёт. В этот раз расхлёбывать будете сами! Не уладишь дело, я спущу с тебя шкуру и устрою так, что ни одна собака ни в этом городе, ни в этой стране не возьмёт тебя на работу! А если что-то случится с задницей этого поганца, тебе не жить! Ясно тебе?! — И трубка разразилась короткими гудками. Чан стоял, уставившись в стену, чуть покачивался в прострации. Всё в голове у него было спутано и гулко и больно стучало сердце. Он виноват. Его нанимали не нянькой, но ведь и впрямь ему вменили в обязанности следить за своим подопечным. Он виноват — да, но он представления не имел, что делать и где он возьмёт оставшиеся двадцать миллионов долга Ким Джиги. Однако делать было нечего — надо было идти. Что же, единственный путь — уговорить кредитора подождать. От мысли о том, что ему надо будет сейчас унижаться перед надменным красавцем-омегой, у Чана засосало под ложечкой и кисло-кисло сделалось в горле. Но он упрямо нахмурился и вошёл обратно в кабинет администратора. Диспозиция несколько изменилась: сейчас Джиги сидел за столом, перед ним лежали какие-то бумаги, омега, которому он проиграл, стоял у окна и задумчиво глядел в него, и не обернулся на вошедшего Чана. Администратор же, услужливо склонившись, стоял перед ним. — И как переговоры? — негромко спросил омега, переводя на Чана немного туманный взгляд. — Старина Ким, как я думаю, не в восторге. Чан склонил голову и тихо сказал: — Мне очень жаль, но единственное, на что согласился господин Ким, — возместить пять миллионов. — Вот сука! Сука! — отчаянно выкрикнул Джиги, закрыл лицо руками и зарыдал. Чан сухо кашлянул и посмотрел на омегу. Тот тоже смотрел на него — пристально, сузив глаза. А потом приподнял бровь и спросил: — Так что мы будем делать, господин Бан. Кто мне отдаст оставшиеся… — Он сделал неожиданную паузу и поиграл бровями. — …семь миллионов. — Чан нахмурился и шевельнул губами, но омега не дал ему задать вопрос. — На тринадцать миллионов, как меня заверил господин Джиги, у него есть драгоценности. Он пишет мне опись того, что передаст в счёт этой суммы. Но у нас всё ещё висят в воздухе семь миллионов. — Я готов умолять вас на коленях об отсрочке… — собравшись с духом, начал было Чан. Но внезапно Джиги подскочил на своём месте и выпалил, глядя на омегу у окна: — Купите у меня его! — И он ткнул пальцем в Чана. — У него Золотой контракт, он отличный охранник, предан делу как пёс! Отец его очень ценит, он его у Кан Джиюна перекупил! Чан такой, что вам больше никто и не понадобится, сможете уволить свою охрану! Тем более Золотой контракт! Вы распоряжаетесь его временем так, как вам угодно! Купите! Это всё… — Голос его стал слезливым и жалким. — …что у меня есть… Чан смотрел на него недоверчиво и растерянно, он не понимал… то есть… он не… ну… осознавал, что только что говорил Джиги. В смысле — купить его? Как это… Он не чувствовал своего сердца: оно словно остановилось, и в груди было пусто и гулко, как в дыре. В смысле — купить его?.. Он слушал хриплый, полный отчаяния голос омеги, который был так небезразличен, и пытался остановиться на каком-то из бурей поднявшихся у него в душе чувств. А потом он перевёл смятённый взгляд на того, кому ему так бесстыже и тупо предлагали, словно кусок отличной корейской говядины, примерно так же расхваливая и оценивая, и вдруг снова почувствовал своё сердце: оно бухнуло где-то в животе, а потом затрепетало в горле. Омега смотрел на него пристально, с напряжённым вниманием, ни капли насмешки и даже удивления не было на его лице в этот миг: он словно бы ждал этого предложения и теперь ему было интересно, что скажет на него Чан. Но вдруг рот его искривила ухмылка, и он спросил у Джиги, всё так же не сводя взгляда с Чана: — И во сколько же вы, господин Ким, оцениваете вашего верного… — Он помедлил, но Чан отчётливо в голове услышал это слово, которое он не произнёс — «пса». — …охранника? Чан туго сглотнул и быстро опустил глаза. Контракт… Да, Золотой контракт, который он подписал, когда его младшему, малышу Юно, нужна была операция на глаза, так что он был в отчаянии… Операция прошла успешно, зрение братику сохранили, но Чан переехал в дом Кимов и взялся за неподъёмное: присмотр за его капризным сыном. У него были, конечно, строго оговоренные выходные, но посреди них — как и посреди ночи — его могли выдернуть и послать по поручениям для Джиги. Только ведь он заключал договор именно с Ким Доуном, так что… — Отец подарил мне этот контракт, господин Хван, — затараторил, явно обрадовавшись заинтересованностью жестокого кредитора, Джиги, — не подумайте, я его владелец, хотя он этого не знает… — Он кинул на Чана испуганный и отчаянно-виноватый взгляд, но тот стоял, низко опустив голову и не увидел этого. — Контракт на оставшиеся полгода стоит четыре миллиона, я знаю, что это не вся сумма, но последние три я погашу в течение ближайших трёх месяцев, клянусь всем, чем… — Нет, — негромко отозвался омега. — Меня это не устраивает. «Хван Хёнджин, — вспомнил Чан, и какой-то тупой болью отозвалось это имя в его груди. — Да… да. Очень нравится Джиги, кажется, связан с игорным бизнесом. Вчера в «Кристалле» Минхо показывал какие-то фото… что-то такое говорил о его опасном деле… Сегодня, когда Джиги назвал его, как же я не вспомнил… как…» — Никаких отсрочек я никогда не даю, если нет доверия. — Омега… то есть Хван Хёнджин… вдруг обратился к администратору: — Прошу вас, господин Чон, выйти и забрать с собой этого… мм… Ким Джиги. Мне нужно поговорить с господином Баном наедине. Администратор тут же суетливо подхватил растерянно сопротивляющегося и всё время оборачивающегося на Чана с какими-то невнятными мольбами на устах Джиги, и дверь за ними закрылась. Только тогда Чан поднял на Хван Хёнджина глаза. Всё тот же пристальный, небесно-глубокий взгляд. Всё та же лёгкая ухмылка на пухлых губах. Они помолчали какое-то время, изучая друг друга — один настороженно и болезненно-внимательно, другой — откровенно, заинтересованно. Чан понимал, что ему не стоит начинать говорить и молчал. И тогда заговорил Хван. — Как вы намерены возвращать мне долг вашего хозяина, господин Бан? Какие-то мысли есть? — Я так же, как и он, могу лишь просить вас об отсрочке, — тихо ответил Чан. Почему-то он не мог оторваться от лица этого человека: тот словно держал его, не позволяя опустить голову, как подобало бы сейчас. — Теперь вы знаете, что это невозможно. — Голос Хвана звучал мягко, бархатно, он словно обволакивал Чана, однако тот, стискивая кулаки, старательно держался, внимательно слушая омегу. — Я не позволяю распоряжаться уже теперь моими деньгами соплякам, неспособным остановиться вовремя. — Чан сжал губы и нахмурился, однако Хван продолжил всё так же уверенно: — Я никогда не доверяю тем, кто не способен оценить истинную драгоценность перед собственным носом и бежит за какими-то своими невнятными целями в позорной жажде обладать тем, что не предназначено ему. — Ким Джиги молод, — выдавил Чан, понимая, что молчать больше не в силах, — это ведь вы… это ведь ваша компания заманила… то есть позвала его, разве нет? Он с таким восхищением относился к вам и таким, как вы, этим вы и воспользовались! Он играл и проигрывал, а вы и не подумали остановить его, даже понимая, что проигрывает он то, чего у него нет. Разве это было… — А почему я должен беспокоиться о нём? — неожиданно холодно и надменно отозвался Хван. Чан кинул на него мимолётный взгляд и тут же снова опустил глаза. Лицо омеги теперь было жёстким, но даже так он оставался безумно красивым. — Кто он мне? Очередной папкин нытик, который тянет жадные руки к тому, что лично мне далось кровью и потом? Вопит о том, что хочет быть таким же, но не способен удержать в руках и воны. А знаешь почему? Потому что они, эти воны, достаются ему слишком легко. Он не привык их зарабатывать, а тех, кому приходится это делать, такие, как этот сопляк, не считают за людей! Ким Джиги и его дружки относятся с презрением к тем, кто не родился, как они, с золотой ложкой в заднице, а я за это должен его уважать и беречь от жизненных разочарований? Не слишком ли многого ты от меня требуешь, телохранитель? Он ведь и к тебе отнёсся лишь как к ресурсу — не более, а ты тут так гордо и преданно его защищаешь! — Чего вы хотите? — выдавил из себя Чан, чувствуя, что всё внутри него накрывает волна обиды и горького осознания, что этот жестокий человек прав, прав на тысячу процентов. Его слова о презрении Джиги перекликались с тем, о чём он и сам думал не раз, на чём не раз ловил своего лю… того омегу, от которого у него так сжималась душа. И всё ещё в голове у него стоял дрожащий голос этого мальчика, к которому он всегда относился с таким теплом: «Купите у меня его!.. Он предан делу как пёс!» Подозревал ли Чан раньше, что Джиги относился к нему так, как к псу, как к товару, который при случае можно продать? Он и сам сейчас боялся ответить себе на этот вопрос. Он снова посмотрел на