Акт 3. Действие 5. Соната судьбы.

Целую вечность Юнги не слушал ничего, кроме мелодичного голоса, что, не умолкая, рассказывал обо всем на свете. Ему казалось, что мысленный поток в голове Тэхена был далеко впереди, а парень пытался за ним поспевать, проговаривая каждую мысль. Иногда его истории обрывались, и Юнги немного хмурился, понимая, что не узнает конец, но Тэхен сразу же начинал рассказывать новую, заинтересовывая еще больше. Юнги шагал рядом, мечтательно улыбался и прятал в карманах дрожащие руки. Вся эта ситуация казалась ему нереальной, какой-то из ряда вон. Студент рядом выглядел так, будто сбежал из другого мира. Мира, где не было боли, тайн и предательств. Потому что его чистейший восторг и дрожащие созвездия в глазах толкали Юнги на мысль, что жизнь еще не успела перемолоть парня через мясорубку. Жаль, что его уже успела. — Все фильмы, — повторил Тэхен, поворачиваясь к композитору. — Я посмотрел каждый. И знаете что? Я в восторге! Хотя тот, который о несчастной любви, мне не сильно понравился, — признался Тэхен. — Но музыкальное сопровождение спасло его. — И почему он тебе не понравился? — А как же я мог думать иначе, если на экране кто-то страдает от неразделенной любви? Это слишком жестоко, что есть такая штука, как невзаимность. Если бы люди любили друг друга всегда взаимно, то мир стал бы в тысячи раз прекраснее. — Это больше походит на что-то утопическое, Тэхен. Люди не могут всегда влюбляться взаимно. Если бы не было душевных трагедий, то не было бы и столько прекрасных творений искусств. Во многих случаях именно горе толкало деятелей на создание своих шедевров. Тэхен нахмурился, но лишь на мгновение. Он остановился, уперся руками в бока и посмотрел на Юнги, как на несмышленого малыша. — Господин Юнги, вы так пессимистичны, что у меня под ложечкой сосет. Юнги рассмеялся. Чисто и искренне. Он правда забавлялся рядом с этим пареньком, что смотрел на мир через розовые очки. А еще знал, что они разобьются стеклами внутрь. Но как же сильно было желание уберечь, освободить хоть кого-нибудь от удушающей боли и нездоровой тяги к саморазрушению. И только ближе к концу прогулки Юнги понял, что он сам лично поощрял эту тягу у Тэхена. Он позволял ему быть рядом, словно не замечал его восторженных и говорящих взглядов. Словно не он согласился провести с ним личное время, посветив обычным разговорам. Глупец. Эта мысль набатом била в голове. Услужливо предоставляла киноряд, где финал был один — неизбежное разочарование. И эта же мысль накладывала маленькие черные точки на нотные станы в голове. Пальцы в карманах дрожали и чесались от желания поскорее коснуться клавиш, и Юнги с радость бы отбрехался, унесся в закат, вернулся бы к себе и продолжил то, что начал позапрошлой ночью, если бы не воздушное воплощение нежности рядом. Это было чувство, которое вызывало взрыв эмоций. Оно проникало в самую глубину его души. Надежда разжигала пламя в крови, это чувство было сильнее, чем зависимость, сильнее, чем сам Юнги. Всем своим существом он тянулся к нему и внезапно снова ощутил свои дрожащие пальцы. Это чувство — неистовое желание творить. — Но, мне кажется, что ваш пессимизм оправдан, — улыбнулся Тэхен и подергал за рукав куртки композитора, выводя его из мыслей. — Давайте возвращаться. Мне пора домой. — Я.., — пробубнел Юнги. — Я проведу тебя. Идем. Под воодушевленные рассказы Тэхена Юнги вел его домой. Он не мог слушать, как студент рассказывал, что восхищался им так сильно, что внутренности сводило. Юнги с грустью осознавал, что Намджун был прав. Его музой случился влюбленный в жизнь парнишка, еще не испачканный ее отвратительными шутками. Тэхен жил в спокойном районе. В доме приятного цвета с большими окнами. Набирающаяся силы трава приятно зеленела, отливала желтизной под светом