Старый тарантас

      Небо было хмурым, в серых пёрышках облаков, и оно раскачивалось из стороны в сторону. Фе́рил недоверчиво прищурился и сообразил, что на самом деле движется телега, на которой его везут. Он устало прикрыл глаза, вспоминая…       …Закопчённый до черноты потолок, клубы едкого табачного дыма, с хрустом падающие на стол карты. Во рту горчит дешёвое вино, запястье жжёт спрятанный под манжетой козырь. Обычно во время игры Ферил спокоен, но сегодня его тревожит смутное предчувствие, хочется поскорее закончить кон и выйти на улицу освежиться. Лица противников горят от алчности и выпитого вина, значит, никто ничего не подозревает, и Ферил чуточку расслабляется.       — Господин, играйте честно! — раздаётся слева.       Ферил резко поворачивается, стараясь сохранить беспристрастное лицо. В сердце — крупица страха, в мыслях — одни ругательства.       — Давненько вас, шулера растакого, выслеживал, — продолжает горбоносый человек в истёртом мундире, и Ферил узнаёт служителя порядка. Вскакивает, кидается к дверям сквозь крики и улюлюканья. Кто-то бросается ему наперерез, валит на пол. Боль, заваруха, непонятно, кого бить и за что, рык вместо слов. Гул в ушах, боль в затылке, темнота в глазах, темнота везде…       …Ферил снова уставился на качающееся бледное небо, потянулся. Руки и ноги ныли, спину ломило. Ощущения были знакомые, но отдавались по-новому, будто что-то изменилось, будто тело стало чужим… или обновилось. Ферил приподнялся, оглядываясь по сторонам.       Его везли в открытом тарантасе. В углу застыла женщина лет тридцати с маленьким сыном, оба одетые в лохмотья, на задке устроились ещё два человека: древний старик в необычном сюртуке и долговязый парень, бормочущий что-то себе под нос. Лица попутчиков казались сонными, равнодушными, и Ферилу стало не по себе.       Он устроился напротив женщины, вытянул ноги и с наигранной бесшабашностью крикнул сидящему на облучке вознице:       — Куда едем?       Извозчик даже не обернулся, только плотнее закутался в чёрный плащ. А Ферил удивился тому, что сказал обыденные в общем-то слова не на родном языке, а на том, который, кажется, знал всю жизнь, но вспомнил лишь теперь.       — Он не ответит, — произнесла женщина на том же неведомом, но понятном языке. Голос у неё оказался писклявый.       — Да? — Ферил подмигнул ей. Нужда съела былую красоту попутчицы, но она была ещё ничего. — Надо для порядку узнать, куда этот пентюх нас везёт и сколько денег сдерёт.       Малец испуганно прижался к матери.       — У нас всё одно ни гроша… — шепнула женщина.       Ферил похлопал себя по бокам. Деньги исчезли, припрятанный нож тоже, и даже козырь пропал.       — Проклятье! — процедил он сквозь зубы. — Эй, извозчик, чтоб тебя! Ты меня обчистил?       Возница не ответил. Ферил привстал на шатких досках и увидел, кто вёз тарантас. Два серых козла, каждый ростом с ломовую лошадь. Затевать драку расхотелось, Ферил отполз в свой угол и затих. Голова отказывалась соображать.       Тарантас въехал в чахлый лес. Деревья выплывали из тумана, смыкали корявые ветви над дорогой, скрывали небо. Царила напряжённая тишина, лишь цокали копыта да скрипели колёса.       — Не припомню таких зарослей возле Дольни́ку, — пробормотал Ферил.       — Дольнику? — не поняла женщина.       — Ну да! Наверняка ж слышали! Игорные дома Дольнику гремят на весь мир!       — Ты, сынок, теперича далече от Дольнику своего, — вмешался одутловатый старик, видимо, мучимый водянкой. Пригладил окладистую бороду, и Ферилу некстати подумалось, что дед, если его отмыть и приодеть, станет похож на короля пик.       — Нас как пить дать везут в посмертные места, — продолжал старик. — У меня вот дома утречком сердце зашлось, ажно дыхание перехватило, прилёг я на лавку, а очухался уже тутоть. Потом энтот парнишка появился, он говорит, под лёд провалился. Он первый смекнул, что мы вроде как померли. И так напужался, молодой ещё, жить да жить, дела вершить. Бился он, бился в горячке, а толку!       