Хвана. Тот рассматривал расцвеченную огнями тьму за окном. — Вы согласны купить у него мой контракт? — тихо спросил он. — Теперь и не знаю, — пожал плечами Хван. — Если вы такого мнения обо мне, если собираетесь оскорбляться за этого неблагодарного щенка и винить меня в чём-то, то стоит ли мне… — Нет, — хрипло перебил его Чан, — нет. Я виню во всём лишь себя. — Так себе ответ, звучит жалко. Кроме того, ты смеешь меня перебивать. — Хван повернулся к нему и выгнул надменно бровь. — Готов ли ты признать меня своим хозяином? — У меня нет и никогда не будет хозяина, — тихо ответил Чан, твёрдо глядя ему в глаза. — У меня есть работодатель. И по контракту я выполняю всегда и все условия. Любого можете спросить. Но когда истечёт срок Золотого контракта, я продлевать его не буду, мне нужен будет обычный. — Своевольный, сильный… такой красивый… — неожиданно низким, мягким голосом, чуть-чуть приподнимая губы в усмешке, произнёс Хван, и Чан заморгал и отступил, изумлённый такой его реакцией. — Не слишком ли ты дерзок для того, кто должен кидаться на врагов по команде того, кто тебе платит? — Я не пёс, — неприязненно хмурясь, сказал Чан. — И вы не имеете права так обо мне говорить. Я телохранитель, а не… — Он остановился, пытаясь подобрать слово. Не смог и рассердился ещё больше. Хван шагнул к нему и, пристально глядя ему в глаза, тихо спросил: — Знаешь, как ты можешь выкупить долг Ким Джиги? — Чан сузил глаза и покачал головой. — У меня нет таких… — начал было он. Но Хван его перебил: — А мне не нужны деньги, телохранитель Бан. У двоих моих охранников, тех, кто не стесняется быть моими личными псами, завтра день рождения. Они близнецы. Задница твоего бывшего (уже бывшего, верно?) хозяина, этого высокомерного и злобного мальчишки, будет им отличным подарком от меня. Как ты на это смотришь? — Что? — не сразу выговорил поражённый Чан. — Что?.. — О, ты отлично меня услышал. — С губ Хвана исчез любой намёк на улыбку. — Среди условий игр, что затеваются здесь, чтобы ты знал, секс по заказу выигравшего является одним из ходовых. И твой сладкий был об этом предупреждён. Кажется, он не очень-то в это поверил, а зря. Поэтому я в полном праве распоряжаться его задницей, раз больше у него ничего нет. Это… — Он поиграл бровями и криво ухмыльнулся. — …будет самым дорогим моим подарком Ки и Маю, но они со мной довольно долго, а теперь я беру тебя. Надо хоть как-то польстить им, чтобы они… — Нет! — Чан едва сдерживался, чтобы не кинуться на нагло и насмешливо глядящего на него омегу, который и мускулом не дрогнул в ответ на это его отчаянное рычание. — Нет! Я не позволю! Нет, слышишь? Его отец — Ким Доун, вы не посмеете! — А ты думаешь, его папашка никогда сам на такое не играл? — глумливо поинтересовался Хван. — Думаешь, почему он так не хотел, чтобы его сынок сюда наведывался? И ещё: почему, ты думаешь, так тянуло сюда Джиги? Эти мелкие сучки тянутся к огню, мой славный господин Бан. Такого рода опасность их привлекает. И поставить на кон собственную дырку они вполне себе частенько не против! — Нет! — Чан узил глаза, пытаясь сообразить, насколько быстро сможет оттолкнуть омегу, который был отчего-то к нему слишком близко, выскочить за дверь и, найдя Джиги, унести ноги из этого проклятого места. — Не успеешь, — неожиданно выдохнул ему почти в ухо Хван, а потом его руки легли Чану на плечи и пальцы, оказавшиеся внезапно ужасно сильными, сжали так, что Чан стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. — Не успеешь, альфа. Ты слишком очевиден, слишком открыто твоё прекрасное лицо, чтобы хоть что-то ты мог скрыть от меня. О… Он вдруг склонился к Чановой напряжённой шее, и тот совершенно неожиданно осознал, что Хван Хёнджин выше его! Ненамного, но всё же — выше. Странно, раньше это как-то пропускалось мимо его сознания. — О, как же приятно ты пахнешь… — услышал он словно сквозь туман своей растерянности. — Слушай меня, альфа. У тебя есть только один шанс, один раз ответить мне да или нет. Второго раза не будет, слышишь? — Чан молчал, словно окованный ощущением пальцев Хвана на своих плечах и его дыхания на своей щеке и виске. — Одна ночь в моей постели, альфа. Одна ночь — и задница омеги, которому ты так предан, останется целой и невредимой. Моя охрана отвезёт его в дом папаши, и у меня, что очень важно, не будет к нему никаких претензий. А ты… Горячее дыхание прошлось по шее поражённого Чана, он почувствовал, как осторожно тёплые пальцы омеги коснулись его щеки, огладили ему подбородок и прошлись по волосам, зарываясь в них. — Ты-ы… Я давно смотрю на тебя, Бан Чан, преданный слуга… прекрасный друг… вечный нянь и… Он коснулся губами мочки уха Чана, и тот тут же перехватил его руку, которая мягко гладила его грудь, сжал, но… не отбросил, хотя должен был. — Чшш… Не бойся. Пока я ничего не делаю. У тебя будет возможность сказать мне «нет» в любой момент. Я ни за что не стану заставлять тебя, слышишь? Как только ты скажешь «нет», сможешь уйти. А моя охрана получит отличный подарок в свой день рождения. Поверь, никакой Ким Доун, никакие решётки на окнах, слуги и телохранители — никто и ничто не спасёт твоего Джиги от меня. Вернее, от моих парней. Говорю только для того, чтобы ты чётко понимал, в чём именно заключается наша с тобой… — Хван снова коснулся мочки уха Чана губами и выдохнул: — …сделка. На несколько тягучих мгновений они просто дышали рядом — и молчали, не двигаясь, но всем телом ощущая друг друга. А потом… — Он не мой… — прошептал Чан. И отпустил руку Хвана. — Никогда не был… Но если это ему поможет… Он понимал, что только что сказал ересь, стыдную и поразительную для него — с его-то принципами. Однако в его голове на повторе крутились вопли бесящегося Ким Доуна, его угрозы и плаксивый голос Джиги. А ещё перед мысленным взором стояли слёзы в глазах мальчишки, которому он три года был и старшим братом, и ненавистным нянем-хёном, и отцом порой… Странно, но любовь к нему казалась теперь Чану чем-то далёким и нереальным, почти кощунственным. В общем, всё в нём смешалось, мысли растворялись, теряясь по пути к его сознанию, и поэтому он не сразу понял, что Хван его снова позвал. — …слышишь? Ты должен знать, прекрасный мой телохранитель, что всё не так просто. Там, в моей постели, мне нужен не только альфа. И лично — не столько альфа. Чан нахмурился, пытаясь понять и снова теряя нить. Что он мелет? Не только альфа? Кто же… — Чан? Ты меня понимаешь? Чан помотал головой и, развернувшись, беспомощно заморгал, глядя в Хвановы хищно прищуренные глаза, которые тут же сузились. Омега чуть откинул голову и глубоко вдохнул. — Хорошо… Как же хорошо рядом с тобой… — Он снова уставился Чану в глаза и чётко и негромко произнёс: — Я буду сверху, Чан. Я буду альфой, а не ты. Понимаешь меня? У Чана в животе что-то дёрнуло болезненно и томно, он сжал губы и свёл брови на переносице. — Что? В… смысле? — Я люблю трахать омег, господин Бан, — всё так же негромко, но очень ясно ответил Хван. — И ты будешь сегодня на месте омеги, то есть — подо мной. Мне — ты нужен именно для этого. Я мечтаю об этом едва ли не с первой нашей встречи, о которой ты наверняка ничего не помнишь. Думал, что так и останешься для меня несбыточным, а вот… смотри-ка, как бывает в жизни. — Н-не… не бывает… — пробормотал Чан, чувствуя, как рвётся у него всё внутри. Неужели… неужели этот омега что-то знает о нём? Откуда… Неужели? — Я не согласен. Нет. Я альфа. Я… — Брось… — И снова горячее коварное дыхание овеяло ему ухо, и он невольно прикрыл глаза, когда пальцы Хвана стали осторожно поглаживать ему грудь. — Я таких, как ты, вижу сразу, у меня радар на таких срабатывает. Не будь этого, я просил бы иного, но раз ты уже начал рассматривать моё предложение, я хочу взять от тебя всё. Ты отдашься мне этой ночью, Чан, слышишь? Ты станешь моим — и все проблемы будут решены и у тебя, и у твоего… — Контракт… — смог выговорить Чан, продравшись сквозь туман и путы собственного страха и невыносимо сладких и таких ужасно неправильных слов Хвана — с ног сшибающий коктейль, который по-настоящему пьянил его, несмотря на явную неоднозначность ситуации. — Что будет с моим контрактом? Какие… какие тогда требования у теб… у вас будут ко мне? Вы… — Нет, нет, клянусь, — успокаивающе прошептал ему Хван. Он обнял Чана бережно, в полной готовности отпустить по первому требованию, что чувствовалось остро и приятно. — Только одна ночь. Даю тебе слово. Если ты хоть что-то знаешь обо мне, то знаешь, что моё слово твёрдо. Дальше — только если ты сам этого захочешь. — Я не захочу, — пробормотал Чан. — О, я бы не зарекался, — усмехнулся Хёнджин, — да что говорить об этом? Сейчас… Сейчас ты согласен? Скажи «да» — и я увезу тебя к себе. Эту ночь ты проведёшь в моей постели и поверь — тебе понравится. — Не понравится, — отозвался Чан. — Но выбора… Чужие пальцы накрыли ему губы. — Чш… не стоит говорить так. Ты согласен? — Да. — Хорошо. Тогда пойдём.