фонаря на тротуаре. Студент чуть смущенно сообщил, что они дошли, а после грустно добавил, что пора прощаться. Юнги не хотелось так сильно этого делать, как и хотелось. Он видел несвойственное Тэхену волнение и его переминания. — В чем дело? — спросил он, глядя на перебирающего подол кардигана студента. — Могу я обнять вас на прощание? И Юнги кивнул. Согласился так быстро, что сам опешил от своей реакции. Он вытащил руки из карманов и чуть развел их, предлагая Киму быстрее закончить с задуманным. Робко шагнув ближе, Тэхен обвил руками талию композитора и прижался. Мин сомкнул запястья за спиной студента, прижимая того поближе. От Тэхена пахло чем-то сладким и вишневым. Кардиган ласкал своей мягкостью, а волосы его щекотали щеку. Беззащитный и юный, хрупкий, словно птичка, Тэхен жался ближе, пытался вдохнуть поглубже, словно хотел запомнить все, что касалось этого момента, навсегда. А потом отступил, смущенно попрощался и убежал, а Мин, не выжидая больше, двинулся домой. Стоило двери закрыться, как Юнги рванул к инструменту, стягивая кожаную куртку на ходу и оставляя ее на полу. Он сел за пианино и потерял счет времени, окруженный маленькими сияющими звездочками, что так нагло похитил у Тэхена. Пальцы бегали по клавишам, чернила оставляли кривые ноты на наспех расчерченных станах. Он снова ограбил Намджуна, украл какой-то документ, который превратил в сумасшествие чистого вида, но точно такое же удовольствие бередило его ноющую душу — чистое и концентрированное. В перерыве Юнги спустился в круглосуточный и набрал чего-то крепкого. Он не смотрел на этикетки, лишь надеялся, что это утолит его нестерпимую жажду, заполнит дыру в груди. Глоток за глотком, нота за нотой, час за часом. Юнги сидел перед инструментом так долго, что тело затекло. Он проглотил последнюю каплю на дне бутылки, чувствуя подступающую тошноту, и вдруг его тело охватил жар. Капли пота стекали по его спине, он крепко сжал кулаки, пытаясь выиграть еще немного времени прежде, чем сознание отключится. Он оставил обрывки листов у инструмента, поднялся и пошатнулся. Юнги испытывал трудности с дыханием. Его легкие работали на пределе возможностей, а желудок сжимался. Он пытался сделать вдох, но его руки дрожали, и ему сложно было стоять. Когда Мин повернулся, чтобы направиться в спальню, комната начала вращаться быстрее, и перед глазами появились розовые и фиолетовые пятна. Его ноги слабели. По стенам Юнги добрался до постели, мертвым грузом падая на нее. Он засыпал, видя мягкий образ студента под собственную композицию. И утром, превозмогая слабость в теле, он исчез в ванной комнате. Густой пар наполнил помещение, и зеркало запотело. Юнги держал лейку в руке и смотрел на капли воды, стекающие по его коже. Казалось, будто он был одет в костюм из воды. Юнги ощущал себя в ловушке. Он тяжело дышал, опускаясь на пол. Ему было очень жарко, и совсем не хотелось одеваться. Он сидел на кафеле, обхватив голову руками. Его длинные волосы тяжелыми прядями спадали на лицо, пропуская потоки воды сквозь себя. Тревога вызывала дискомфорт в животе. Юнги было сложно подняться с пола в ванной, ноги и руки плохо слушались. Чтобы обрести устойчивость, ему потребовалось некоторое время. Эта слабость расстраивала его. А еще Юнги ужасно злился на себя. На себя, свою жизнь, свою слабость. Ему было стыдно от своего образа существования перед студентом. И неожиданно он вспомнил о Тэхене. Его карие глаза казались композитору бездонными, а объятия самыми нежными и теплыми. В изнеможении Юнги заставил привести себя в порядок, чтобы не предстать перед Намджуном в тяжелом похмелье. Юнги нашел друга за столом в кухне. Он сидел перед книгой, пил кофе и блаженно улыбался. Мин медленно прошаркал к кофеварке, которую Намджун притащил на днях, налил себе полную чашку