el mundo nos quiere

пуговицы мелькают короткими бликами в свете ламп на развевающейся рубашке. движения хаотичны, но ноги отбивают бешеный ритм сродни чечетки, руки извиваются меж движений разгоряченных тел, воздух вокруг дрожит и прыгает в такт. глаза горят, и кажется, что слышится учащенное дыхание из открытых ртов – но на самом деле слышится только громкая звеняще-стучащая музыка, смех и шум разговоров на фоне. группа людей танцует на импровизированном танцполе – небольшая площадка для двух-трех машин перед крупным гаражом в ночных трущобах. айзава понятия не имеет, что они здесь забыли, но он никогда не мог подумать, что даби будет беспечно станцовывать ноги с бедняками. плеча касается осторожная рука. айзава оборачивается: хозяин гаража, рослый смуглый мужчина с резко выделяющейся седой щетиной, протягивает ему сигару. — вот, держите. мы их понемногу делаем, мэр наш крупные плантации табака, сами понимаете, не позволяет, но сигары, я вас заверяю, отменные. — что ж, с ромом вы не обманули, так что охотно верю. айзава невольно усмехается в ответ на заразительный смех мужчины. это очень непривычно: все вокруг слишком свободные и счастливые. словно не видят окружающего мира. словно ему не принадлежат. шота не считает себя снобом, но понимает, что даже на что-то отдаленно похожее он не запрограммирован. он оглядывается и поджигает тяжелую сигару. рот сразу же заполняется горько-сладким дымом. если присмотреться, то можно заметить, что проводка в гараже иногда немного искрит, но никому до этого нет дела: сегодня в гетто какой-то местный праздник, и зажиточные нищие могут позволить себе большие затраты на электричество сегодня. дети хозяина развесили по потолку и стенам гирлянды, а жена приготовила на всех. айзаве с даби тоже досталось; айзава все еще плохо понимает, как даби с этой семьей сошелся буквально за несколько дней, но если сначала шота чувствовал себя немного не в своей тарелке, то ближе к ночи они с главой семьи, сами того не замечая, разговорились. шота поднял голову и посмотрел на даби. его черты резким контрастом выделялись в мягком желтом свете, но смазывались быстротой движений. под очередную песню он закручивает в танце миловидную девчушку лет 17 с круглым лицом и сбившимся дыханием. даби смеётся. впрочем, не так уж и удивительно, что он с ними сошелся. он со всем сразу сошелся. как раз он на всё это был запрограммирован – буэнос-айрес в нем с первого же дня задышал жизнью. без всяких проблем даби ужился на твердых койках и соломенных бунгало, перенёс липкую жару, не обгорая, и пил апельсиновый сок, представляя вместо него любимую текилу санрайз. природный пофигизм позволял брать даби от этого города всё: сам на людей он не нарывался, но невольно знакомился с музыкантами, моряками, барменами, танцовщицами, хиппи; он полюбил ананасы и ел их до крови на языке; он показывал айзаве живописные красивейшие улочки, на которые, по большей части, натыкался случайно; он постоянно таскал айзаву на пляж и совершенно безуспешно пытался научиться кататься на доске – милые шумные девочки все равно липли к нему, как к мухоловке, а он все равно возвращался в тень, к шоте, и охлаждал его холодными от воды руками. а шота учился отдыхать, забывая об обычной жизни, оставленной в другой стране, и получать удовольствие от того, что окружало его здесь и сейчас. в особенности, от даби. буэнос-айрес похож на их отношения. как они начались когда-то – спонтанно, с конфликта, с огня, с разборок – так потом и продолжились ярко, шумно, с противоречиями и контрастами. сложно было вообще представить такого, как даби рядом с таким, как айзава – но у первого, видимо, хватало настырности, а у второго – терпения, и в редких случаях их связь? отношения? времяпровождение? – можно было назвать комфортным. в остальное время – нельзя было. но можно было охарактеризовать как что-то безумное, необузданное, неожиданное, порой веселое, порой острое и до жгучего классное. как буэнос-айрес. — знаешь, слава богу, ты не из тех, кто про себя ноет, что, мол, 'со мной отдыхать ужасно, он скоро от скуки свалит от