***

— Зачем вам всё это? Неужели, кроме меня, вам некого позвать в свою постель? Чан смотрел на Хвана напряжённым взглядом. У него гулко и болезненно выстукивало сердце. На что он согласился? Как он мог на это согласиться — ещё и так быстро и покорно?! Теперь, когда позади были получасовая дорога до роскошного особняка и несколько глубоких глотков свежего ночного воздуха, он выходил из странного оцепенения, в которое, видимо, впал из-за того, что с ним случилось в «Парадизе». Хван молчал, и Чан невольно сжал губы: этот омега разглядывал его сейчас так откровенно, нагло и прямо, словно они уже на самом деле поменялись ролями и Чан был юным омежкой-шлюхой, которого привез трахать к себе домой богатый альфа. — Я очень чётко сказал, чего хочу от тебя, — неторопливо проговорил Хван, всё так же разглядывая его лицо. — Ты красивый. Самый красивый альфа, которого я видел. Теперь, когда здесь нет этого хнычущего сопляка, я могу тебе это сказать. Чан рвано вздохнул в ответ на это оскорбление, и на губах Хвана появилась насмешка. — Серьёзно? — Он чуть прищурился. — Он тебе так нравится? Хотя я мог бы и догадаться. Ради чего ещё альфа согласится подставиться, верно? Сердце Чана забилось ещё быстрее, он сузил глаза и тихо спросил: — Зачем вы это говорите? Хотите наказать меня за резкие слова? Я заступался за своего господина, я ведь… — Наказать? — Хван приподнял брови. — Нет, с чего бы? Ты показал себя так, как он и сказал, как верный пёс, настоящий… — Он усмехнулся, его глаза вдруг блеснули каким-то новым чувством, и он закончил тише и глуше. — …хороший мальчик. У Чана крепко дрогнуло в животе от этих, последних, слов, волной жара прошлось по жилам, но он сжал кулаки, не желая себя выдать. Глупость. Идиотизм какой-то. Не должно так быть, особенно с этим… — А знаешь, что говорят о хороших альфах? — Хван неожиданно с кошачьей грацией двинулся к нему, и он весь сжался, дрожь из груди странными мурашками прошла по его телу, когда он вдруг впервые ощутил аромат этого омеги — малиновое вино, сладкое и терпкое, бьющее в голову уже одним своим запахом… — Знаешь? — Н-нет, — выговорилось не сразу: малина была любимой ягодой Чана, он чувствовал, как против воли дышит всё глубже, всё ощутимей ходит его грудь, а тепло руки Хвана, которая легла ему на плечо, отозвалось лёгкой звенящей судорогой вдоль позвоночника. «Недотрах, — судорожно подумалось ему. — Ебучий недотрах! Как не вовремя…» — Ну, как же, — тягуче выговорил мягкий голос у его уха, выдыхая ему в это ухо горячий воздух, — это же всем известно: каждому хорошему альфе обязательно нужен плохой… а лучше — очень плохой омега… — Чан прикрыл глаза, сжимаясь под атакой этого бесстыжего заигрывания, откровенного… сладкого… Нет, нет! — А знаешь, что лично я добавляю к этому выражению? — Это Хван прошептал ему уже прямо в ухо, его рука опустилась Чану на спину и стала осторожно поглаживать напряжённые мышцы. — Какой же ты сильный, альфа, так приятно тебя трогать… Так знаешь? Нет? — Хван выдохнул горячий воздух в ухо Чану и хрипло прошептал: — Каждому хорошему альфе нужен очень плохой омега, чтобы трахать этого альфу до звёзд перед глазами. Чан сжал зубы и тихо, грозно, не раскрывая рта, почти помимо воли, зарычал. Мерзавец… Великолепный… желанный… соблазнительный мерзавец!.. В ответ Хван вдруг ловко обошёл его, желая, видимо, оказаться за его спиной, но Чан не дал, тут же набычился и исподлобья глянул в красивое — ах, какое же всё-таки оно было красивое! — лицо. Брови омеги дрогнули, губы растянулись в хищной ухмылке, и он негромко, наслаждаясь своей властью, приказал: — Повернись. Живо. От злости, что полыхнула в горле, Чан сипло кашлянул, но медленно повернулся и упёрся слепым взглядом в приоткрытую дверь гостиной, обшитую дорогим деревом. Скользнул глазами вправо — там был тёмный квадрат окна, за которым перемигивались одинокие фонари улицы. Ему хотелось выпрямиться, гордо вскинуть голову, чтобы этот сучий омега не думал, что победил его, но тут горячее гибкое тело прижалось к нему со спины и руки… ладони — тёплые, небольшие и сильные — повели по его плечам, а потом потянули с него пиджак, а губы стали влажно метить его щёку и линию челюсти, а когда Хван справился и стянул пиджак с него — несопротивляющегося, тяжело и рвано дышащего — губы эти стали ласкать ему шею. А ловкие пальцы занялись пуговицами на его рубашке. Ленивым и неуверенным движением Чан попробовал остановить эти пальцы, пробормотал: — Не надо… погоди… — и они послушались его, оставили в покое пуговицы и закружили вокруг его торчком стоящих под тканью сосков. — Как скажешь, — прошептал ему омега, несколько раз лизнул и прикусил ему ухо, сжимая грудь, — просто хотел сказать, что душ ждёт тебя… Ты ведь хочешь?.. Чан рвано выдохнул и мучительно прикрыл глаза. Он хотел. Он безумно хотел одновременно и продолжить здесь, в этих руках, — и оказаться далеко, чтобы не было этого всего, не ныло вот так от какой-то безысходности его сердце, не мучила его душу странная, пугающе непривычная, томная тоска. — Я только начал, Чани, — жарко вышептал ему Хёнджин, — и тебя ждёт ещё не один сюрприз, не бойся ничего. И помни: одно твоё слово… — Добрый вечер! Чан распахнул глаза и вздрогнул от того, что увидел. В дверях гостиной стоял… ангел. Чан быстро проморгался — нет, крыльев не было, но это всё равно был… — Ликси, малыш, ты проснулся? Мы всё-таки разбудили тебя? — негромко и очень довольно проговорил у него над ухом Хёнджин. Он обнимал Чана всё так же откровенно, а юноша смотрел на них широко открытыми, полными какого-то неземного света глазами. На том, кого Хван назвал необычным и таким ласковым именем «Ликси», была белая пижама. Светлые волосы его — кудрявые, почти до плеч — были в небольшом очаровательном беспорядке, несколько колечек легло ему на лоб, и он пару раз нервным движением пытался их убрать. Юноша был бос — и Чан, охвативший его единым изумлённым взглядом, отметил, что щиколотки у него были тонкими, а пальцы на ногах удивительно милыми и маленькими. Взгляд снова метнулся к лицу парня, и Чан едва не заурчал от умиления. Это был омега, явно омега, причём, наверно, возраста Джиги, может лишь чуть старше, года двадцать два — двадцать три. Лицо его имело форму идеального сердечка, лоб был высоким и светлым, брови — густыми и чёрными, не выщипанными, согласно моде, а выглядящими естественно красивыми. Ресницы тоже были тёмными, густыми и короткими, пушистыми, и Чану тут же захотелось притронуться к ним. А ещё захотелось коснуться губами глаз этого юноши. Они были прекрасны — большие, выразительные, тёмно-карие с золотыми искорками. В них отражался свет от люстры, они блестели то ли от этого, то ли от возбуждения или любопытства. Губы юноши были пухлыми и розовыми, а на ровном носике и румяных ото сна скулах золотилась целая россыпь крохотных веснушек. — Нравится? — прошептал Чану в ухо бархатный голос, и он поджался всем телом, осознав, что совсем забылся, разглядывая вошедшее к ним чудо, — забыл, где он и с кем. — Джинни? Кто это? — Голос у юного божества был неожиданно мягким и низким… а может, он сделался таким, потому что чёртов Хван Хёнджин, сука бесстыжая, снова начал выглаживать Чану грудь. Чан попробовал вырваться, но Хёнджин вполне однозначно стиснул его в руках, давая команду не рыпаться. — Джинни, это ведь то, о чём я думаю? — тихо спросил ангел, не сводя с Чана пронзительного восхищенного взгляда. — С нашим днём рождения, милый, — негромко отозвался Хёнджин и вдруг отпустил Чана, стремительно обошёл его и пошёл к юноше. Тот широко улыбнулся ему и потянулся всем телом. Они обнялись, Хёнджин склонился к нему и приник к его губам своими. А юноша доверчиво прикрыл глаза и ответил ему на этот страстный и явно глубокий поцелуй. Чан, смятённый, растерянный совершенно, хотел… должен был… обязан был отвести глаза от этой картины — но не мог. Просто не мог! Это было эротично и безумно красиво, так что у него стало наливаться в паху. Он отступил к окну, чтобы быть дальше от них, этих ненормальных, которые целовались, не стесняясь его, причём голова юного омеги — это же был омега, точно омега! — была запрокинута в ладонь Хвана, и тот уверенно и жадно охаживал ему губы языком и зубами, заставляя милаху сладко постанывать. И эти стоны тоже не способствовали тому, чтобы Чан мог привести в порядок дыхание, сердце и член. Это был однозначно самый горячий и возбуждающий поцелуй, который Чан видел в своей жизни, хотя он-то пересмотрел кучу порно хорошего и разного, будьте уверены. Но это… Это не могло сравниться ни с чем. И когда руки Хвана опустились на задницу омеги и стиснули её, Чан почувствовал, что ещё немного — и он всё. Кончит. Или сдохнет от невозможности кончить. Слава богу, юный омега, словно услышав его мысли, вдруг завозился и отстранился от Хвана, кинул на Чана мутноватый от возбуждения взгляд и тут же ахнул и стал медленно заливаться румянцем. Он оттолкнул своего любовника, желая выпростаться из его объятий, и тот, усмехаясь, отпустил его, тоже перевёл взгляд на Чана — и медленно облизал губы. А потом этот мерзавец