и пригубил. Нос сморщился, потому что кофе без коньяка — та еще дрянь. — Как спалось? — подал голос Намджун, снимая очки. — Неспокойно, — сказал ему Юнги. И это была правда, просто неполная. — Ты там такой бардак развел, — показал Ким пальцем на стену, за которой была гостиная. — Я ничего не трогал. — Да, спасибо, — пробубнил Юнги и снова отхлебнул. — Я закончил с той композицией. — Да? Поздравляю. И от хитринки в голосе друга Юнги будто резко проснулся, судорожно открыл глаза и почувствовал нехватку воздуха. Он сделал резкий вдох и начал кашлять из-за переизбытка кислорода. Его тело наклонилось вперед, грудь принялась вздыматься, а руки уперлись в столешницу. Голова пронизывалась болью. Юнги охватил дезориентирующий поток эмоций. В первый раз он поверил. Поверил в слова Намджуна, согласился с его предположением. Теперь отрицать не было смысла. — Я как будто попал в поток вселенной, слился с ее вибрациями. Это было… Необычно. — Ха, — фыркнул Намджун. — Я даже говорить ничего не буду. Моя теория подтвердилась сама собой. — Ты уже сказал, идиот, — зло прошипел Юнги, снова утопая в ненависти к себе и своих чертовых ощущениях, что стали ему неподвластны. Хотелось выпить и избавиться от этого стыда. — И скажу еще, что пьяница нахуй никому не упал, Юнги. На лбу Мина выступил холодный пот. По позвоночнику пробежались мурашки. — Потерявшийся, бросивший себя, — добивал Намджун. — Займись собой. Дай шанс если не себе, то хоть своим талантам. Пора сделать первый шаг из всего этого, — Ким обвел рукой пространство. — Протрезвей уже, черт возьми. И трезвыми глазами взгляни на свою жизнь, которая подкинула тебе кое-что интересное. — Пошел ты, — буркнул ему Юнги, покидая кухню. Ему хотелось хлопнуть дверью, чтобы выразить свой протест, удовлетворить бунтарского подростка внутри, но он, будучи взрослым тридцатипятилетним мужчиной, лишь цыкнул. Но отрицать, что в словах Намджуна был смысл, было глупо. Он знал, что тот был прав еще тогда, когда предлагал теорию проверить. Юнги и проверил, но не намеренно. Он поддался желанию Тэхена, чем и доказал самому себе, что этот парнишка зажигал в нем маленький огонек. И он потухал, стоило композитору сбежать и очутиться в одиночестве. Будучи полжизни в отношениях в женщиной, Юнги даже не мог удивляться своим позывам. Он словно принял все происходящее как должное, решив не терять время на никому не нужную панику и проработку принятия. Он избавил себя от чертового осознания своего дерьмового положения. А вся абсурдность ситуации заключалась в том, что он, взрослый мужчина, позволил студенту проявить к себе интерес и поощрил его. Все дни до следующего субботнего занятия Юнги провел в абсолютной трезвости, прокручивая мысли снова и снова. Он так сильно ждал встречи с Тэхеном, что почти упустил момент, когда внутри зажглось жгучее желание напиться, чтобы подавить волнение от первой встречи после своего осознания. Перед занятием Юнги зашел в магазин и все же купил себе маленькую фигурную бутылочку виски, которую положил во внутренний карман куртки. Он боролся с желанием залить ее содержимое в себя еще в пути, но решил, что сделает это в университете, если собственная жалость все же пересилит. Тэхен встречал его все в том же помещении. Он обернулся, и стоило ему заметить композитора, как на лице растянулась улыбка. Но заметить висящую до этого грусть Юнги успел. — Я ждал вас, — вскочил он и поклонился. — Ну, я пришел, — ответил Мин. А потом отвесил себе мысленную пощечину за глупый ответ. Юнги прошел к инструменту, снял куртку и бросил на стулья позади. Тэхен терпеливо ждал, пока композитор устроится рядом, а потом положил пальцы на клавиши и пробежался по ним, наполняя помещение и сердце Мина грустью. После этого он улыбнулся своей неповторимой улыбкой, которая делала