меня', и всё такое. — а я не такой? — не, не такой. с тобой наоборот самый кайф. спокойно, тихо. — эдакое пристанище от шумного веселого времяпровождения. — ну вот, началось. пошли на пляж? — в полдвенадцатого ночи? — ну да. у нас ещё коктейли в мини-баре остались. там сейчас красиво, факелы у бунгало горят, вот это всё. луна, романтика. покурить можно. айзава вздыхает и смотрит на даби. лицо у него обычное, расслабленное, с мягкой ухмылкой, только глаза сощурены чуть сильнее – это он так просит, айзава знает. — ну, пошли. ещё шота знает, что у даби силы не кончаются никогда, но сам он был уверен, что после такого дня свалится на кровать без задних ног. даби утащил его на карнавал – оказывается, здесь они тоже проходили, и с завидной регулярностью. в толпе айзава увидел столько цветов, сколько, по его скромному кругозору, не существовало в природе. толпы людей, шумные, яркие, с музыкой, с танцами; кожа девушек была золотой, перья костюмов – яркие, как огонь, музыка лилась словно из самого воздуха, и все люди вокруг веселились так, словно это был их самый счастливый день в жизни. может, оно так и было: айзава уже понял, что здесь таких много. вечером даби бессовестно выпросил у какого-то продавца какой-то рыночной лавочки пару спелых манго – фрукты на местном базаре и так стоили копейки, но даби почему-то приходил в восторг от того, насколько щедрыми были все вокруг. в их общее оправдание айзава купил большую баклажку местного рома у какой-то другой доброй полной женщины на том же рынке: женщина уверяла, что муж ее делает ром отменный. айзава был не требователен. и вот даби – пьяный, весёлый, горящий – зовёт уставшего айзаву на пляж. а айзава, конечно, соглашается. — клянусь, к концу отпуска я научусь сёрфить! накоплю на доску и буду продолжать дома. — а как же твой грандиозный план спустить все сбережения на местные ананасы? — да нас в самолёт с такими запасами не пропустят, сколько здесь этих ананасов купить можно. тем более я чую, что скоро всё-таки их переем. хотя вот в том баре недалеко от центра, в котором мы позавчера были – там такая пина колада, всю жизнь бы пил! шота смеётся. его смех смешивается с морским бризом и уносится куда-то далеко в море. да, в местных барах получались удивительно вкусные коктейли. или они с даби просто не были ценителями. что у айзавы действительно уже получилось – это забыть обо всем. он уже не помнил, какой был день недели и что осталось где-то дома; какая-то работа, какие-то дела – это все даже не то, чтобы не имело значения, просто словно действительно осталось где-то слишком далеко, чтобы это рассмотреть. под конец каждого дня у айзавы не оставалось физических сил, чтобы думать. да и моральных тоже: в буэнос-айресе айзава снова научился удивляться. открытым людям, беспричинным танцам, радости, беззаботности – оказалось, здесь всё это действительно было естественно. так как они остановились в бунгало где-то у черта на куличиках, то и пляж неподалеку был крохотный, и людей почти не было. правда, даби это не волнует и так, но он знает, что шоте так спокойнее. половину остатков в бутылке они допивают по пути, и айзава очень надеется, что даби не опрокинет его сразу же на пляже и не полезет целоваться – и даби, конечно, именно так и делает. к липкой от солёной воды и дневной жары коже липнет тонкая рубашка и песок, губы у даби сладкие от мангового сока, которым он разводил ром, а сам он – горячий и настырный, и смеётся, когда айзава переворачивает его на спину, и в его волосах отражаются дальние огоньки факелов у бунгало. так, как айзава и представлял. потом они ещё долго целуются и барахтаются в песке, потом айзава всё-таки останавливает даби – ну не прямо же на пляже, в самом деле – и тот легко соглашается и тащит его в воду, потом они плавают, целуются ещё, потом они всё-таки добираются до своего бунгало, но там оказывается, что у них ещё осталось какое-то количество местного рома – того, который горьковато-шоколадный и терпкий – и потом с остатками этого рома они встречают рассвет. даби много. буэнос-айреса – ещё больше. айзава чувствует жизнь.