нарисовал на своих влажных губах светскую улыбочку и хрипло сказал: — Познакомься, Ликси. Это Бан Чан. Твой новый охранник. Юный омега снова распахнул в удивлении свои глазищи и вдруг совершенно по-детски, разочарованно, шмыгнул носом. — Охранник?.. Только… охранник? Значит, это не альфа, которого ты мне обещал на этот наш день рождения? У Чана перехватило дыхание от того, каким милым и невинным голосом было сказано это вот всё. Он во все глаза смотрел на белокурого, нежного омежку, который только что о нём говорил как о чём-то ценном, что ему обещали, но обманули. И едва ли не слёзы были в его голосе! Это было потрясающе нелепо, но… но чёрт его дери, как же это дёргало внутри пронзительные струны жадного и неправильного желания! Когда о нём вот так, или почти так, говорил Джиги, это оскорбляло и злило, а этот ангел… Кажется, Чан просто не мог злиться на его почти детскую искренность? Ликс моргал на него своими пушистыми ресницами, а потом вдруг совершенно очаровательно и смущённо улыбнулся и наивно приподнял брови в немом вопросе. И Чану показалось, что он даже слышит этот вопрос, заданный медовым низким голосом: разве я тебе не нравлюсь, альфа? Но вместо это Ликси произнёс другое, обращаясь к Хёнджину, который всё это время с нежной усмешкой смотрел то на него, то на Чана: — Мне казалось, что это именно он, тот, о ком ты говорил? Разве нет? — Он, он, ты прав, — снова ухмыляясь, сказал Хёнджин, — это именно он. Просто теперь у меня есть контракт с этим альфой как с телохранителем на полгода. Как мне сказали, он лучший… — Правда? — перебил его Ликси, нетерпеливо встряхивая кудрями. — Если это он, тогда я не хочу больше ждать! — Он смело шагнул к Чану, потом ещё раз и с придыханием, глядя ему в лицо, сказал: — Меня зовут Ли Феликс, я — муж этого омеги. И он кивнул подбородком на Хвана, который уже, сложив руки на груди и иронически глядя на них, стоял, привалившись плечом к раме окна. — Муж? — сипло выдохнул Чан и закашлялся от того, что воздух, набранным им резко от изумления, застрял где-то в горле и перекрыл его. Феликс быстро налил в стакан, стоявший на подносе, воды из кувшина и подал его сипящему альфе. — Выпейте, — тихо и ласково сказал он. — Так странно, верно? Чан кивнул. Продолжая кашлять, он взял из рук Феликса воду и стал жадно её глотать. А тот между тем продолжил негромко и задушевно: — Наверно, мой муж в своей манере ничего не захотел вам объяснять? Он давно обещал мне подарить ночь на троих с самым лучшим альфой Сеула. Как только найдёт того, кому сможет меня доверить. — Вам?.. — растерянно прохрипел Чан и, снова гулко кашлянув, припал к стакану. — Ну, не только мне, — смутился Феликс, — я же говорю: на троих. О себе-то он вам точно сказал, верно? Чан быстро глянул на Хёнджина: тот смотрел пристально, переводя взгляд с одного на другого, и, поймав взгляд Чана, немного принуждённо улыбнулся и едва заметно повелительно кивнул. — Да, он… говорил, — сказал Чан, снова обращая взор на очарование перед собой. — Но чего… чего же вы хотите от… ну… — А пойдёмте я провожу вас в ванную, — вдруг предложил Феликс. Его щёки смущённо рдели. — Вы устали, явно вытащил вас мой муж со службы, не так ли? Чан молча кивнул, не в силах что-то сказать, и Феликс, притронувшись к его плечу, поманил его за собой. — Пойдёмте. Ночь так коротка, а я… в общем, пойдёмте? И Чан покорно, склонив голову, пошёл за этим омегой. И чувствовалось ему, что пойдёт он за ним, куда бы тот его ни повёл. Хоть в постель. Хоть на край света. Хоть на убой. И почему так — чёрт его знает.

***

— Можно с тобой? Чан удивлённо обернулся: Феликс смотрел чуть исподлобья, словно ожидая и боясь отказа. Чан беспомощно оглянулся: ванная комната в доме Хвана была просторной. Вся правая стена была завешана зеркалами, здесь было две раковины, между которыми было довольно большое расстояние. Под раковинами вдоль всей стены шла широкая тумба белого дерева. Противоположная сторона была отгорожена полупрозрачной стеклянной загородкой, за которой был душ и ванна. По стенам висело несколько белых шкафов и шкафчиков — места было много. Но… — Зачем? — тихо спросил Чан. — Просто… — Кажется, Феликс растерялся. — Хочу с тобой принять душ. Можно? «Вот так сразу, — гулко забилось в висках, и Чан рвано выдохнул, чувствуя, как член его встаёт от одной мысли о том, что сейчас будет. — И так на самом деле просто…» Он кивнул и прошёл к ванне. Не глядя на зашедшего за ним омегу и стараясь не видеть себя в зеркалах, он стал быстро расстёгивать рубашку, стянул её с себя и только тогда позволил себе глянуть в сторону. Глянул — и замер… пожирая глазами стройное, светлое и совершенно обнажённое тело Феликса. Юноша тоже смотрел на него — его грудь, его шею и плечи — не отрываясь, а потом они столкнулись смятёнными у обоих взорами, и Феликс тихо спросил: — Нравлюсь? У Чана ухнуло всё в груди: месяцы без омеги, отказы самому себе из-за отсутствия в его комнате в доме Кима нормальной шумоизоляции, тяжёлая и неблагодарная работа, несколько одиноких гонов, которые были обязательным условием, чтобы юного хозяина не раздражали сильные запахи омег, которые остаются на альфе после этого горячего времени, — всё это вылилось в то, что он не выдержал. С хриплым «Нравишься!» он подхватил юношу на руки и усадил прямо на тумбу, а потом, жадно лапая гибкое и упругое тело, стал его целовать. Щёки, лоб, шея, грудь со сладкими сосками и снова шея — вкусная, нежно зацветшая непередаваемо сладким ароматом луговых трав и ветра, дующего с воды, — он метил всё, что попадало под его губы и язык, он ощупывал плечи омеги, его спину, стискивал в руках крепкие половинки, лизал и кусал, как безумный. А потом Феликс, отзывавшийся на это безумие сладкими покорными стонами, вдруг схватил его за виски, заставил поднять голову — и впился в его губы своими — плотными и настырными, требовательно приоткрытыми. Чан заурчал и с силой углубил поцелуй, схватив омегу за затылок и не давая больше своевольничать. Он терзал ему губы, о которых и мечтать не мог, думая, что станет всего лишь обслугой для его тела. Но нет! Феликс целовал его с искренним наслаждением, впустил его язык — и сам юрко шарил язычком в его рту. Чан сосал его язык и кусал губы — они целовались как влюблённые, наконец-то прошедшие все испытания и дорвавшиеся друг до друга. А потом… — Никого не забыл, Чани… — К его спине снова — как там, в кабинете казино, — прижалось горячее и совершенно нагое тело, а сильные руки обвили его талию и легли на грудь и на пах. — Ммм… да ты почти готов. Даже до душа не дошли? Чан содрогнулся всем телом, оттого что шёпот этот, умелые пальцы, которые тут же стали ласкать его, горячее дыхание на его шее, — всё это едва не довело его до края. — Джинни!.. — сорвалось хрипло, жарко и совершенно неожиданно с его губ. — Джинни!.. — повторил за ним выше и нежнее Феликс и снова приник к его губам, целуя чуть медленнее, вкусно и сочно. А дальше… Это Хёнджин снял с Чана брюки, а потом и боксеры. Это он заставил их с Феликсом, неспособных отлипнуть друг от друга, зайти в душ. Это он включил тёплую воду, а потом — задыхающихся, осоловелых от своей неожиданной страсти — он оттолкнул их друг от друга, разрывая их поцелуй. Глядя прямо в мутные глаза Чана, он надавил Феликсу на плечи, опуская его на колени между ними, и коротко приказал: — Возьми в рот, детка. Сначала у него. Чан смотрел ему в лицо — и осознавал, что влип… влип по полной. Хищная страсть, жадная и почти жестокая, что делала Хёнджина похожим на греческого бога войны, выбивала из него, альфы, дух, силы, желание и способность сопротивляться. Феликс послушно взял у него в рот, и глаза Чана закатились, а когда он выдохнул восторженное и беспомощное «А-ахх», Хёнджин потянулся к нему и впился губами в его губы. Этот омега целовал его иначе — властно и не давая воли. Он стискивал ему волосы и почти насиловал его рот, кусая и толкаясь в него длинным, горячим и мокрым языком. Чан же мог лишь поддаваться ему: его собственные руки сжимали волосы Феликса, который сосал усердно, облизывал по всей длине и снова и снова брал глубоко и умело. Потом он оторвался от Чана, взял у Хёнджина, и тот застонал прямо Чану в рот: — Ммм… да… Да, Ликси, детка, вот та-а-ак… Чан же, воспользовавшись этим, обхватил Хёнджина за плечи, притянул и сунулся ему в шею, жадно и откровенно метя её языком и вдыхая полной грудью опьяняюще прекрасное малиновое вино. Хёнджин, однако, воли и тут не дал. Быстро отстранившись, он хрипло приказал: — Поднимайся, Ликси. Смой с нашего гостя этот проклятый день. Всё остальное — потом. Феликс тут же послушно поднялся, крепко поцеловал задыхающегося от страсти Чана, который так и лип к нему обнять и сжать, чтоб не вырвался, и взял гель для душа. Однако Чану хотелось совсем не этого! Рыча, он снова потянул его к себе. Но Хёнджин вдруг обхватил его сзади, фиксируя руки. — Я сказал обмыться, альфа, — тихо проговорил он в ухо Чану, — дай моему мальчику погладить тебя… опробовать тебя своими божественными пальчиками… И он стал кусать Чана, отчего тот зарычал, а потом прохрипел: — Хочу… Хочу в-вас… Почему я так хочу… вас… Он и сам не понял, что сказалось, но Хёнджин хмыкнул ему в шею и прикусил её так, что Чан тут же выгнулся и застонал, ощущая, как руки Феликса в это время стали обмывать его с гелем, приятно пахнущим чем-то терпким и свежим. Они скользили по телу Чана уверенно и бесстыдно, лапая и лаская, обхватывая ему спину и бесстыдно тиская его задницу. Невыразимо приятные, они, эти руки, просто сводили его с ума! Феликс в это время улыбался, глядя, как Чан выгибается в объятиях терзающего ему шею и уши Хёнджина. А потом, смыв гель, сам припал к соскам альфы и стал сосать их и покусывать, от чего тот громко и хрипло застонал и откинул голову на плечо Хёнджина, чувствуя, что сейчас кончит. — Рано, слишком рано, альфа, — прошептал ему в ухо Хёнджин и снова широко лизнул ему шею. — На колени. Живо. — Присядь, Чани, — мягко улыбнулся ему тут же Феликс, — Джинни хочет вымыть тебе волосы. Он любит это. — Я ещё кое-что люблю, — процедил Хёнджин. — Давай проверим твою сообразительность, Чани. — И он выдохнул ему в ухо: — Будешь для меня… хорошим мальчиком? Чан стёк к его ногам, даже не осознавая этого. Он именно встал на колени, как ему и велели, и тут же почувствовал в своих волосах пальцы. Они массировали, стискивали, владели им — а он мог лишь смотреть на приподнятый член Хёнджина. И даже здесь этот омега был красив… Так красив!.. Чан взял у него в рот с наслаждением. Он любил ласкать своих омег — как же давно это было! — по-разному, и так тоже. Но ни разу, как ему показалось, он не отсасывал кому-то столь отзывчивому. Пальцы в его волосах сразу сжались, и Хёнджин выдохнул громко и сладко: — О, да… Хороший альфа… очень… Очень хороший альфа! От этой похвалы, которая от любого другого лишь раздражила и обозлила бы Чана, сейчас всё в груди у него залилось горячим мёдом, он заурчал и взял глубже. — Да-аа… Да, Чани… Вот так… Ликси, детка, отлижи мне… Хочу первым… Пальцы Чана, обхватившие бёдра Хёнджина, накрыли небольшие ладошки Феликса, и Чан почувствовал, как Хёнджин чуть прогнулся назад, а потом откровенно, пошло и жарко застонал: — А-а-ахх… ещё, ещё, х-хорош-шо-о-о… А… А… Неожиданно его руки на голове Чана стали настойчивей, он стиснул ему волосы, заставив остановиться. — Сам! — выхрипел он и стал яростно насаживать Чанову глотку на себя. Чан не противился: его качало от смешавшихся ароматов омег, и в полном раздрае выл и кидался на свою клеть, не понимая, чего — и кого — хочет больше, его внутренний зверь. Кроме того, умница Ликси, потянулся между расставленных ног Хёнджина и уже какое-то время дрочил Чану, так что он тоже был почти на грани. И когда Хёнджин вогнался ему почти по основание, а потом вышел и начал быстро догоняться рукой, Чан покорно зажмурился и весь отдался ощущениям пальцев Ликса на своём члене — ловких, умелых, которые вот-вот… вот… Теплое и ароматное семя омеги окропило ему лицо, Феликс ускорился — и Чан, с силой обхватив бёдра Хёнджина и уткнувшись лицом ему в живот, приподнялся на коленях и задёргался в судорогах сильнейшего оргазма. Первого за эту ночь. Первого, но не единственного…

***

Они на самом деле решили свести его с ума — эти омеги… И он послушно и с наслаждением сходил. Как обезумевший, зацеловывал он Феликса, которого повалил на постель почти грубо, стоило им зайти в спальню. Гибкое и сильное тело дрожало в его руках, омега отдавался ему с откровенным наслаждением, искренне и полностью, стонал низко и жарко, а то вскрикивал высоко и жалобно, и Чан отпускал из зубов его нежные соски и снова начинал лизать ему живот и сосать… — Ликси! В коленно-локтевую! Чан зарычал в диком упоении, когда увидел, как быстро и покорно перевернулся Ликс по команде стоящего напротив них на коленях на постели Хёнджина. — Он твой, альфа. Сделай моему мальчику хорошо. А Чан и сам знал, что эта ароматная задница, идеальная, нежная и вкусная — его! Он вылизывал её, напиваясь, словно соджу, её смазкой и ощущая, как подаётся она то назад, то вперёд: это Хёнджин трахал своего омегу в рот, пока Чан охаживал и готовил Ликса для себя. Когда сил уже не оставалось, он выпрямился и толкнулся в истекающее соками нутро гулко сглатывающего и мычащего от их жадной страсти Феликса, запрокинул голову и, яростно рыкая на каждый толчок, стал биться в него, с наслаждением ощущая, как подмахивает ему этот невероятный омега, как он готов принимать всё-всё, что хочет дать ему Чан. А Чан хотел! О, как же он, оказывается, хотел вот так — ни о чём не думая, безрассудно отдаваясь сиюминутной, грубой похоти, долбить чью-нибудь сладкую дырку! И чтобы омега очаровательно, наивно пах чем-то свежим и летним, без приторной мешанины альфьих запахов, как это было у шлюх, с которыми Чан имел дело раньше. Но даже больше сладких всхлипов Ликса, ощущения горячего и мокрого нутра, которое он с силой, жёстко натягивал на себя, — больше всего этого Чана возбуждал взгляд! Этот взгляд, устремлённый на него, таил опасность, он подстёгивал его внутреннего зверя угрозой. В этом взгляде была власть и близкая ему самому похоть, смешавшиеся в один сумасшедший коктейль — это был взгляд Хван Хёнджина, который драл своего омегу на пару с ним, с Чаном. Он толкался в рот Феликсу неспешно, глубоко, его тело, как и их с Феликсом тела, было покрыто прозрачным потом, но на него ещё и падал отсвет луны из окна, и он был воистину прекрасен и невероятно соблазнителен — такой… Так глядят затаившиеся в засаде хищники на свою развлекающуюся пока беспечно добычу. Чан всегда был охотником в таких вот игрищах, всегда! А те нелепые и стыдные желания, которые возникали у него иногда, когда он смотрел на своих коллег-альф, моющихся с ним в душе после тренировок в спортзале, он засовывал в самые-самые глубины своей беспокойной души. Ему нравились омеги. Он обожал трахать их задницы и лапать упругие стройные тела. И никогда до этого дня, то есть до этой ночи, он и мысли не опускал, что один из них может его… поиметь. Альфы — что же, было дело и пару мокрых снов, но не омега! Однако этот… Этот омега сгибал его волю в три погибели — и Чану, сука, нравилось это! Этот омега смотрел на него несытым взглядом зверя, нагибал и трахал, не прикасаясь, и Чан… о, Чан просто потерял себя. Запрокинув голову и яростно застонав, он кончил глубоко в Феликса и тут же поднял его на колени, прижимая к себе и толкаясь, чтобы окончательно себя уничтожить в нём — отдать ему всё. Ликс выгнулся в его руках гибкой кошкой и послушно застонал в ответ, принимая его условия и соглашаясь принадлежать ему. А потом Чан рухнул, завалив его под себя, и лениво, с хриплыми всхлипами начал потираться о его мокрую ароматную шею. — Мой мальчик… — кажется, шептал он, — …мой омежка… Он чувствовал, что ему мало. Так было с ним всегда: ему никогда не хватало одного раза, даже если он был феерическим, как сейчас. Ликс под ним заполошно дышал и не дёргался, и Чан, едва выдохнув, стал снова медленно толкаться, чувствуя, как томная тягость спускается в низ его живота… — Мой сладкий… — прошептали ему на ухо. — Отпусти мальчика… Иди ко мне… Сердце забилось болезненно, но он тут же покорно сполз с омеги и нашёл в себе силы повернуться и лечь на спину, пристально глядя в тёмные омуты, что склонились над ним. Сил сопротивляться или молить о пощаде у него совсем не было. А внутренняя стена, что казалась непреодолимой, была просто разрушена тем, как смотрел и как дышал ему в лицо этот омега. Чан принадлежал ему. И чувствовал это всем своим существом. А думать, почему и как, а главное — зачем, — у него не было не только сил, но и желания. — Ты… сейчас? — выхрипел он, когда Хёнджин, не отрывая от него взгляда, перекинул через него ногу и сел ему на живот. — Хочешь мен… Хёнджин не дал ему договорить. Склонившись к его губам, он прошептал: — Меньше слов, мой альфа… А потом приник к его губам своими. Чан покорно выдохнул, обнял его плечи и приоткрыл рот, отдаваясь на его милость. Хёнджин не собирался его щадить — целовал жёстко, засасывал язык и кусал губы, а Чан лишь подрагивал и глухо постанывал от этого, ощущая разливающуюся во всём теле глухую тяжкую истому. Поцелуи омеги стали метить ему шею, грудь, горячий язык поиграл с его сосками — и он простонал выше и отчаяннее, губы омеги прошлись по его торсу, а потом он негромко сказал: — Я бы искусал тебя всего, альфа… так ты хорош! Никогда ещё не видел такого… тела… — Я тоже… Ах!.. — Что тоже?.. Ммм… Ты пахнешь моим Ликси, альфа… вкусно… — Таких, как вы… О-о-о… Да, да… детка… ещ… — Я тебе не детка! Глаза Хёнджина горели опасным огнём, когда он вдруг оказался над лицом Чана, и тот дрогнул, быстро опустил взгляд и виновато отозвался: — Прости, я… — Это ты, Чани, теперь мой детка. Ясно? У Чана дух занялся от этих слов и стало невыносимо горячо внутри, он зажмурился и едва заметно кивнул. — То-то… А теперь, детка, будь хорошим мальчиком — перевернись на живот. Чуть помедлив, всё ещё не веря, что он это делает, Чан лёг на живот и зажмурился снова. — Красивый… — Тёплые ладони стали гладить ему спину. — Раздвинь ноги, альфа… шире… приподнимись… — И Чан