его лицо мягче и придавала созвездиям в его глазах особенный блеск. — С тобой как будто не все в порядке, — заметил Юнги. — О, вы так думаете? — Наблюдаю, — Юнги пожал плечами, повторяя звучание нот Тэхена, но октавами выше. Тот выглядел как мальчишка, и Мин одернул себя, потому что именно таким Тэхен и был. — Так что же случилось? — Что-то не такое важное, чтобы придавать этому значение, — грустно хмыкнул Ким. Его слова привели Юнги в замешательство. На мгновение он вспомнил те долгие недели, которые провел в плену уныния, когда ненавидел себя за свою грусть и за то, что она вообще имела для него значение. — Если это тебя беспокоит, то, безусловно, это важно. — Вы меня удивляете все сильнее, господин Юнги, — хихикнул Тэхен, убирая светлые пряди, что упали на лоб. Юнги хотелось самому это сделать. А потом Ким встал и пошел к столу, что одиноко ютился в углу. Он взял стаканчик с написанными от руки пожеланиями и вручил его Мину. — Это бабл ти. Мой любимый. — Тогда тебе стоит выпить его самому. — Нет, он для вас. Я хочу, чтобы вы попробовали. — Если ты расскажешь мне о причине своей грусти, — улыбнулся Юнги, принимая стаканчик из рук. — Рассказывать нечего. Старый ворчун, что преподает историю музыки, обругал меня сегодня. Думаю, он простой гомофоб и не может смириться, что мне, открытому гею, слишком просто живется в этом мире. Откровение выбило почву из-под ног Юнги, зародило внутри чувства. Медленно, словно лес рук, тянущихся из множества могил, они формировались, разжигая пламя первобытного гнева, который он раньше никогда не испытывал. — И это все? — Нет. Не думаю, — Тэхен принялся теребить браслет из красивых розовых бусин. — Я задумался и, возможно, засмотрелся в окно, упуская его бубнеж. Мин чувствовал одновременно ярость и спокойствие, его пугала лишь мысль о том, что он мог сорваться в любой момент. Ненависть была настолько сильна, что могла сжечь неотесанного мудня заживо. — Он сказал, что я слишком легкомысленный, чтобы заниматься таким сложным делом, как музыка. — Вздор! — воскликнул Юнги. — Ты же творческий человек, а всем нам свойственны мысленные путешествия к обелискам своего таланта. И почему университет держит таких людей? Он, как никто другой, должен знать, что именно в мыслях зарождаются маленькие крохи большого шедевра. Тэхен смущенно рассматривал плюющегося гневом композитора, а Юнги не чувствовал ничего сильнее, чем желание защитить, оправдать своего студента. — Вы так же красиво говорите, как и играете. — Пиздеж, — вывалил Юнги и сразу осекся. Но эта реакция заставила Тэхена подавиться, закрыть лицо ладонями и рассмеяться так искренне и счастливо, что Мин не мог и воздухом насытиться, поглощенный прекрасным звуком его смеха. — Сыграете мне что-нибудь веселое? — спросил студен. — Хотя нет. Покажите мне страсть, господин Юнги, научите ее передавать. И Юнги тогда подумал, что само существование Тэхена передавало в мир страсть и ласку. Подумал, улыбнулся, поставил стаканчик на корпус и положил пальцы на клавиатуру. Он помнил кое-что, что так сильно нравилось ему, что когда-то зародило в нем любовь к инструменту. Юнги, глубоко вздохнув, начал исполнять Por una cabeza. Потому что сам оказался потерявшим голову. Губы Тэхена растягивались в блаженстве, как и веки прикрывались. Он опустился виском на подрагивающее плечо композитора, закрыл глаза и отдался мелодии. И звуки мира исказились и удалились для Юнги, словно его окунули в воду. Вокруг звучала лишь прекрасная композиция. Пламя в его голове погасло, сменяясь вселенским спокойствием и непоколебимой уверенностью. Он осознал, что должен был сделать, и понял, что ничто не сможет вернуть обратно его счастливые годы, но он точно сможет написать сонату своей жизни самостоятельно, вдохновляясь маленькой пташкой на своем плече.