Ферил фыркнул, скосился на заросли мокрого папоротника вдоль обочины. С ленцой подумал:        «Ясен день, дед умом повредился. Мы в тарантасе живые люди! Лес вокруг тоже обычный, мрачноватый, конечно, но это туман виноват, вон как всё окутал, не разобрать, кусты впереди или дикие звери?»       Старик меж тем разболтался:       — Сначала юнец горемычный причитал, дескать, не удосужился родным сказать, как любит их и уважает, забыл совсем семью, не навещал. Грехов наворотил, и не то што исправить, ажно помыслить о покаянии не успел. Ну, попричитал, поплакался, а опосля как засел здесь, так и сидит. Ей-ей, юродивый.       Парень из-под сальных косм глянул на Ферила, и тому стало не по себе. Неизвестно, чего ждать от умалишённых, они могут перерезать горло только потому, что физиономия собеседника не понравилось…       — Опосля, значится, баба с ребятёнком появились, прямо из воздуха, — продолжал старик как ни в чём не бывало. — Да и ты так же сюда попал. Не было тебя — и бац! — посередь тарантаса лежить!       — Вы тут все не в себе! — скривился Ферил. — Я настоящий, живой! Я не дух бестелесный!       Мальчишка захныкал, мать погладила его по голове, ласково зашептала что-то на ухо.       — Верно, — старик сиял от самодовольства. Или они выехали из леса, и стало светлее? — Тело своё мы, значится, ощущаем. Энто потому, што мучить можно только плоть, а голой душе не больно.       — Какие муки? — в горле у Ферила саднило, сердце колотилось.       — А ты решил, нас в рай везут? Вот, к примеру, юродивый, — старик кивнул на скрюченного парня, — разнесчастный да смирный, но ты энтим не обманывайся! Покуда он в припадке бился, нагородил всякого. И как с дружинниками деревни грабил, и как над бабами измывался, и как дитяток резал, што твоих курей.       Тарантас подпрыгнул на кочке, женщина ойкнула, а Ферил прокусил щёку до крови. Дорога пошла вверх, взбираясь на макушку холма. Стемнело, будто сгустились сумерки, но ни луна, ни солнце на небе по-прежнему не показывались. Ферил задумался, не сошёл ли он с ума? Нет, скорее спит и видит кошмар…       — А бабёнка энта обиталась в доме для утех, — старик оттёр слюну с бороды. — Небось, от грязи своей паскудной и померла, такие долго не живут. Ей годков-то, поди, меньше двух десятков, а так глянешь — зрелая бабища. А на ублюдка полюбуйся, большой уж бутуз, во сколько она его прижила?       — Не я судьбу выбирала, — тихо откликнулась женщина. — И с сыном мы погибли, когда земля трястись начала́.       — Не ты выбирала! — старик засмеялся в кулак. — Неча на судьбу пенять! Коли нужда заела, можно было б шить, али стирать, али улицы убирать.       Ферил обхватил голову руками. Старый хрыч-ханжа, шлюха с малолетним выродком, детоубийца… ладно, их определили к демонам на вечные муки, но Ферила-то почему? Что за бред, он не умер, этого не может быть! У кого теперь помощи искать, если все приятели да связи остались далеко? Знакомства — штука нужная и выгодная, но если пораскинуть мозгами, толку-то от них на том свете?       Тарантас стал забираться прямо в тёмное небо в крупинках блёклых звёзд. Козлы резво переступали копытами по воздуху. Ферил недоверчиво заморгал, а женщина едва слышно спросила:       — А вы как сюда попали, господин хороший?       — Заступился за честь дамы, а меня за это по башке грохнули, — вздохнул Ферил. Женщина ему наскучила. Он выглянул из тарантаса и посмотрел вниз. Холмистая равнина сменилась взгорьем, в распадке лежал подмигивающий окошками город в обрамлении ёлочек в снегу. Ферил вспомнил деревеньку неподалёку от Дольнику, где он устроил тайник на заднем дворе старьёвщика. Знал бы заранее, прокутил бы сбережения до последней монетки, всё равно их сюда не заберёшь. По закону подлости на тот свет можно взять лишь духовные богатства…       — Нас везут козлы, — промямлил вдруг парень. — Скрежещущий Зубами и Скрипящий Зубами. Но не Вальхаллу, нет…       Тарантас покатился под уклон, ветер засвистел в ушах, небо просветлело.       — В рай и ад одна дорога ведёт, только врата разные, — завелась женщина.       — Не слыхал такого, — отозвался старик.       — Из разных мы земель, разных вер.       — Да ты, как я погляжу, набожная?       — Да! — с вызовом крикнула она, сжимая худые плечи ребёнка. — Пусть вас везут в ад, но сына безгрешного в рай!       — Грехи родителей переходят детям. Дети за родителей расплачиваются, — буркнул помешанный парень и замолк.       — Ты шибко умный, что ли? — огрызнулся Ферил. Этот идиот раздражал его всё сильнее. — Или хочешь свои злодеяния на потомков спихнуть и жить припеваючи? А может, локти кусаешь, что не успел никакой девке мальца заделать?       — Чушь он городит, чушь, — поддержал старик. — Я только одного уразуметь не могу. Младенец помирает, так сразу в рай летит. А я прожил долгий век, страдал, болел, жену и сноху схоронил. Ну, грешил, а кто из нас святой? Так ведь нуждой-то многое искупил! Но там, — он ткнул крючковатым пальцем в небеса, — надо мною судить будут, куда отправить, может, и в преисподнюю сошлют. Энто што ж, я для высших сил бесполезнее не страдавшего младенца?       Подбородок женщины задрожал:       — Прикажешь моего сыночка в ад отправить, потому что он горя не хлебнул? Пусть там помучается, раз в жизни не успел, да?       — Я хочу, штоб по справедливости! На земле её нет, нешто и в небесах не найдётся?       Ферил покачал головой. Кровь потихоньку вскипала от бессмысленной ярости, но на ком и за что выместить злобу, он не знал.       — В гробу я видал твою справедливость! — прикрикнул Ферил на старика. — Страдал он, праведник! Жену и сноху, похоже, поедом ел и сам в землю загнал, и много ещё чего наворотил, и при этом добром прикрывался. Знаем мы таких словоблудов, они лучше всех всё знают, направо и налево судят, а внутри — хорошо бы пустота, а чаще гнильё одно! Ворчишь, ворчишь, в печёнках уже сидишь!       — Ты, мил человек…       — Иди к демонам! — Ферил так глянул на старика, что тот прикусил язык.       — Спасибо… — пролепетала женщина. Ферил раздражённо отвернулся.       Тарантас со скрипом опустился на землю, днище заходило ходуном, грозясь развалиться на первой колдобине. Откуда-то пролился бледный свет, словно ночь разошлась утренними сумерками. Мимо проплывала гладкая равнина, ни былинки, ни травинки, лишь пыль вилась клубами. Медленно, очень медленно Ферил смирялся с тем, что он умер. Это последний предел, конец. Жизни больше не будет, а будут такие же обрыднувшие рожи, как у его попутчиков, а может, огонь и демоны-мучители…       — Надо верить, надо обязательно верить, — вздохнула женщина и одёрнула рваную рубашонку сына. — И держаться друг друга, раз уж мы все тут. Осознать свою вину и покаяться, от души! И тогда нас пустят в рай! Даже убийц прощают!       — Никогда энтого не пойму! — снова забрюзжал старик. — Убийцу, значится, в рай пригласить могут, если покаяться на смертном одре успел, а жертву его в преисподнюю отправят, видите ли, она на чуток меньше верила! И помолиться не успела.       Парень вцепился пятернёй в нечёсаные космы и замычал. Попутчики снова затихли. Время остановилось, всё замерло в ожидании, громыхали копыта козлов, не оборачивался возница, словно он был частью тарантаса.        «Держаться друг друга… — усмехнулся про себя Ферил. — А какая мне с того выгода? Что я делаю среди этих отбросов? Ну, жулик я, но поблагороднее этих! Никого не резал, добродетелью не прикрывался и сам себе не врал, тело своё подавно не продавал…»       Неужели он больше не увидит городов? Не будет азарта, вина, женщин? Эх, если бы он вернулся! Как бы он берёг каждый миг жизни, сколько бы всего сделал! В первую очередь отомстил тому горбоносому служителю порядка!        «Его бы сюда! Почему эта сволочь будет жить, а я — нет?»       