почувствовал, как под его живот подсунули высокую подушку. От позы, в которой он оказался, ему стало мучительно стыдно и одновременно как-то плохорошо, а потом он почувствовал губы на своей пояснице, и это было остро приятно! Уверенные пальцы раздвинули ему половинки, а горячее дыхание опалило… там. — Детка, ты просто очаровательно невинен здесь… — Этот грудной, урчащий голос был чем-то запредельно приятным, но всё же Чан напрягся и стиснул в пальцах простыню, жмурясь сильнее. — Погоди, милый, я всего лишь хочу приласкать тебя. Не бойся, Чани, я не стану брать силой, слышишь? — И по его поджатым мышцам прошёлся горячий и пошло мокрый язык. — Мой хороший… Хороший мой мальчик, сладкий мой… ну же, альфа… расслабься… Чан коротко зарычал, когда Хёнджин снова лизнул, а потом прогнулся в спине, так как то, что стал делать с ним этот омега, было непривычно и от этого замирало и ухало в животе, а член… член наливался предательской силой. Хёнджин лизал ему жадно, всасывался и рычал, тискал пальцами его половинки, раздвигал их с силой — и снова и снова впивался в него. Чана разрывало от странных ощущений, в нём возбуждение боролось с внутренним протестом, в нём желание оттолкнуть омегу боролось с желанием прогнуться и открыться сильнее — он рычал и выхрипывал что-то невнятное, пока Хёнджин его… А потом были пальцы — сильные и длинные пальцы внутри. Было больно, было охренеть как больно — но омега был осторожен, второй рукой он ласкал Чану яйца и член — и Чан принял два, а потом и три пальца. — Я сделаю тебя своим, Чани, мой драгоценный, мой альфа… Знаешь, как я долго хотел этого? Знаешь? — Шёпот над ухом был заполошным, Хёнджин задыхался, притираясь к его бёдрам и продолжая драть его пальцами. — С того первого раза… Тогда… Ты так смотрел на эту сопливую дрянь, а он… он, сука… Я возненавидел его за тот взгляд… А тебя… Такой красивый, такой добрый, такой усталый… Мой альфа!.. Тогда я понял, что согрею тебя, что ты… ты… ты будешь нашим, ты должен быть здесь, слышишь? Здесь, в нашей постели!.. Чани, детка, мой Чани… Потерпи… чуть-чуть… ещё, альфа, ну же… расслабься, давай… Чан, у которого шла кругом голова, а тело податливо дрожало, не понимал его слов — почти не понимал. Отдельные, какие-то странные, нелепые и прекрасные — он знал лишь, что Хёнджин открывается сейчас перед ним — весь, полностью. И ему безумно захотелось дать этому отчаянно шепчущему ему какие-то глупости омеге всё, чего он так хочет. И в этот момент Хёнджин толкнулся в него — сразу на половину длины, хрипло выстонав и стискивая ему поясницу. Чан зарычал, рванул пальцами покрывало и услышал треск разрываемой ткани, он прикусил её зубами, пережидая, пока то, что разрывало его самого, не утихнет внутри, не перестанет так… болеть… Боль туго толкала под рёбра желанием вырваться, но он лишь глухо мычал, силясь отвлечься на ощущения принадлежности, того самого, о котором мечтал — ведь мечтал же! Да, да, тёмными ночами в доме Кима, у себя ли дома, когда за стеной сопели братишки, он думал о том, что хочет… Хочет именно этого! Попробовать вот так — под кем-то сильным и властным, ощутить себя подчинённым его воле, ощутить себя страстно желанным, необходимым! Под медленными, размеренными и очень осторожными толчками боль отступала. Он чувствовал, как целует его Хёнджин, как лижет ему спину и шею, как стискивает руки и плечи… — Ммм… альфа… такой узкий, такой терпеливый… так хорошо справляешься, мне так хорошо с тобой! Мой альфа, мой мужчина… мой сильный и самый щедрый… Ты так прекрасен, но… прости, я не могу больше терпеть… я должен взять тебя, я долж… жен… Хёнджин навалился ему на спину внезапной, горячей и очень приятной тягой, обхватил ему плечи и шею, вжался щекой в его висок — и стал его долбить. Он врывался в Чана с яростью завоевателя — и держал его в руках так крепко, словно тот был самым ценным, что у него было. Он бился бёдрами о задницу Чана — и звуки этих шлепков были самым пошлым и самым сладким, что слышал Чан в своей жизни. Слышал — и не верил себе, что это именно он стонет под омегой, стонет от терпкой смеси боли и удовольствия, зажатый им, покорный ему — взятый им полностью. — Я кончу в тебя, — порычал ему в ухо Хёнджин. В ответ он выстонал хрипло и отчаянно: — Нет! Н-не… хочу!.. — Я должен взять тебя! Чей ты? Этот вопрос повис долгой каплей смолы в сознании Чана, он разнёсся раскатом грома по его телу и заставил напрячься все струны его души. — Кому ты служишь теперь? — Голос Хёнджина словно бы тоже трахал его — завалил на спину волю и стискивался ошейником на внутреннем звере. — Тебе… — выхрипел Чан. — Вам… — Под кем ты стонешь, альфа? — Под… тобой… — Чей ты? Чей! — Хёнджин ускорился, и Чан, поднимаемый на неожиданно высокую волну собственного возбуждения всем, что чувствовал, осознал, что сейчас… вот сейчас он кончит — непонятно как, когда… когда это случилось?! И он выстонал, вытолкнул из себя: — Твой!.. Я твой… твой… Я — ваш!.. — и взвыл, обильно и мощно кончая. Стоны Хёнджина взвились, стали высокими и отчаянными. Выйдя, он задёргался, в свою очередь кончая на Чана. Исполняя его просьбу, следуя его нежеланию, он заливал альфе задницу собой, хотя хотел сделать это внутрь — так, как, видимо, привык с Феликсом. Неожиданно он подтолкнул Чана, заставляя перевернуться на спину, и поднёс свои пальцы к его рту. Они были в белом и вызывающе остро пахли малиной и лесом. — Оближи! Чан, обессиленный, со звенящей головой и всё ещё судорожно подрагивающим от новых ощущений телом, закрыл глаза и просто открыл рот, а Хёнджин сразу толкнулся туда пальцами. — Соси, альфа! Чан медленно приоткрыл глаза и обвёл ленивым взглядом яростно прекрасное лицо: Хёнджин был всё тем же, ни тени удовлетворения и покоя не было на его лице — словно он и не кончил только что. — Я жду! — сипло и недовольно напомнил он. — Соси! Чан вяло хмыкнул на это почти детское, упрямое стремление снова утвердить свою власть над и так полностью распятым и отданным ему альфой, и стал посасывать пальцы омеги, солоновато-сладкие, приятные, вкусные… — Ночь ещё не закончилась, Чани… Слышишь? Поспи… но недолго. Я ещё с тобой не закончил…

***

«Что это было?.. — Чан снова и снова задавал себе этот вопрос, пялясь в тёмное окно и медленно глотая воду. Её в графине на небольшом столике уже почти не осталось: он выпил всю. Однако всё ещё чувствовал жажду и жжение в горле. А ещё тянуло поясницу и… не только. — Что это, сука, было такое?! Почему?.. Как я вообще мог оказаться здесь…» Он обвёл взглядом тёмную гостиную, в которой стоял, и снова уставился в окно. Там, за ним, уже светлело на горизонте небо, отдавая серо-розовым по самому краю над крышами. Короткая летняя ночь была на излёте и уже томно прощалась со всё ещё окутанным дымкой сна городом. «Это немыслимо, это просто нереально, — металось в голове Чана бешеными мотыльками, которых он никак не мог ухватить, — как я… я! Как я мог оказаться в такой ситуации?! Это всё бред, бред, это безумие, я спятил — и грежу наяву…» Он в несколько глотков допил воду и поморщился: она показалась ему горькой. Всё тело его было странно налито истомой, ему не хотелось двигаться, он едва смог встать полчаса назад с постели, где лежал с краю. Какое-то время после пробуждения он, не отрываясь, смотрел на лежавших рядом с ним омег: Хёнджин замял Феликса под себя, а тот посапывал, пуская на подушку слюну из полураскрытых, алых, искусанных губ. Хёнджин спал беззвучно, он был обнажён, как и его… муж, Карл!.. и ничего прекраснее этой картины Чан не видел. Он и ушёл-то оттуда от греха. От двух грехов, если быть точнее. От двух греховно прекрасных развратных ангелов, которые поймали в свои сети этой ночью одного глупого и похотливого альфу, отравили его своим смешанным ароматом, который оказался для него сильнейшим афродизиаком (такое бывало, как слышал Чан, с этим связаны все эти старинные легенды об истинности), а потом попользовали по полной — оба. «Хорошо, — нервно дёргал он ремень, надевая брюки, которые нашёл около ванной ещё по пути в гостиную, — ладно, ладно, я — похотливый тупой болван, пусть так, но он… Джинни! То есть — Хван Хёнджин! Он же явно безумно любит своего мужа, как он мог доверить его — такого… — Он замер, прикрывая глаза и стискивая ремень до боли в пальцах. — …такого, какого беречь надо, охранять, а он отдал его мне! Вот так просто, непонятно кому!» Но неожиданно у него в голове словно всплыло из мутного, с привкусом секса и сладости варева, в которое превратились воспоминания об этой ночи: «…я долго хотел этого… С того первого раза… Ты так смотрел на эту сопливую дрянь, а он… Я возненавидел его за тот взгляд… А тебя… такой добрый, мой альфа… я понял, что согрею тебя, что ты будешь нашим…» «Откуда это? — в смятении подумал он. — Кто это говорил? Джинни? Нет, бред! Этот омега ни за что бы не стал…» — Собираешься слинять, Чани? Чан вздрогнул и резко обернулся. Хёнджин стоял в дверях гостиной и смотрел на него пристально и настороженно. На нём был длинный шёлковый халат, а лицо его было безупречно, словно он и не спал вовсе. — Насколько я помню, теперь я ваш телохранитель, — тихо ответил Чан и вдруг понял, что стоит перед омегой без верха, только в брюках, даже без носков. Но ёжиться и стесняться было глупо после того, что было между ними, так что он лишь сухо усмехнулся. — Разлёживаться некогда. Сегодня, как я понимаю, мой первый рабочий день. — Всё верно. — Хёнджин с иронической улыбкой на губах прошёл к окну и встал около него — чуть сбоку от тут же напрягшегося Чана. — Твой Золотой контракт мы пересмотрим и внесём нужные мне поправки. Только будешь ты не моим телохранителем. Я доверю тебе самое ценное, что у меня есть, — своего мужа. — Он хмыкнул, а Чан быстро опустил глаза, чувствуя, как мучительно краснеет. — Сегодня ночью мы оба убедились, что тебе можно доверять, не так ли? — Мне можно доверять, — сухо кашлянув, отозвался Чан, ощущая, как вся спина его покрывается мурашками под невидным ему, но вполне себе явным взглядом Хвана, который скрестил руки на груди и рассматривал его профиль и обнажённый торс. — Для этого можно было просто навести справки и перекупить меня. Не стоило… — И он осёкся, услышав, как мягко и негромко, но очень весело засмеялся Хёнджин. Даже уши у Чана стали красными, но он мужественно продолжил: — Если есть какие-то особые указания, прошу мне сказать. Мне нужно полное расписание гос… Лик… вашего мужа, а также ваши личные пожелания в отношении его охраны. С ним самим я переговорю и объясню, в чём именно будут заключаться мои обязанности. Вы мне расскажете об этом? Или я смогу получить инструкции от начальника вашей охраны? Или… — А знаешь, почему я никогда не смог бы взять тебя своим телохранителем, Чани? Как Хёнджин оказался так близко — гибельно близко — Чан не понял, он лишь резко выдохнул и тут же едва не простонал от сладкой судороги, которая прошила его, когда руки омеги обняли его талию и стали выглаживать ему грудь. — Знаешь, м? — Н-нет… что вы делаете? — Я лапаю тебя. Это так приятно… Хёнджин был выше, он обвил Чана руками — и тот невольно закрыл глаза, чувствуя себя в этих руках таким… — Так знаешь почему, Чани? Нет? Потому что когда ты вот такой — суровый, сосредоточенный, деловой — я схожу с ума от желания. Его губы прихватили Чану ухо, а пальцы стиснули грудные мышцы — и Чан, обессиленный и обезволенный этим, откинулся ему на плечо. — Что ты… делаешь… — Ночь кончается, мой альфа, — выдохнул ему в шею Хёнджин. — Но у нас есть ещё немного… времени… Его руки ловко расстёгивали ремень на брюках Чана, а тот мог лишь хрипло выдыхать на каждый его укус, на каждый мазок его языка на своей шее и своих плечах. — Не надо, — высипел он, ощущая пальцы Хёнджина на своём уже полувозбуждённом члене, — я больше… не смогу… — Ты явно себя недооцениваешь, мой сладкий… — Хёнджин потянул с Чана боксеры и снова накрыл ему член ладонью. — Вот видишь… Я знал, что тебе мало того, что ты уже… получил… — Не надо, Джинни, — умоляюще выхрипел Чан, чувствуя, как снова заполоняет ему горло малиновое вино. — Ты травишь меня, я знаю… Но не надо больше так… — Так отрави ты меня, мой хороший, — прошептал ему Хёнджин, начиная медленно и уверенно ласкать. — Я хочу тебя, альфа… Я всё ещё безумно тебя хочу… Чан выгнулся, ощущая дрожащее в каждой мышце возбуждение. Взбудораженная кровь медленно закипала в жилах, но вместе с этим росло в нём желание стиснуть горячее и сильное тело, что прижималось, притиралось к его спине и заднице, сломать в руках этого наглого омегу и показать ему, кто на самом деле тут альфа!.. — О-о-о… Каким ты можешь быть, когда вот так… по-альфьи… — услышал он насмешливый бархатный голос. — Кажется, сейчас ты по-настоящему хочешь именно меня?.. — Очень хочу. — И Чан, развернувшись, схватил Хёнджина в объятия и вжался в него, притискивая его к стене, а потом с жаром приник к его губам. Он готовился завоёвывать, брать силой, он готовился к бою, но почувствовал, как тут же, почти сразу, омега поддался его напору. Руки Хёнджина больше не стискивали его — лишь обнимали, гладили шею и плечи, пока сам омега с томными стонами принимал жёсткие толчки языка Чана в свои губы, а потом покорно вылизывал ему рот и, откинув голову и обнажив шею, хрипло вздыхал, пока альфа щедро метил её своими поцелуями и укусами. Эта покорность, эта такая неожиданная и поразительная отзывчивость агрессивного доминанта снесла Чану башню чище аромата, которым притравливали его ночью. Он подхватил Хёнджина под правую ягодицу и заставил поднять ногу, уложив её себе на бедро. Тот поддался — и его нога плотно обхватила ногу Чана, который тут же начал жадно гладить его задницу, сунулся под халат и понял, что ничего под ним у бесстыжего омеги не было. — Не успел… одеться… — жарко вышептал Хёнджин, пока Чан, рыча и вылизывая ему ключицы, пальцами нащупывал между его половинками истекающий уже соками вход. — Боялся, что ты сбежишь и не дашь мне ещё… раз… Ммм… вот здесь, да… Чан толкнулся в сочное нутро и зарычал громче, прикусывая наглецу мочку. — Заткнись, — хрипло выдохнул он и жадно облизал ему раковину уха. — Заткнись, Джинни… — Хочешь?.. — Хочу!.. Чан толкнулся пахом в пах омеги и почувствовал, как там всё напряжено. Он стал тереться о Хёнджина, толкаясь пальцами в его нутро и кусая ему горло — и это было невероятно приятно, возбуждало и мучило до звёзд. Хотелось большего, хотелось взять его — такого податливого и мокрого — чтобы стонал, чтобы дрожал, насаженный на член, чтобы… Чан подхватил омегу под бёдра и почти без усилия поднял, развернулся и в три шага дошёл до дивана. Но там Хёнджин неожиданно вывернулся из его рук и толкнул его самого так, что он упал на спину. Яростно зарычав, Чан хотел тут же вскочить, но Хёнджин вдруг дёрнул руками — и его халат ярким цветком лёг у его ног, а он сам в лучах рассвета, уже вовсю заливавшего комнату, предстал перед застывшим, поражённым Чаном божеством — в этот раз божеством жизни, любви и… страсти. Не сводя с Чана своего магнетического взгляда, Хёнджин перекинул через его торс ногу и медленно, с хриплым вздохом опустился на его вздыбленный член. Весь воздух, что Чан успел глотнуть, вышел из него с громким и хриплым «Д-да-а!» Он стиснул бёдра Хёнджина и — снова распятый, истекающий жаром и похотью, снова взятый полностью — зарычал, ощущая, как глубоко входит он в омегу, как узко и тесно в нём — таком красивом, оседлавшем его так смело. На лице Хёнджина была болезненная страсть, губы его чуть кривились, а вздохи были тяжёлыми и рваными, но он не останавливался — поднимался и снова насаживался на исходящего стонами Чана. Его ладони тискали альфе грудь, прихватывали соски, а иногда ложились на его шею и сдавливали её, лишая Чана воздуха и рассудка от восторга. Неожиданно Хёнджин напрягся, сжимая его в себе, и тихо сказал, глядя куда-то поверх дивана: — Ты так испорчен, Ликси… Так любишь подглядывать… Чан сжал его ноги и задышал чаще, осознавая, что в аромат пьяной от алкоголя малины уже какое-то время вплетается цветочная, свежая и сладкая струя. — Нет, Джинни, просто я проснулся один… — Голос Ликса был мягким и полным сонного тепла. — Ты же знаешь, как я не люблю быть один?.. — Лик… си… — только и смог выхрипеть Чан, у которого в груди всё тряслось и пело. — Ммм… Хёнджин ускорился, и он откинул голову, принимая этот его приказ умолкнуть. И был награждён, ведь все хорошие мальчики получают свою награду. — Иди сюда, детка. Помоги мне объездить этого жеребчика. Ты ведь не против, если наш омежка сядет тебе на лицо, Чани? — Ликси… иди ко мне… — пробормотал прошитый предоргазменной судорогой Чан. — Мой омежка… Свет померк перед его взором, его накрыло волной яростного восторга, он лизал и сосал, пил нежный омежий сок и тискал Ликсу ноги и задницу, а омеги, сидя на нём, отдаваясь ему и забирая его в свой плен, целовались и ласкали друг друга. Хёнджин чуть замедлился, пока доводил Ликса, а когда тот излился Чану на живот и стёк на пол, склонился над мокрым от пота и омежьей смазки лицом Чана и шепнул: — Выеби меня, альфа. Не жалей. Чан перевернул его на живот так резко, что диван отчаянно скрипнул, а у Хёнджина внутри что-то хрустнуло, но он лишь коротко и призывно простонал. Чан вошёл в него глубоким толчком, а потом, не выходя, скрутил руки ему за спиной и стал грубо долбить, не слушая его болезненно сладких стонов, налегая ногами на его беспомощно раскинутые ноги и вдавливая ему голову в диван. Поняв, что долго так не выдержит, потому что желание кончить топило и лишало рассудка, он заставил Хёнджина повернуться на спину, упёрся руками в его поднятые едва ли не к плечам колени, вошёл резко, так, что Хёнджин хрипло вскрикнул и закатил глаза, и забился внутри него быстро, хаотично, впиваясь взглядом с искажённое страстью и желанием лицо — самое прекрасное, что он когда-либо видел. — Не… в меня… — хрипло выдохнул Хёнджин, чувствуя, что Чана окончательно накрывает. — Слышишь… не смей… Чан вытащил, подполз выше и прорычал: — Открой рот! Рот, сука! И на покорно открытые пухлые, алые губы брызнуло белым и густым. Острый язык прошёлся по ним, слизывая, и Чана снова затрясло в феерически прекрасном оргазме. Этот омега сделал его! Даже так — сделал!