И прорвалась плотина его спокойствия. С криком Ферил бросился на извозчика, желая притушить, убить, повернуть тарантас назад, к жизни…       Нещадная сила отбросила его обратно, на рассохшееся днище. Возница обернулся. Капюшон скрывал его лицо, но над застёжкой плаща красовался длинный вороний клюв. Ферил онемел от ужаса.       — Кто посмел? — спросил извозчик, разрывая безмолвие и натянутые струны нервов. Его каркающий голос эхом разнёсся по долине.       Попутчики молчали.       — Кто? — повторил возница, из-под складок плаща показался кнут.       Ферил дрожал, зная, что с минуты на минуту его выдадут свои же. Чёрный страх когтями сжал сердце.       — Это он, — пролепетал Ферил, с трудом выталкивая звуки из пересохшего горла, и указал на сумасшедшего парня.       Свистнул кнут, запахло палёным. Помешанный завизжал, с его рассечённой щеки отваливалось обуглившееся мясо.       — Моя благодарность тебе, — возница кивнул Ферилу, отвернулся, и тарантас, заваливаясь на бок, покатил дальше.       Помешанный спрятал лицо в ладонях и затрясся, как в лихорадке. Старик старался не встречаться взглядом с Ферилом, женщина унимала разревевшегося сына. Седая равнина казалась бескрайней, и впереди притаилась неизвестность, а ничто не разъедает душу хуже неизвестности…       — Заткни его! — не выдержал Ферил детского плача. Женщина не ответила, только украдкой утёрла слезу.       Когда измученные путники уже не могли ни бояться, ни печалиться, впереди показались отвесные скалы, у подножия которых ютился город. Тарантас подъехал к воротам, украшенным резьбой — когтистыми демонами, извивающимися в языках пламени. Рядом ждал широкоплечий мужчина в белом плаще.       — Ошибка вышла, — высоким голосом произнёс встречающий. Глаза у него оказались ясные, лучистые, каких не бывает у людей. — Должно быть четыре души по четырём углам. Один попал в тарантас случайно.       Женщина заголосила в исступлении, спрыгнула на землю, протянула на вытянутых руках перепуганного ребёнка:       — Он чистая душа, он мал совсем, его спасите!        «Знаем мы этих невинных младенцев, что по улицам шастают, — подумал Ферил безо всякого злорадства. — Прирежут за кошелёк и даже не моргнут!»       Извозчик кивнул на Ферила:       — Он не спорил, раздоров не вносил. Моя благодарность — ему.       Встречающий нахмурился:       — Козырь-плут, считаешь ли себя достойным?       Каждый из тарантаса посчитал бы достойным себя, но Ферил их опередил:       — Да. Чего уж скромничать-то…       Мужчина в белом плаще улыбнулся и жестом поманил Ферила на тропинку, что начиналась у ворот и уводила в горы. Мелкие камешки шуршали под ногами, и где-то вдали кричали хищные птицы…       Усталый Ферил двинулся за провожатым по тропке, прорубленной в скалах, цепляясь за камни, обдирая ладони в кровь, но всё равно самодовольно улыбаясь. Ради будущего блаженства можно и потерпеть. Через час они взошли на вершину горы, плоскую, будто кто-то срезал её ножом. Падали редкие снежинки, шумела зелёная роща, из которой вытекал ручей и через двадцать шагов мелким водопадом срывался вниз. Ферил остановился у обрыва, откуда открывался вид на оставленную равнину и тёмный город. Старый тарантас, ловушка душ, как раз въезжал в распахнутые ворота, за которыми горели окна борделей, у трактиров шли весёлые попойки, на улицах дрались, на площадях разыгрывали похабные пьесы.       — На этой вершине будешь жить, — сказал проводник.       И тогда Ферил понял, как жестоко его обманули. Ему захотелось крикнуть: «Верните меня в чёрный город, там моё место!» — но под гнётом чужой воли он начал забывать прежнюю жизнь, стремления и убеждения, даже собственное имя.       — Будешь зваться Отшельником, — произнёс проводник.       Отшельник благодарно склонил голову. Ему предстояло жить в уединении, познавая свою душу. Он снова посмотрел на чёрный город и заметил, что через восемь мрачных кварталов начинаются сады, мраморные портики и фонтаны, блестящие в свете восходящего солнца.