***

— Чан? Чан! Джиги шёл к нему быстрым шагом, радостно улыбаясь, едва не раскидывая руки в объятия. Чан удивлённо приподнял бровь и быстро окинул фигурку омеги взглядом. Кажется, немного похудел. Может, выглядит чуть более уставшим, чем всегда. Что ему надо? Они не виделись полгода — благополучно избегали встреч даже там, где могли бы встретиться. А тут, перед универом Ликса, — пожалуйста. — Добрый день, господин Ким, — вежливо поклонился Чан, отступая от явно собравшегося его обнять омеги. — Чан! Я так давно хотел… я… Я так виноват перед тобой! — страстно выпалил Джиги, жадно поедая его взглядом. — Ты… ты изменился как-то. Ты так похорошел, Чан, а я так скучаю по тебе! — Вы тоже прекрасно выглядите, господин Ким, — вежливо улыбнулся Чан и глянул на часы: Ликс должен был появиться с минуты на минуту, и почему-то мысль о том, что он увидит Джиги, была неприятной. Но даже не это было главным, конечно. — Чан! Почему ты не отвечал на мои звонки? — Джиги как-то странно притирался к нему, а его нос так и ходил ходуном. — Ты вроде как пахнуть стал иначе, да? Ты, что же, омегу себе завёл? Разве новый хозяин тебе разрешает? Чан скрипнул зубами, но промолчал: объяснять что-то этому избалованному мальчишке было бесполезно. И незачем. А тому и не было нужно: он жадно обсматривал Чана, словно потерянную давно и теперь найденную драгоценность, и продолжал болтать: — Мой отец хотел выкупить обратно твой контракт, Чани, мы хотели вернуть тебя, понимаешь? Но этот чёртов Хван не поддаётся ни в какую! А я отказал своему американцу! Я больше не игрушка для них, я — свободен! — Прекрасно, — постно улыбнулся Чан, — а как бизнес вашего отца? Я слышал, у него были серьёзные трудности и он что-то потерял… — Всё налаживается, правда! — Джиги беспокойно стал поглядывать по сторонам, а потом вдруг тише, почти умоляюще спросил: — А ты не хочешь вернуться, Чан? Ну, то есть ко мне? Твой контракт ведь скоро истекает, а я… Мне так тоскливо без тебя, Чан… Никто не может мне заменить тебя почему-то… Никто не понимает меня так, как ты понимал. Я… Я никому не нужен, и мне так… — Добрый день, господа. Чан вздрогнул, услышав ледяной голос за спиной, и, молясь, чтобы это был сон, медленно обернулся. Хёнджин стоял в двух шагах от него и сверлил их с Джиги взглядом, а рядом с ним растерянно улыбался Ликс. — Привет, — негромко сказал он, — а Джинни решил мне сюрприз сделать, приехал… Как вы разминулись, не пойму… — А что тут понимать? — Хёнджин кинул на Джиги уничижительный взгляд. — Господин Бан мило беседовал со своим бывшим… — Он умолк на миг, и Чан, скрипнув зубами, поклялся себе отомстить ему за эту паузу. Жестоко отомстить. Но Хёнджин уже продолжал: — …работодателем. Какая неожиданная и приятная встреча, верно, господин Ким? — Добрый день, господин Хван, — чуть дрогнувшим голосом ответил Джиги, — и… добрый день? — Это он отнёсся к тут же с готовностью улыбнувшемуся Ликсу. — Я на самом деле не случайно здесь. Я… Я предложил господину Бану вернуться ко мне на службу! Мой отец согласен, и мы… Чан впился взглядом в Хёнджина, но краем глаза увидел, как увяла улыбка на губах Феликса, уголки их опустились, а лицо стало испуганным и несчастным. — Это невозможно, господин Ким, — скрипуче и очень зло сказал Хёнджин, — у господина Бана заключён с нами долгосрочный контракт. — Он перевёл взгляд на выгнувшего бровь Чана. Тот тут же ухмыльнулся, а Хёнджин нервно дрогнул ноздрями и добавил: — Очень долгосрочный. И не подлежащий расторжению. Пойдём! — кинул он Чану, подхватывая Ликса под руку. — В мою машину! Живо! — Простите, господин Ким, — учтиво поклонился Чан растерянно глядящему и едва не плачущему Джиги, — но господин Хван прав: мой с ними… эээ… с ним контракт расторгнуть никак нельзя. — И он быстро зашагал к чёрному мерсу Хёнджина. А когда за ним захлопнулась дверь, он гордо вздёрнул подбородок и прямо глянул на яростно глядящего на него старшего омегу. — Долгосрочный, значит? А вчера мне было приказано собирать свои манатки и валить на все четыре стороны, разве нет? Хёнджин зашипел, а Феликс весело хрюкнул и тут же испуганно зажал рот, показывая всем своим лицом, что это было случайно и его вообще тут нет. — Ты нарочно меня выбесил вчера! — сквозь зубы процедил Хёнджин. — Почему ты не хочешь переехать к нам? Ты жил у этого недомерка, а с нами ты не хочешь жить? Ты трахаешься с нами, мы провели течки вместе — и всё равно! Ты отстраняешься и не хочешь… — Кто я вам? — тихо спросил Чан, склонил голову к плечу и повторил печально: — Так кто я для вас? Я жил с Джиги, чтобы к нему не лазали в окно альфы, согласно условиям Золотого контракта, по поручению его параноика отца. А вы… Разве вы нуждаетесь… — Да! — страстно отозвался Феликс. В его глазах блеснули слёзы, и он схватил руки Чана и прижался к ним лицом. — Да, да! Я хочу быть рядом с тобой дома — как дома, понимаешь?! Это я, я настаиваю, чтобы ты переехал! А он… — Феликс ткнул пальцем в отвернувшегося к окну и зло поджавшего губы Хёнджина. — …он всё смотрит и смотрит в темноту, не спит и курит, когда тебя нет рядом! Думаешь, не хочет? Думаешь, ты никто ему? — Значит, ты не знаешь, кто ты нам? — тихо и как-то безжизненно спросил Хёнджин. — И какого ответа ждёшь? Мы не являемся мужьями по законам Кореи. Мы смогли оформить брак в Лас-Вегасе, но здесь он — фикция. Так что я могу сделать, чтобы ты… — Я перевезу вещи завтра, — хрипло сказал Чан, лаская щёки всхлипывающего Ликса. — Суджин живёт в общаге, а младшие… — Всё в порядке будет с младшими,— негромко сказал Хёнджин, — они у тебя парни адекватные, ты хорошо их воспитал. Тётушка Мин будет к ним заглядывать и кормить, да и ты тоже никуда же не уезжаешь далеко! Джису, кстати, как раз на той неделе просил, чтобы мы тебя уже поскорее забрали и оставили им квартиру и свободу. Чан насупился, но Феликс так нежно целовал ему руки, а Хёнджин смотрел так пристально и многообещающе, что в сердце постепенно не осталось места ни для ревности, ни для обиды, ни для гордости. Там цвела любовь. Она поселилась в этом сердце, возможно, не так давно — выросла из той самой ночи, когда Чан впервые почувствовал себя самым нужным и желанным на свете альфой. И она уже была большой и светлой — эта любовь. Любовь к тем, кого подарила Чану его нелёгкая судьба.